Шторм и Крепость

      Ковальски проснулся, с трудом дыша и бессознательно комкая уголок одеяла. Ему было плохо. Ему снилось, что его целовали. Он так и не понял, кто – осталось лишь ускользавшее воспоминание о мягких тёплых женских бёдрах под ладонями, – но целовали его чувственно и до одури сладко, и когда он проснулся, у него всё тихо и болезненно ныло – в паху, в низу живота, в желудке, груди, горле, даже под сердцем... Он чувствовал себя яблоней, полной перезрелых плодов и едва выдерживавшей их вес.       Шкипер сзади зашевелился, немного сжимая пальцы; с недавних пор тот начал укладывать ладонь ему на бок, засыпая, и просыпался, стоило только попытаться из-под неё выскользнуть. Тот не выдавал в большинстве случаев, но он знал по дыханию.       – Ковальски?.. – тихо позвал его Шкипер. Он не отозвался, приводя собственное дыхание в порядок. Откровенничать с тем он не собирался, так что откликаться не было смысла.       Прижавшись немного теснее, Шкипер скользнул ладонью ему на грудь, по-собственнически укладывая лапу пониже ключиц, и прислонился лбом к его загривку, снова засыпая. Всё-то у тебя просто, пространно подумал Ковальски, пытаясь нащупать хоть одну мысль, способную перебить его текущее состояние. Было вдвойне тяжело оттого, что у него на горизонте маячило кое-какое дело, всегда съедавшее у него очень много психических ресурсов, и им следовало бы заняться как можно скорее. Как бы покрепче взять себя в руки...       Где-то между обедом и ужином Шкипер ушёл в кабинет – собирать кораблик в бутылке, успокаивая таким образом нервы. Они у него слегка шалили. Остывший Ковальски вернулся к нему спать, и всё вроде бы было ничего (не считая того, что из него вытянули парочку извинений, долго и со вкусом их принимая), но он почти параноидально ожидал подвоха; его не покидало ощущение назревавших проблем лично для него. Что бы это могло быть...       Чуть позже у него появился Ковальски, шутливо поинтересовавшийся, можно ли ему войти, и у поднявшего на него глаза Шкипера вдруг так зачесались руки, что он взял самого себя за запястье, пережидая этот порыв. И впервые задался вопросом, отчего в определённые моменты чесались только руки, без всякого зуда в других частях тела, обычно ответственных за всяческие утехи.       – И в какой, интересно, вселенной я бы тебя не впустил? – Шкипер немного отодвинулся от стола, наблюдая за неспешно приближавшимся Ковальски. – Я бы, скорее, тебя не выпустил.       Тот уселся на его стол, без зазрения совести закинув ногу на ногу.       – У меня есть к тебе дело... взаимовыгодное такое. Я бы даже сказал «взаимоудовлетворительное», если бы можно было так выразиться...       – Не томи, – Шкипер заинтригованно подался вперёд.       – Хочу на рыбалку, – просто произнёс Ковальски.       Его слегка застопорило. Ковальски рыбки-то поесть был не дурак, но вот ловлей её не особенно увлекался. Что-то поменялось?       – Со всеми? – уточнил он.       – Естественно. Просто порыбачить, без всяких там, – Ковальски неопределённо поиграл пальцами. – Подвоха нет, в общем.       Шкипер, как раз обдумывавший, не поинтересоваться ли последним, с подозрением сощурился. И, не найдя во взгляде Ковальски ничего лишнего или беспокоящего, согласился.       Сразу же после этого начались странности. Сначала Ковальски настоял на том, чтобы ехать непременно утром – да ещё и при всех, так что он вынужден был согласиться под напором тройного энтузиазма. Потом тот, уже на месте, вцепился в Рядового, словно последний был ребёнком, ради которого и затевалось всё действо, отчего он слегка занервничал, а Рико сделался ещё более угрюмым. Что любопытно, энтузиазм из Ковальски так и пёр, в отличие от обычных походов на рыбалку. И Шкипер, вместо того чтобы предаваться рефлексивной меланхолии, неплохо освобождавшей рассудок, интенсивно всё обдумывал, уставившись на поплавок, однако и это получалось плохо: сегодня хорошо клевало. Но особенно хорошо рыба шла на наживку Рядового, около которого сидел довольно и игриво мурлыкавший Ковальски, и Шкипер уже начинал подозревать, что обычно больше всего рыбы притаскивал Рико именно потому, что Ковальски раньше имел привычку сидеть около того. Догадка была странной, но от фактов никуда не денешься...       