Обратная сторона

Кружит Земля, как в детстве карусель, А над Землёй кружат ветра потерь

      «С годами сердце черствеет», — говорил Вале пожилой судмедэксперт с вечно сползающими на кончик носа очками в роговой оправе, когда она проходила ещё только самую первую свою практику в судебно-медицинском морге, удивлялась, как он так спокойно реагирует на изуродованные тела совсем молоденьких девочек и твердила негромко, что у неё никогда не получится действовать настолько хладнокровно. «Все так говорят», — рассекал рукой воздух Феликс Елизарович, смотря на свежее тело, выложенное на прозекторский стол, так, словно оно было всегда, будто не хватали никогда эти искусанные в кровь губы воздух, не развивались на ветру русые кудряшки, не блестели жизнью изумрудные глаза.       Верить в такое развитие событий Антонова отказывалась, попросту заверяя себя, что работать нужно с холодной головой, все порывания пожалеть погибшего отделяя от вскрытия. «Я не могу его спасти, но я должна помочь отыскать убийцу», — повторяла она себе, и приступить к делу становилось куда легче.       По прошествию лет, когда за плечами оказались уже многие сотни вскрытых тел, когда повидала она уже столько всего, что кому-нибудь другому дурно станет от одного только представления, как же это было, делать свою работу стало куда спокойнее. Валя даже с опаской припоминать начала слова Феликса Елизаровича и думать, что и её сердце зачерствело… но новые тела как-то сами собой опровергали эту страшную мысль.       Валя чувствовала. И чувствует сейчас, не на всех «клиентов» своих попросту эмоции разбазаривая, не к каждому проникаясь, не каждого жалея. «Это правильно, Валюш. А то ведь и с ума сойти можно, если за каждого, как за родного переживать», — приобнимая за плечи заверил как-то её Майский, когда она, в слово за слово ушедшем от обсуждения дела разговоре, поделилась с ним своими переживаниями. «Вот когда свои у тебя на столе лежать будут, вот тогда и поплакать можно», — неудачно пошутил тогда майор, тут же получив острым локотком в бок, а сейчас его слова вдруг вспомнились Вале совершенно явственно.       Она уже минут десять, не меньше, стоит напротив каталки с водружённым на неё чёрным мешком, выставив лаборантов за дверь под предлогом сходить проветриться или кофейку выпить и не то что к подготовке к вскрытию приступить не спешит — даже на то, чтобы расстегнуть молнию не находит в себе сил. Когда напротив лежит как раз-таки свой, сердце буквально пронзает болью, показывая, что ни на йоту оно не зачерствело. А на глазах сами собой наворачиваются хрусталики слёз.       — Валентина Владимировна!       Тукаев буквально врывается в морг вслед за собственными словами, порывами втянутого с собой воздуха развеяв всего ненамного сконцентрированное напряжение. Взмыленный. Потрясённый. Собирающийся продолжить задуманное, но в миг растерявший всю скопившуюся внутри решительность. Он и сам не знает, что действует на него так: три чёрных мешка, в одном из которых лежит не какой-то сторонний человек, не попросту тот, чьё имя он слышал в разговорах да от общих знакомых, а тот, кого знал лично, с кем общался, смеялся, спорил едва ли не каждый день, с кем работал бок о бок, или повёрнутая к нему полубоком, неестественно осунувшаяся Антонова, словно опасливо поспешившая смахнуть сорвавшиеся с ресниц слезинки.       — Сколько тебе говорю, — качает она головой, как за спасательный круг хватаясь за слова Артёма и немного «отплывая» от эпицентра рвущих душу эмоций. Делает несколько шагов к компьютерному столу, из ящика вынимает пачку бумажных платочков, промакивает лицо, спиной развернувшись к так и стоящему почти что при входе товарищу. И только после всё же оборачивается, взглядом вот только вновь ухватываясь не за Артёма. — Перестань ты по отчеству обращаться. Давно уже не стажёр.       — Да всё ещё непривычно как-то.       — А женщине про возраст напоминать — неприлично, — ввинчивает Антонова, похлопывая ресницами словно маленькими веерами, куда-то подальше предательские слёзы отогнать призванными. — Ты вот мне о знакомстве нашем напоминаешь, и я считать начинаю, когда же это было и сколько лет прошло.       — Я ничего такого не подразумевал, — виновато отзывается Тукаев, пожимая плечами и невольно ловит себя на мысли, что взгляд его буквально сам собой всё возвращается и возвращается к одному из чёрных мешков, завезённых в морг. К тому самому, что почти что по самому центру помещения. К тому, возле которого стояла Антонова, пока он, Артём, не вторгся в морг. К тому, от которого она с трудом отводит глаза и на который снова и снова опускает пропитанный болью взгляд. — Буду исправляться, значит. Простите.       — Ладно тебе, — добродушно отмахивается от него Валя, просто не способная сердиться на него по-настоящему. — Ты чего вернулся-то? Забыл чего?       Она спрашивает всё с той же почти что материнской заботой, что Артём почувствовал ещё тогда, больше десятка лет назад, когда она отправляла его на обед, наставляя не делиться с Тихоновым даже если он будет смотреть жалобными глазами или грозиться повлиять на его стажёрские успехи, справлялась, не попал ли он в пробку, собравшуюся в двух улицах от здания ФЭС, уточняла, всё ли ему понятно и не нужно ли на практике показать что-нибудь сверх составленной программы, но вызвавшее вопросы в ходе университетской подготовки. Всё те же нотки в её голосе слышатся и сейчас, словно не прошло всех этих лет, будто перед ней вновь зелёный мальчишка, не повидавший ещё за свою карьеру всякого.       — Нет, не забыл, — машет он головой, не отводя от бывшей наставницы серьёзного взгляда. — Валентина Вл… Валентина, давайте я… Ромой займусь, — взглядом указав на каталку, не спрашивает даже, а решительно заявляет о своей хорошо обдуманной позиции Тукаев. — Я знаю, что вы прекрасный специалист и не капли не сомневаюсь, что безошибочно со всем справитесь. Но вам непросто, я понимаю это. Зачем терзать душу лишний раз?       — Он для тебя тоже не какой-то незнакомец.       — Мы куда меньше знакомы. Были, — добавляет он, не пряча печали где-то за ненужными масками безразличия и холодной отречённости. — И вы ведь сами учили, что нужно помогать ближним. Когда это действительно требуется. Разве мы с вами чужие друг другу люди?       В его глазах читается такая уверенность в правильности собственных слов, такая решительность, что Валя не видит никаких причин, чтобы спорить с его предложением, искать какие-то ошибки, переубеждать, отказываться от помощи. Когда-то она наверняка учила его этому, не могла не учить. Антонова кивает, одновременно Тукаеву и собственным не умолкающим в голове мыслям и уже в тысячный раз сминает в руке пропитанный солёными каплями платок.       — Хорошо. Давай ты займёшься. Я тогда пока с неудачливым грабителем разберусь, — заключает Антонова. Она делает несколько шагов в сторону распашных дверей, проветривающихся лаборантов намереваясь вернуть обратно, а по пути ещё и хорошенько умыться собираясь, замирает в нескольких десятках сантиметрах от возмужавшего «очень талантливого мальчика», поднимает на него глаза, практически тут же встретившись с его взглядом, и коротко, в единственном слове уместив множество путающихся в голове мыслей, подытоживает: — спасибо.

