Благородный кипарис и жемчужное море

— Ичиро, ты знаешь же, что тебе не обязательно сопровождать меня? — прозвучал взволнованный мужской бас с прерывистым дыханием, — Ты можешь быть убит. Это уже не шутки! — Я знаю, Ваше превосходительство, но тем не менее я уже принял решение, — шоколадные уши стояли на стороже, а белёсый кончик хвоста вилял из стороны в сторону. Его голос, тем не менее, был холодным как сталь. — Скорее я заставлю тебя уплыть до встречи, Кайсей, нежели поменяю своё решение, — его взгляд был устремлён прямо на собеседника. — Вернись на Ватацуми. У тебя ещё вся жизнь впереди и она не стоит такого риска… — Если я вернусь, то кем я буду? Трусом? Обманщиком? — повышая тон, говорил жрец, — Я обещал людям узнать правду… — И ты уже её знаешь, — прервал его ину, — Хоть и не до конца. Пойми, ты — оплот твёрдости нашего народа. — его руки крепко схватили паренька за плечи, желая достучаться до голоса разума, не ослеплённого максимализмом идеалиста. — Именно поэтому я и должен закончить всё начатое, чтобы дать им хотя бы правду, потому что всех детей я уже не верну. — его взгляд помрачнел и опустился вниз на этих словах, а руки Ичиро разжались. Кайсей развернулся спиной и сделал два шага в сторону окна на дальней стене. — Ичиро, я прошу тебя как друг, не сопровождай меня. У тебя всё-таки есть братья и сёстры, родители. В этот раз, пожалуйста, стань эгоистом. Не ставь на кон свою жизнь. — Своего решения я не изменю, ваше Превосходительство. — поклон и строгость в голосе мужчины значила, что он будет неприступен до конца, даже если ему прикажут. — Я за Вами и в огонь, и в воду, — тяжёлый выдох, — Но как подчинённый я могу лишь попросить Вас оставить эту затею. Подумайте о своей матери, сестре и Цуюко, — Ичиро был в курсе отношений молодого господина Сангономии и знал больше даже, чем мать молодого парня, — Особенно о ней… — он хотел было продолжить, но осёкся, тяжело выдохнув, — «В кого ж ты такой упрямый, как угорь на удочке?» — подумал он. — Но тем не менее, я надеюсь, Вы всё же надёжно спрятали оригиналы доказательств и оставили чёткие инструкции, если всё пойдёт по наихудшему сценарию. — Да, — печально ответил молодой человек, — Хотя я надеюсь, что она не захочет разбираться в этом деле или же не найдёт письмо. Пусть она живёт в относительно безопасном неведении, нежели чем в суровой и опасной правде.       Из окна послышался тихий шелест травы и скрип от сломанных под весом веток, словно их разговор кто-то подслушивал. Оба мужчины не могли не заметить такой выделяющийся звук. Нос ину смог учуять запах человека, который издал эти шорохи, но он не был уверен, стоит ли ему упоминать виновника. Кайсей обернулся, вопросительно глядя на второго присутствующего в комнате, однако его армейская выдержка не выдала его знания.       Она отбежала к ближайшему клёну, что были нередким деревом на Рито, в попытке успокоиться от услышанного. Она давно перестала верить в чудеса, но и слышать реальность возможного исхода не было чем-то обыденным. «Он умрёт?» — больше не вопросом, а удтверждением крутилось у девушки в голове, которая пыталась совладать с нахлынувшими чувствами. На красиво расшитом изнутри рукаве виднелись мокрые пятна от падающих слёз, которых становилось всё больше. Спина молодой жрицы начала сползать по стволу клёна до тех пор, пока сама она не оказалась на корточках, пряча в рукавах лицо. Так продолжалось некоторое время, пока её головы не дотронулась крепкая мужская рука, а подняв взгляд она увидела и его обладателя, чей тёмный хвост с белым кончиком был опущен. Он лишь горько улыбнулся ей, безмолвно спрашивая разрешения присоединиться.       