Мысль об удаче почему-то основательно поселилась у него в голове с этих пор.       Когда они вернулись, смыли с себя запах рыбы и тины и более-менее разобрались с привезённым с собой добром, он, в целом всё же довольный уловом, подозвал Ковальски к себе, но тот успел заговорить раньше него:       – Мне нужно сейчас кое-куда съездить.       – Куда?       – К врачу. У меня запись.       «Ты не можешь меня не отпустить», – прочёл он во взгляде Ковальски. Сам Ковальски почему-то сделался очень бледным.       – Ты на меня за что-то злишься? – на всякий случай уточнил он. Его почему-то начало беспокоить смутное чувство вины, но он не понимал, с чего вдруг.       – Нет, – Ковальски нервно поправил рукава, хмурясь. – Если это всё, то мне нужно выходить через полчаса.       – Дантист, – догадался Шкипер, и Ковальски нахмурился ещё сильнее. – У тебя запись к дантисту.       – Да. А теперь, если позволишь...       – Я тебя отвезу.       Ковальски уставился на него, так подняв брови, что он буквально увидел у того на лице вопрос касательно его инициативы; кто, мол, тебя об этом просил?       – Не надо. Я сам доберусь.       – Зачем отказываться, если можно с комфортом доехать?       – Зачем заниматься тем, чем не просили? – резковато бросил Ковальски. – Хочешь стрясти что-то с меня по пути? Я сейчас не в состоянии.       Взяв его за локоть, Шкипер увёл его подальше от кухни, ко входной двери, чтобы их не слышали, и во взгляде Ковальски промелькнуло что-то, отдалённо похожее на одобрение.       – Послушай, Ковальски... не надо отказываться от всего подряд с моей стороны. Я знаю, что ты паршиво всё это переносишь, я еду с тобой, чтобы тебе было легче. Всё. Не нужно искать в этом какие-то скрытые мотивы.       – Во-первых: с чего вдруг? – ответил Ковальски, пристально глядя на него. – Во-вторых: с чего ты взял, что мне будет легче?       – А разве нет? По-моему, легче, когда тебя доставили куда надо, а потом забрали. Отрицать это попросту глупо.       Ковальски глубоко вдохнул, собираясь что-то сказать, а потом, кажется, передумал.       – Делай что хочешь, – бесцветно произнёс он, и чувство вины у Шкипера проклюнулось немного отчётливее. – Сейчас сил никаких нет с тобой бодаться. Но потом ты меня не будешь трогать.       – Тронешь тебя потом, как же...       – Ты ещё здесь?       Шкипер направился собираться, тихонько ворча. Когда у Ковальски начинались проблемы с зубами, наружу у того вылезала вся дурная часть норова: Ковальски старательно держал себя в руках, чтобы не нервничать, но пар при этом стравливал сразу же, не отходя от кассы, так что достаться могло любому – и, как правило, доставалось. И он хорошо знал, что если он сейчас не успеет собраться вовремя, тот выдвинется без него.       По пути он попытался разговорить Ковальски, но тот, закутавшийся в шарф по нос, отвернулся к тонированному стеклу, не отвечая, и он бросил эти попытки на какое-то время. Потом он ждал под дверью кабинета, прислушиваясь к неразборчивому, но успокаивающему голосу врача и пытаясь уловить что-нибудь от Ковальски; когда тот вышел, он уже и сам вздохнул с облегчением, насидевшись в давящей атмосфере.       – Как ты? – спросил он по дороге обратно.       