--

      Атмосфера в лаборатории ФЭС царит рабочая. Пытается, если уж говорить начистоту, быть именно такой, куда подальше отгоняя все мешающие сосредоточиться на таком непростом и при этом таком важном расследовании мысли, наполняемые скорбью, неверием и бог весть чем ещё, не поддающимся никакому вычленению из общего, совсем безрадостного вороха. Искры невесть откуда берущегося бессилия, что ли, то и дело проскальзывают всё же в воздухе, разрезая старательно выстраиваемую обстановку, расшатывая все её кирпичики — эксперты потирают ладонями виски, ругаются куда-то в пустоту, беспомощно замирают, как будто бы позабыв о схемах поиска так нужных делу зацепок.       С фотографий на экране компьютера улыбается Березин: вот он обнимает супругу, трепетно обхватывая ладонями её прилично округлившийся животик, на следующем кадре — целует, вот держит на руках ещё совсем крохотную дочку, перевязанную пышным розовым бантом, вот уже ведёт её в первый класс, наверняка где-то за кадром смахивая скупую мужскую слезу от осознания, что его малышка повзрослела, вот бегает с лохматым пёсиком за ярким мячом, блистая во все тридцать два, вот позирует с топором на фоне дровницы, не то для удобства, не то для лучшего кадра стянув с себя футболку…       Березин улыбается. Но перещёлкивающему кадры Андрею кажется, что глаза, смотрящие на него со снимков, померкли, словно в каком-то редакторе лишившись былого перелива красок, блеска жизни. Улыбка, застывшая в момент съёмки, потеряла всю свою яркость.       — Не верится, что это правда, — качает головой Холодов и, щёлкнув кнопкой, переключает вкладку, не находя в себе больше сил, чтобы смотреть на эти ещё несколько часов назад только порадовавшие бы фотографии.       Он по большому счёту ни к кому не обращается, не от кого не просит ответа, — попросту одну из назойливо крутящихся в голове мыслей у него так и не получается удержать на языке. Но брошенное вроде бы совершенно негромко долетает и до Игоря, неотрывно вглядывающегося в мелькающие на экране обрывки фраз, стоп-кадры, «дорожки» непрекращающихся загрузок, окна ввода и прочие рабочие составляющие, и до оперативников, едва только успевающих переступить порог лаборатории.       — Человек смертен — и это полбеды, — сумев как будто бы запрятать свой тяжёлый вздох, отзывается ему в ответ Маргарита. Голос её не звучит зловеще, но экспертам на миг чудится, что от слов Ритиных веет буквально ощущаемой прохладой. Совершенно загробной. — Иногда он внезапно смертен, вот в чём фокус.       — Рит, — взметнув на супругу взгляд, хмурится Данилов. — Давай без цинизма.       — А я чего? — пожимает она плечами, на которые так привычно какую-то минуту назад Стёпа накинул серебристый халат, парой лёгких движений разгладив лёгкие складки. — Все вопросы к несравненному Михаилу Афанасьевичу.       — Ты ещё скажи, что искать нам нужно Мессира со свитой, — теперь уже не отводя от супруги глаза, полным серьёзности тоном продолжает капитан, не отступая от ей же заданной темы. — А может, вообще никакого захвата заложников на самом деле не было, и в трёх трупах у нас в морге никакой вины стрелка нет? А всё из-то того, что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила, — не то спрашивает, не то утверждает он, прожигая как будто бы напарницу едва ли не насквозь.       У него нервы натягиваются как тонкие струны, и кажется ещё немного — и они со звоном лопнут, лишив капитана последнего равновесия. Последних невидимых нитей, на которых только и держится, не вырываясь наружу, весь его кружащий внутри вихрь эмоций. Новое дело злит своей несправедливостью, не способной уняться, когда вопрос касается не сторонних людей, давит повышенной ответственностью, где-то на подкорке выжигая до тошноты знакомое «дело чести», и словно бы терзает чем-то ещё. Чем-то, что Степан ещё и сам не успевает «нащупать», осознать в полной мере. Принять. И эти неведения выводят его ещё сильнее.       — И тебя ещё что-то в моём цинизме не устраивает, — метнув искры в его сторону, с недовольством бросает Рита. Чуть нервно одёргивает халат за ворот и, не собираясь градусов снижать в повисшем в воздухе напряжении, не отводит от избранника глаз.       Его взрывоопасность передаётся каким-то воздушно-капельным путём. Выборочно и от того куда более опасно.       — Я не говорил, что не устраивает.       — А мы вам не мешаем? — нахмурившись едва заметно и словно бы начальственного недовольства напустив в голос, спрашивает Шустов. Он поднимает на оперативников полный серьёзности взгляд, не заботясь о том, что каждый из них собирался бросить в ответ друг другу ещё парочкой колких фраз, и ничего, кроме как обратить на эксперта внимание им обоим не остаётся.       