Это была тяжёлая тишина, одна на двоих. Возможно, они оба ошибаются и всё произойдёт более чем мирно, но нутро подсказывало, что всё происходящее ловушка. Если наследника воли Оробаши было не отговорить, то лучший друг имел свободу отказаться от этого испытания удачи. Почему он не спасается сам? Ответ очевиден: он дал клятву быть подле него в самые прекрасные и в самые ужасные моменты его жизни. — Если у тебя не получится отговорить его, — он смотрел куда-то впустоту меж опадающих алых листьев, — Пожалуйста, присмотри за госпожой и Мими. — А твоя семья? — Я не буду взваливать на тебя большую ношу, но если сможешь, то буду благодарен и буду служить тебе в следующей жизни. — он повернулся к ней, печально улыбаясь, — И ещё кое что, — он достал сложенный пополам лист бумаги, — Передай этот рисунок им…       Цуюко проснулась в холодном поту. По её щеке скользила слеза. Эти воспоминания… Они причиняли ничего, кроме боли. Боли, которую не осознать никому другому, кроме неё. Это была и боль утраты, и боль сожаления, и боль любви — всё то, что после было покрыто тонким льдом. Каждое мелкое воспоминание того дня отзывалось лезвием, остро режущим кожу на лоскуты, оставляя незаживающие раны. Их последняя встреча перед событиями в особняке запомнилась ей тремя вещами: приказом, солёным поцелуем и письмом. После убийства она не смогла найти в себе сил прочитать письмо, даже после того, как прошёл месяц, два, год… Даже ныне она не знала содержания, решив отпустить всё, но сейчас всё было иначе. Когда начали всплывать детали того времени, Цуюко полагала, что её всё это не затронет, что всё что было в ней уже давно потухло и смыло, но нет.       За окном стояла прякрасная летняя ночь, когда всё небо украшается мириадами звёзд, а морской бриз приятно перебирает волосы и создаёт музыку из лениво набегающих волн. Пытаясь не разбудить спящую рядом Цуми, жрица быстро достала из ящика письмо и направилась к библиотеке, где смогла зажечь свечу. Одинокий низкий стол, напоминавший котацу, являлся единственным освещённым местом, подле которого можно было читать. Здесь было тихо, темно. Во многих помещениях храма не было окон, так как само здание было частично в пещерах отвесных коралловых скал. Такое строительство хоть и было в целях удобства и безопасности, но давало некоторым вернувшимся из Тёмного моря после Горё Мацури ощущения жизни в Энканомии, где свет был величайшим даром.       Её тонкие пальцы держали помятый и видавший виды свёрток бумаги, на котором виднелась печать Сангономии. Послание было подобно тем, что обычно являются официальными бумагами, но не в этот раз. Глаза девушки начали медленно следовать по строчкам, но в уже мысленно она видела его: как он писал и как бы он говорил всё это тогда. Она могла почувствовать тот самый взгляд его бездонных глаз и ту улыбку, которая могла растопить и затопить всё, его слегка вьющиеся лунные волосы с небольшим персиковым отливом и сиренево-синими концами, завязанные лишь передними прядями в хвост.       «Когда ты прочтёшь это письмо, я уже буду вместе со своим отцом и предками.       Эта история для сёгуната будет лишь красивым фактом их мнимого превосходства и великолепию коррупции, о котором сведут лишь те, кто в нём замешан. Если моя жертва поможет когда-нибудь пролить свет на гниль внутри комиссии Тэнрё, особенно со стороны Куджо Такаюки и всех его махинаций, то значит она была не напрасна хотя бы потому, что дети Ватацуми завтра будут куда в большей безопасности, чем те, что ушли в эксперименты вчера. Безопасность жителей — это не просто мой долг, но моя воля, дарованная мне кровью от рождения.       Я не жалею о решении, но я чувствую себя виноватым в его последствиях, ибо они непременно окажутся бременем, незаживающим ожогом на душе. Я хотел бы быть с тобой каждый день хотя бы как раб, лишь бы улыбались глаза цвета сизого крыла. Я хотел бы провести остаток всей жизни провести подле тебя, чтобы после мы были похоронены в одной могиле, ведь без тебя ни рай, ни ад не имеют смысла. Я не хочу, чтобы ты была счастлива, наблюдая всю красоту сего мира.       Надеюсь, что ты найдёшь своё счастье после моего ухода. Я надеюсь, что смогу быть твоим мужем в следующей жизни, чтобы любить тебя всю без остатка, или хотя бы сыном, который почитает свою мать. Будь счастлива, дитя росы. Прощай, моя Цуюко…»       Бумага в некоторых местах была влажная от слёз, как и её ладонь. Хрупкие плечи содрагались при каждом вздохе и выдохе. Глаза были затуманены пеленой. Всё, что она пыталась забыть все эти годы, всплывало и саднило ещё сильнее. Неозвученные чувства к ней, к нему были теперь лишь горьким сожалением, жестокой правдой жизни, напоминанием о том, что важно а что нет.       На обороте письма была лишь строчка: «Всё, что может пригодится в кабинете между книгами по искусству и картографии».