Ковальски, закутавшийся пуще прежнего и не поворачивавший к нему голову, не ответил, ещё больше отвернувшись к окну. Шкипер попытался положить ему лапу на колено, но тот весь отодвинулся к двери, и чувство вины оформилось у него окончательно. Но что он сделал?       Когда они вернулись, он, потратив некоторое время на то, чтобы проконтролировать творившийся на кухне бедлам, едва нашёл после этого Ковальски, так незаметно свернувшегося под одеялом, что он умудрился дважды просмотреть его на одном и том же месте.       – Ковальски... – Шкипер уселся около того, и заметил, что подушку Ковальски накрывало полотенце. – Ну, что ты? Принести тебе что-нибудь?       – Ага, – угрюмо буркнул тот. – Верёвку с мылом.       – Ковальски!       – Отстань.       – Ну что я сделал-то?       Ковальски медленно втянул воздух в лёгкие, и ему подумалось, что сейчас он услышит много неприятных вещей. Однако произнёс тот другое:       – Спасибо, что довёз меня туда и обратно. Ещё больше я буду благодарен, если ты не будешь трогать меня в ближайшие четыре часа.       – Опять четыре? – моментально вспомнил Шкипер. – Слушай, скажи сразу, что я сделал. Рико опять тебе какую-то гадость сказал?       – Я тебе сам сейчас гадостей наговорю, если ты не отстанешь.       Шкипер немного помолчал, обдумывая то, почему тон у Ковальски сделался спокойным. Словно бы тому сейчас не разговоры были нежелательны, а что-то другое... Упёршись в матрац коленом, он навис над Ковальски, заглядывая тому в лицо, и осторожно потянул мешавшее одеяло вниз.       Ковальски вдруг вскинулся, грубо схватив его за ворот свитера, и оттолкнул от себя – строго на его половину кровати.       – Какое слово из «оставь меня в покое» я произнёс неразборчиво?! – зарычал тот.       Шкипер замер, глядя на него и ничегошеньки не понимая. Вроде обычный злой Ковальски, а...       – Язык проглотил? – процедил тот, влажно блестя глазами. – Что тебе до меня?       Шкипер проводил взглядом собравшуюся крупную каплю, соскользнувшую с ресниц и побежавшую вниз. Ничего больше в лице и голосе Ковальски этому не соответствовало.       – Почему ты...       – По кочану! – у того сделался такой вид, словно не сплюнул он только благодаря усилию воли. – Объясняться я тебе не обязан!       – Нет, ты уж объяснись, пожалуйста! – наконец пришёл в себя Шкипер. – Это, знаешь ли, не норма!       Ковальски как-то странно перёдернуло.       – Я только что сказал, что не обязан. Почему до тебя так плохо доходит?       – Да нормально до меня доходит! – не выдержал Шкипер. – Нормально! Но мне нужны объяснения! И...       Он осёкся, проводив взглядом ещё одну каплю.       – Что тебе объяснить? Что такое фобия? Что у организма, лишившегося части себя, истерика, которую я никак не могу контролировать? – Ковальски зло мазнул по щеке рукавом, снова отворачиваясь. – Доволен? Я не хотел, чтобы об этом знали. А ты язык за зубами удержать не можешь. Теперь, если ты удовлетворился, оставь меня, наконец, в покое, – он взялся забираться обратно под одеяло.       – Да не скажу я никому...       Ковальски промолчал, устраиваясь поудобнее.       – А ты... ты разве не пломбу делал?       – Нет, – глухо ответил тот. – Вырвали. Восьмёрку вырвали. В прошлом году с другой стороны рвали.       – А...       – Завтра я беру выходной. Послезавтра я открываю больничный.       – У тебя это надолго? – Шкипер крепко взял его за плечо и почувствовал, что Ковальски и в самом деле потряхивало. – В прошлый раз ты вроде быстро оклемался...       – Надолго у меня не это, – тот дёрнул плечом. – Отвали.       Шкипер насупился. Его грызло непонятно откуда взявшееся чувство вины, на которое накладывалось желание сделать что-то для Ковальски. Точнее, даже не желание – привычка; он привык, что с женщиной в таком случае лучше продолжать лезть на рожон, иначе потом будут обижаться уже за бесчувственность, и уже куда дольше. Однако... что делать с Ковальски?       