И Власова с Даниловым после этого внезапного влезания Игоря в их из нечего вспыхнувшую перепалку не взрываются окончательно, а напротив остывают, словно ушатом воды окаченные. Другими глазами друг на друга смотрят, как-то по собственному, без всяких слов и лишнего внимания, извиняясь, и уже сами спешат вернуться наконец к делу. Не российскую классику всё-таки собрались обсудить. И даже не уровень циничности друг друга.       — Мы особо не углублялись, — отмечает для начала Холодов, щёлкнув ещё парой клавиш и вновь развернувшись к собравшимся. — Не так это для дела важно. Пока во всяком случае. Так, последние созвоны посмотрели, частые переписки… И из всего выходит, что в кафе этом Рома не случайно оказался. То есть нет, не так, — нахмурив лоб, встряхивает он головой, в какие-то доли секунды осознав, что сморозил нечто, совершенно не имеющее ничего общего с реальностью. — Он не случайно оказался там вместе с этой девушкой.       — Андрюх, то, что они были любовниками, — прерывает его «вокруг да около» Маргарита, — мы поняли и без ваших минимальных углублений. Утро. Мужчина и девушка завтракают в кафе, со слов других посетителей — то и дело держатся за руки и милуются, по показаниям официанта — без особой системы, но регулярно посещают их заведение. Согласись, явно не просто столкнулись на улице, испачкав рубашку и новые туфли, и в знак примирения решили выпить по чашечке кофе.       — Я ему то же самое сказал, — вставляет свои пять копеек баллистик, вводя очередную комбинацию символов на клавиатуре. — Личность погибшей девушки удалось установить по номеру мобильного телефона, — в миг переключившись, Игорь продолжает уже по делу. — Это Яна Матвеевна Антонюк, двадцать четыре года. Сама она родом из Кингисеппа, но после школы поступила в столичный вуз и с тех пор проживала в Москве. Последние восемь месяцев снимала квартиру в квартале от кафе, где погибла. Выпускница юридического, — отмечает капитан, выводя студенческие фотографии со странички погибшей. — Последние три года работала в адвокатской компании.       — Родные у неё есть? Сообщили уже о случившемся?       — С официальным опознанием, боюсь, придётся немного повременить, — пожимая плечами, отзывается Шустов. — Все родные у Яны в Кингисеппе проживают. А Ленинградская область, как понимаешь, у нас не в часе езды. Пока билеты возьмут, пока до города доберутся… там ещё ребёнок-инвалид, младший брат погибшей. Так что, дополнительных трудностей не избежать. А сообщить… сообщить Николай Петрович должен. Не знаю правда успел уже, в перерыве между звонками Рогозиной, Султанова и вездесущих журналистов, или пока ещё нет.       Склонившейся к монитору Андрея Данилов, как кажется, и вовсе не слышит сообщений от баллистика, с головой поглощённый записями с камер наблюдения из злополучного кафе, и лишь только отрешённо кивает, не спеша хотя бы оглянуться. Рита же слушает доклад о первых результатах поиска куда внимательнее, а если и вглядывается в происходящее на экране, то только лишь в демонстрируемые Шустовым кадры и доступные электронные версии документов, как будто бы разгадку стрельбы надеясь в них разглядеть или хотя бы подсказку.       — «Удачно» Круглову время для исполнения обязанностей подвернулось, ничего не скажешь, — качает она головой, даже в малейших деталях представлять его «головную боль» не желая. Правильно всё-таки говорят, что руководящая должность — в какой-то степени проклятье, от которого непременно страдает и без того регулярно испытываемая на прочность нервная система. — Не говоря уже о том, что родителям Яны не позавидуешь.       — Потерявшим родных вообще завидовать сложно, — резонно отмечает Шустов. — Даже если это родные преступника. В конкретном случае о нём вот только и сожалеть некому, — качнув головой каким-то собственным мыслям, не озвученным вслух, добавляет баллистик.       — У нас есть личность погибшего захватчика? — с нотками удивления уточняет у Шустова Рита, чуть склонившись к развернувшемуся к монитору коллеге, и, получив от капитана согласный кивок, моментально хлопает того по плечу, не скрывая своего недовольства. — Так и чего ты молчишь?!       — Так вот же, — разводит он руками, поднимая на Власову совершенно безвинный взгляд, — говорю. Прогнали фото по соц.сетям — получили результат. Наш неудавшийся грабитель — Будков Александр. И горевать о нём некому, последней родственницей, которая фактически вырастила парня, бабка была, да и та пять лет как померла.       — Я сейчас расплачусь, — кривится Рита. — Адрес его у нас есть?       — Адрес есть, — вместо Игоря отзывается Холодов, привлекая к себе внимание теперь уже не только одного оперативника. Рита разворачивается к эксперту лицом, и тот, щёлкнув парой клавиш, выводит на экран несколько фотографий молодого мужчины, выглядящего так куда более свежо, чем там, лёжа в луже крови на полу неприметного столичного кафе. — Сейчас скину вам. А вот личности второго злодея у нас так и нет. На камерах внутри и рядом с кафе он был в маске, никаких особых примет в его силуэте нет, а на записях с отдалённых камер он не появился. Ну, или слишком хорошо затерялся. Вон, Стёпа подтвердит, — кивнув на ещё только минуту назад нависавшего над его плечом оперативника, добавляет Андрей.       Данилов кивает в знак подтверждения всего сказанного Андреем и основное своё внимание ожидаемо на Рите концентрирует, на какой-то миг задумавшейся о чём-то явно касающемся буквально с особой тяжестью навалившегося на них дела.       — Мы, конечно, ещё работаем, — продолжает между тем Холодов. — Но пока в переписках и созвонах нет ничего подозрительного и хотя бы отдалённо напоминающего подготовку к ограблению с захватом заложников. Друзей и подписок у Будкова целая куча, но нашего неуловимого стрелка обнаружить не удалось.       — Во всяком случае пока, — словно бы подкладывая соломки перед вполне ожидаемым падением, вставляет Игорь.       — Погнали тогда? — кивает в сторону выхода Степан, за какие-то несколько секунд успев и с отправленным Холодовым адресом свериться, и взгляд Власовой перехватить. Она едва заметно кивает, соглашаясь на его резонное предложение, но спустя какой-то миг, не успев даже задуматься о первом шаге по направлению к раздевалке, спохватывается, в один миг словно бы упархивающую мысль ухватив за хвост.       — Погоди, — откладывает казалось бы первостепенное в настоящий момент следственное действие Маргарита. — А Ольге Березиной сообщили уже? — спрашивает она, попеременно переводя взгляд с одного эксперта на другого. — Многое ей, конечно, узнать предстоит. Ещё и в её-то положении… — словно бы представив жену погибшего товарища буквально перед собой, вздохнув, покачивает головой капитан. В мыслях даже предположить не получается, насколько это выбивающая из привычной колеи серия новостей.       — Вот поэтому и не сообщили, — прерывая поток мыслей, отзывается Шустов и всего лишь на какие-то считанные мгновения поднимает на Власову взгляд. — Она с дочерью к родственникам в Калининград уехала. Мы посмотрели — на послезавтра у них обратные билеты. Как вернётся, так и сообщим обо всём. При личной встрече, — чуть тише добавляет баллистик, про себя отмечая, что ему самого от слова вовсе не хочется присутствовать при этом разговоре, не говоря уже о том, что сообщать Ольге всё случившееся лично. — Не по телефону же через полстраны о смерти, как оказалось, неверного мужа сообщать. Она с ребёнком, по большому счёту неизвестно где, второй — под сердцем… Плохо ещё со здоровьем станет, а мы в ответе. Не все же, Рит, такие непробиваемые, как ты.       Шустов бросает последнюю фразу совершенно беспечно, даже и не задумываясь о том, что «пробить» можно абсолютно каждого. Главное лишь только знать, какими рычагами воспользоваться и в каком моменте. Он устремляет внимание на экран, очередным промежуточным результатом умной программки отвлечённый, и не то что не видит, даже и не догадывается, что его слова искрами разлетаются где-то внутри «непробиваемой Власовой», осколками раздирая душу. Не замечает и Холодов, не отвлекающийся ни на что стороннее, а словно бы только и ждущий продолжения разговора.       Заметить, собственно, не может и никто вокруг, сквозь отточенное годами Ритино самообладание не в силах рассмотреть хоть какие-то сдерживаемые ею эмоции.       Один только Данилов всё понимает без слов, без её не перехватывающегося взгляда, без каких бы то ни было подсказок. Чувствует по каким-то изнутри исходящим вибрациям, все те разлетевшиеся осколками искры ощущая на расстоянии и внутри себя. Неотрывно смотрит на погрузившуюся в размышления супругу, как будто бы телепатически отвлечь от терзающих её мыслей старается и сдерживает себя лишь только в одном — в жгучем желании оказаться неумолимо близко, не смотря на всех вокруг прижимая Риту к себе.       — Давайте возникающие проблемы постепенно решать, — не то предлагает, не то заключает в совещании с самим же собой принятое Степан, обеспокоенный взгляд то и дело продолжая переводить на напарницу. — Сейчас: квартиру погибшего осматривать и всеми способами второго захватчика искать. Малейшие его следы. А с родными и опознаниями позже разберёмся. Когда будет с кем вопросы обсуждать. Рита, — сделав пару шагов и осторожно коснувшись локотка супруги, зовёт капитан. Она переводит на избранника взгляд, и только после этого он продолжает: — поехали?