***

      В храме Наруками как всегда было достаточно оживлённо: некоторые жрицы занимались уборкой территории, а другие — обслуживанием посетителей и внутренними делами. Такая возбуждённая обстановка была прямопараллельна глубинному спокойствию храма Сангономии, где не было столь большой суеты. Наверное ситуация внутри главных религиозных мест отчётливо могла показать различность менталитета народа двух островов.       В помещениях храма имелось достаточно большое количество комнат, служивших самым разным целям: жилые и бытовые комнаты для жриц, кабинеты некоторых издателей и иных помещений для издательского дома Яэ, комнаты для ритуалов и залы для общения тет-а-тет с некоторыми из посетителей. В одной из личных гостевых сейчас переговаривали два не самых последних жителя Инадзумы в обстановке полной приватности. Их разговор был не для лишних ушей, учитывая, что за одним из них могла вестись вполне себе серьёзная слежка. Конечно, никто не посмеет причинить вред фамильяру Наруками Огошо, но это не касалось её собеседника — молодого человека, которого многие не хотели бы видеть на его нынешнем посту.       По комнате разносился слегка терпкий запах чёрного чая с нотками вишни, который смешивался с почти сотлевшими благовониями. Вокруг лишь тишина, прерываемая лишь сторонними звуками в далеке и звоном колокольчиков у Гуджи Яэ, которая посматривала на гостя, ожидая его начала. Она не хотела начинать разговор сама, тем более, что таким образом ей удастся узнать гораздо больше, нежели в расспросах. — Гуджи Яэ, — начал молодой человек, пытаясь не показывать ни одной внутренней эмоции, — Вы же прекрасное знаете, что я пришёл сюда отнюдь не по делам комиссии Яширо. — Верно, — на её лице появилась хитрая улыбка, — Я знаю тебя, пожалуй, очень хорошо, хитрый лис Камисато, — она нарочито отпила из чашки глоток, а затем неспеша, — Это ведь связано с делом той хорошенькой жрицы с Ватацуми, — её уловки заставляли парня проявлять невиданную стойкость. — Так-то я должна сохранять нейтралитет, однако… — взгляд тёмно-голубых, как прозрачные воды в ночи, глаз тут же устремился на неё, — Я не могу знать, насколько моя информация будет полезна. Сначала, — она начинает свою игру, — мне нужны сведения с твоей стороны. — Незадолго до происшествия, — Аято решил действовать осторожно, но решительно, — я виделся с предыдущим Божественным жрецом, Сангономией Кайсеем. О чём мы разговаривали является контрактной тайной, поэтому даже вам, госпожа Яэ, — он сделал акцент голосом, вместе с тем поставив оба локтя на стол, а ладони, покрытые чёрными перчатками, скрестив одну на другой, — Но что я могу точно сказать — деяния бывшего главы комиссии Тэнрё не были связаны напрямую со всей комиссии. — Ты хочешь сказать, что не только клан Куджо, но были и заинтересованные с других кланов? — это её не удивило, но заставило хорошенько задуматься, — Насколько я располагаю данными, в то время на Ватацуми были воины сёгуната, а не их предшественники сопротивления, да и солдат ставили туда не местных зачастую. — Именно. — сейчас они оба разбирали уже сыгранную партию в сёги, — Есть два, не связанных между собой на первый взгляд, факта: первое — препирательства Сангономии по поводу похищения детей и девушек, а второе — причина и вид убийства Божественного жреца Ватацуми. — наконец молодой господин Камисато вздохнул, немного расслабившись, — Это и есть причина моего визита — найти эту взаимосвязь.       Яэ Мико, несмотря на свой характер и интересы, не только знала о прериях со стороны сёгуната, но также и со стороны Ватацуми. Какую же карту она могла раскрыть? В этом деле есть небольшая несостыковка, которая казалась абсурдной почти для всех. Она немного отвернулассь, поднесла ладонь к подбородку и задумалась. Жрица прекрасно осознавала, что Кокоми, ввиду своего юного возраста и несмотря на высокий интеллект, не свяжет эти два факта. Про Аято же она думала иначе — ему не хватает данных, а точнее одного лишь слуха, который не был столь популярен. Для самой Мико ситуация принимала весьма интересный поворот: сказать — значит лишиться нейтралитета, даже косвенно, промолчать — значит держать ситуацию в подвешенном состоянии и тогда не ясны последующие события.       