Первым делом он решил успокоить нервишки лично себе и на час засел заканчивать сборку кораблика; потом сходил на кухню, взглянуть, как дела обстояли там, а когда вернулся, то обнаружил, что Ковальски так и лежал, не шевелясь. Он, впрочем, почему-то полагал, что тот не спал, поэтому аккуратно уселся рядом, мягко тронув того за плечо.       – Ты плохо понимаешь продолжительность времени? – поинтересовался Ковальски. – Или всё-таки понятие «оставить кого-то в покое»?       Шкипер нахмурился. Он продолжал чувствовать себя виноватым.       – ...Не хочу я оставлять тебя в покое.       На это Ковальски промолчал, и он задумчиво потёр шею. У него что-то неприятно царапалось внутри, когда он смотрел на светлые пряди Ковальски, и, что самое противное, он не мог отвести от них взгляда.       Приподнявшись, он заглянул Ковальски в лицо, которое тот уже перестал прятать, и осторожно потянул полотенце:       – Не лежал бы ты на влажном... раздражение будет.       Раздражённо нахмурившийся Ковальски молча выдернул полотенце из-под головы и бросил на спинку кровати.       – Ну что ты злишься? – снова не выдержал Шкипер. – У нас с тобой отношения. Я просто хотел поехать с тобой. Поддержать тебя хотел.       – Люди в отношениях слышат друг друга, – глухо произнёс Ковальски. – Я понимаю – Рико, Рядовой; у этих всё сплошь на чувствах и ощущениях. Они и так знают, что делать. Но я, ты... у нас с тобой в ходу словесная коммуникация. Неужели так сложно услышать то, что я тебе говорю?       – Нет. Но разве правильно оставлять тебя одного, когда ты можешь не оставаться один?       Ковальски долго молчал.       – Я думал, теперь тебе будет хоть немного важнее то, что я думаю и чего хочу, – наконец произнёс он. – Ошибся.       Всё-таки потянувшийся к его волосам Шкипер замер, испытав мерзотненький холодок внутри: он почувствовал, что Ковальски перешёл на короткие отрывистые фразы, что ничего хорошего не означало.       – Неважно, – добавил тот. – Всё. Достаточно. Закрыли тему.       – Ковальски...       – Хватит! Я умею думать за себя. Мне не нужно, чтобы это делал кто-то другой. Ещё больше я не хочу, чтобы кто-то надумывал себе то, чего я хочу, не чувствуя при этом, когда мне действительно что-то нужно. И мне не нужно, чтобы со мной что-то строили на шаблонах. Да ещё и относящихся к противоположному полу.       Повисла тишина: Шкипер переваривал. Он привык, что партнёр хотел, чтобы о нём подумали и позаботились, а Ковальски бил на то, что от него ничего не нужно было, как будто разграничивая просто приятный досуг и хоть сколько-нибудь близкие отношения. Но чего тогда Ковальски от него хотел? Господи, чего Ковальски вообще хотел? И почему у них всё было так странно и так сложно? Он рассчитывал на хорошее игривое времяпрепровождение регулярного характера, а не на такую головоломку.       А ему самому нужно что-то помимо первого? Раз он задавался вопросом... и паршиво себя чувствовал...       Он всё-таки осторожно погладил Ковальски по волосам, и тот так тяжело вздохнул, что у него мурашки пробежали от рёбер до крестца. Он на всякий случай наклонился, чтобы взглянуть тому в лицо, и увидел, что складка между бровей у того разгладилась. Значит, делал правильно...       Ковальски открыл глаза, глядя на него. Взгляд... чужой и обвиняющий. Но тот ничего не произнёс, просто прикрыв глаза.       – Почему ты так обвиняюще смотришь? – не выдержал он.       Длинные ресницы немного поднялись, но на этот раз Ковальски даже не удостоил его взглядом.       – Спрашиваешь? Я не могу этого больше нигде достать. Я чётко знаю, что если я пойду ловить это где-то на стороне, то ты пойдёшь за мной.       Шкипер прикусил губу. Он и хотел бы ответить «не пойду» – он по себе знал, насколько важна свобода, и, может, и хотел бы дать её Ковальски, – но буквально не мог. Потому что всё равно пойдёт.       