--

      Если когда-нибудь у Стёпы решат спросить, сколько шкафов-тумбочек-полок-стеллажей расположилось в небольшой, казалось бы, квартире погибшего от пули «соратника» Будкова, он наверняка не сможет ответить. Он с точностью — пусть даже примерной, — уже и в ходе обыска отметить не сумеет, какой это по счёту мебельный гарнитур, внимательным взглядом осмотренный и профессиональными руками проверенный. Дверца едва слышно захлопывается, а капитан вновь остаётся ни с чем. Заставленная мебелью квартира никак не желает давать следствию хотя бы даже минимальные подсказки, каким был погибший товарищ, с кем он чаще всего общался и с кем замышлял ограбление, превратившееся в жестокий расстрел.       Квартира молчит, а вот Власова языка за зубами не прячет.       Едва только переступив порог осматриваемой напарником квартиры, Маргарита качает головой, что-то буквально не слышимое окружающим с недовольством бросая себе под нос, зоркий взгляд поднимает на участкового, на его счастье потратив на это какие-то доли секунды, пронёсшиеся для него, протоколом занятого, и того быстрее, с максимально напущенной в голос любезностью, спокойствием сдобренной, просачивается буквально сквозь застывших на пороге комнаты понятых и, оказавшись уже куда ближе прежнего к супругу, всё с теми же нотками негодования в голосе заявляет, обращаясь исключительно к одному нему:       — В следующий раз ты пойдёшь с людьми общаться. А то у нас к сотруднику в морге добавится сотрудник в следственном изоляторе.       — Это кто тебя довёл? — с заботой в голосе, но в то же время без крайней степени удивления спрашивает у неё Данилов, переведя на напарницу внимательный взгляд и на время опустив сканер отпечатков.       — Люди, — разводит она руками. Через миг проводит ладонью по волосам, словно бы таким макаром беря себя в руки, и уже чуть спокойнее продолжает: — ты представляешь, одна бабулечка, увидев меня, в миг забыла про плещущегося в луже внука, начав всех местных наркоманов, алкоголиков и прочих нарушителей порядка перечислять, да на участкового жаловаться, который, по её мнению, должен как минимум на пятнадцать суток сажать каждого, кто слишком большой мешок чего-то неизвестного в квартиру занёс, бычок мимо урны бросил да и вообще не нравится чем-то просто. Еле вырвалась, — припоминая свои ухищрения, качает головой Рита. — Другой при этом послал меня куда подальше. Он, видите ли, сотрудников органов не переваривает. Из-за того, что много лет назад пьяным ехал за рулём, не остановился по указанию ГАИшника, вынудил начать погоню, спровоцировал аварию со смертельным исходом и, разумеется, за содеянное сел. И при этом считает себя жертвой, — эмоционально продолжает Рита, не отводя глаз от внимательно слушающего её капитана, — а ребят, его по итогу задержавших, цитирую: «сволочами продажными».       — Почему «сволочами» по его логике я могу понять, — чуть сощурившись, отмечает Данилов. — А с чего вдруг «продажными»-то?       — Идиот он потому что, — заключает Власова, но без объяснения Степана, а заодно и вслушивающихся в разговор понятых, всё же не оставляет. — Возомнил себя великим предпринимателем, имея на тот момент какой-то несчастный цветочный ларёк, и посчитал, что это его конкуренты всё устроили. С рынка, так сказать, устранили.       — Ладно тебе, не заводись так, — выдаёт давно вертящееся на языке Данилов, проводя сканером по дверце очередного подвесного ящика. — Не стоит он этого. Что ж такое? — чуть тише, словно бы собираясь оставить слова эти исключительно для себя самого, бросает капитан, глядя на экран. — Все следы либо самого Будкова, либо девиц его. Судя по постельному белью, дальше постели ничего про его жизнь и планы не знающих. Тут вообще никаких зацепок, — переведя на напарницу взгляд, обводит он руками помещение. — Технику я изъял, ещё записную книжку столетней давности в тумбочке нашёл. Мало ли, повезёт, — пожимает он плечами, окидывая взглядом книжную полку, — и там окажутся контакты нашего стрелка. Как-то же они связаны.