Прошедшие столетия хоть и были словно пара мгновений, но одно наследница Кицуне Сайгу знала точно: кем бы себя не называли люди клана Сангономия, в них было что-то не человеческое, особенно их глаза — у всех божественных жрецов были идентичные глаза, которые различались лишь оттенком и глубиной цвета. Но было куда более интересное отличие: по рассказам своей предшественницы, жрецы часто достигали преклонного возраста гораздо позже, если не умирали в противостоянии или же от неизлечимой болезни. «Неужели те глупцы и в правду.?» — её осенило. Если она права, то чего добивался Куджо Такаюки и его последователи они явно не получили. — Аято, — она обернулась, не выдавая ни одним мускулом свои намерения, словно хитрая лиса, загоняющая жертву в капкан, — Напиши ей следующую фразу: «Что отличает Божественных жрецов от жителей Ватацуми, а жителей Ватацуми — от жителей Наруками?». Она всё поймёт, а вот ты… Если она расскажет тебе, значит узнаешь связь. — сказать, что мужчина удивился — ничего не сказать. Против его желания, глаза мужчины распахнулись. Мико же была более чем довольна такой реакцией, — Почти никто не знает о том, что жрицу Ватацуми и комиссара Яширо связывает нечто большее, чем просто дружеская переписка, не так ли? — О чём Вы, леди Гуджи? — он решил всеми силами скрыть то, о чём так риторически спрашивала кицуне. — Не прикидывайся дураком, — она легонько рассмеялась в своей привычной манере прикрывая лицо ладонью, — Я могу сказать даже больше, — она наклонилась через стол прямо к его уху, — Вы ведь уже вкусили тот самый плод? Или мой нос меня подводит? — жрица храма Наруками умела наводить если не страх, то неприятные ощущения. По его спине прошёлся холодок, а его немного дёрнуло после сказанного, — В любом случае, — жрица вернулась на свою исходную позицию, — будь внимателен, хитрый лис Камисато, — Один шаг и ты потеряешь что-то действительно ценное. — последние её слова напоминали предсказание, но далее её тон сменился на привычно-насмешливый, — Надеюсь, ты знаешь о мерах предосторожности?

***

      Ночь была одним из любимых времён для Кокоми в последнее время. Ночью она могла находится в тишине и далеке от всех насущных проблем острова, оставаясь с собой один на один и имея возможность погрузится в мир увлекательного чтива. Но больше чем чтение, её влёк бескрайний простор океанских вод, которые в штиль превращались в зелкало для безоблачного, полного мириад звёзд, неба. В такие моменты казалось, что море светится куда ярче, чем небо, а сама она лишь песчинка по сравнению с окружающим миром. Особенно после тихой и вечно спокойной глубины, всё вокруг представлялось лишь магией, моментом сна, от которого она вот-вот проснётся.       Она сидела за столом уже своего кабинета, в котором были и карта, и стеллажи с книгами, и подаренный каменный сад с бонсаем. Здесь было много от его прошлых владельцев, особенно от матери прошлого Божественного жреца, её тёти, которая была регентом долгие годы. И дело не было в каком-то особом ремонте или дизайне. Казалось, что та сильная женщина всё ещё была тут как вчера, будто бы и не уходила. Конечно, молодая наследница поменяла частично кабинет, но всё равно та комната хранила тёплые и не очень воспоминания о детстве и юношестве.       Сангономия писала письмо личного характера. Их переписка была для неё не просто глотком воздуха, каждое письмо, сколь не было оно малым или большим, имело свою историю и чувства. Их настроения отображались в каждой закарючке на листе чернилами, и в словах, что использовались. Это письмо, как и многие другие от неё, имело один из трёх ароматов, которые ничего не обозначали, но не в этот раз. Оно пахло теми самыми засушенными цветами сливы, как в ту ночь пахла горячая ванна.       «Мой дорогой Аято,       Я надеюсь, что у тебя всё прекрасно и рутинная работа комиссара тебя не слишком утомляет. Прошло уже немало дней с тех пор, как мы попрощались на берегу на рассвете, но каждый день, когда остаюсь одна, я всё равно возращаюсь мыслями в то время, где были только мы. Только ты можешь показать мне иные звёзды, став сам путеводным маяком. Я вспоминаю твой голос среди пения волн и трекота цикад, твои руки, которые, кажется, изучили каждый сантиметр моего тела, твои глаза, что могут улыбаться и говорить всё без слов, и мелкие морщинки вокруг них. Но больше всего мне нравится проводить с тобой время будь то обсуждение всего на свете или же молчание в твоих объятиях. За это всё — спасибо тебе.       Возвращаясь к вопросу из твоего последнего послания, я могу понять, что имела ввиду Гуджи Яэ, однако сообщать обо всём здесь — слишком опасно, ведь эта тайна куда опаснее, чем факт наших отношений. Думаю, ты сможешь до конца понять сам, но всё же я дам тебе кусок информации. Потомки жителей Энканомии имеют одну явно отличительную от жителей Наруками черту — мы не подверженны татаригами, хотя есть те, кто всё же может заразиться, но последствия напоминают простуду, от которой при правильном лечении и освящении, можно избавиться. Что же отличает меня от жителей Ватацуми? — Ответ ты и сам можешь отгадать, учитывая всю доступную информацию о Божественных жрецах Сангономии и то, что ты видел на моём теле.       Пусть звёзды освещают твой путь также ярко, как звезда севера морякам       Твоя Мими»