До него внезапно дошло, что он хотел, чтобы Ковальски ему принадлежал. Вот как это называлось.       И, так и не получив ответного взгляда, вдруг почувствовал себя так, словно потянулся в темноте к чему-то, что всегда там находилось – но его пальцы ничего не коснулись.       Занервничав, он поднялся, решив пойти проветрить голову, и у самой двери разобрал брошенное ему в спину «наконец-то»; дверью он, разозлившись, хлопнул так, что на кухне кто-то что-то уронил, испугавшись. Оттуда уже доносился приятный запах: Рико обжаривал несколько рыбин, готовя несколько запоздалый обед, и Шкипер решил для начала набить желудок, чтобы были силы иметь дело с Ковальски и дальше; он уже чувствовал себя уставшим. Может быть, виной этому была ранняя, почти что ночная побудка, может, голод, но он всё же склонялся к мысли о том, что это было именно из-за того: очень хотелось сладкого – показатель того, что у него сгорела целая куча умственных ресурсов. Прежде, конечно, нужно было нормально поесть, и он, желая сладкого и наворачивая вместо этого солёную рыбу, чувствовал себя в той же мере идиотом, в какой ощущал себя недавно, когда не знал, чего от него хотел Ковальски, и чего от того хотел он сам. Малоприятное переживание, стоило признать...       Потом он вернулся в кабинет, взявшись заканчивать с корабликом, с которым оставался от силы час возни, и по окончании, не зная, что делать, снова подсел к Ковальски, осторожно трогая его за плечо.       – Ты не знаешь, когда остановиться, да? – глухо произнёс тот.       – Я тебя разбудил?       – Нет.       Шкипер сильнее сжал пальцы, и убедился, что Ковальски больше не потряхивало; истерика у организма, значит, закончилась.       – Как ты? – он коснулся уже потускневших волос, оглаживая пряди, и почувствовал, что голова у Ковальски горячая; он потрогал тому лоб запястьем, и оказалось, что лоб – тоже. – У тебя температура.       – Значит, открою больничный уже завтра, – равнодушно отозвался Ковальски.       – Принести тебе что-нибудь?       Ковальски повернул голову, столь же равнодушно глядя на него.       – Зачем тебе? Я тебе вообще сейчас не должен быть интересен.       – Сам решу, что мне интересно, – огрызнулся Шкипер. – Градусник?       Ковальски пожал плечом.       – За ним я и сам сходить могу. Просто не хочу заранее расстраиваться.       – Так, понятно, – Шкипер поднялся, определившись с тем, как сейчас обращаться с Ковальски. – Ты собрался капризничать.       – Да не собрался я...       Дальше вышедший Шкипер уже не услышал.       Когда он вернулся, Ковальски лежал с ожидающим видом, опёршись на локоть.       – Только попробуй меня доставать, – заговорил он первым.       – Захочу и буду, – Шкипер уселся на кровать, протягивая Ковальски градусник и лоток с лекарствами с кухни, где лежала всякая мелочь. Более тяжелая артиллерия хранилась у Ковальски в лаборатории. – Ты у меня будешь нормально лечиться. Градусник в зубы, таблетку – и спать. Или принести тебе что-то от тебя?       – Что, уже дошло? – спросил вдруг Ковальски.       – Что дошло? – Шкипер растерялся, не понимая, что это был за вопрос и к чему; его снова посетило ощущение того, что разговаривали не с ним.       – Не дошло? Ну и чёрт с тобой, – Ковальски взялся за градусник, и на некоторое время повисла тишина. – Тридцать семь и шесть. Чего и следовало, в принципе, ожидать, – он протянул Шкиперу всё принесённое. – Положи на стол.       – Таблетку, – угрюмо напомнил Шкипер.       – Ещё не пик. Там посмотрим, – Ковальски взялся опять укладываться. – Разбуди меня к ужину, пожалуйста.       – А что до меня должно было дойти?        Закрывший глаза Ковальски не ответил, сделав вид, что уже спал, и он фыркнул, поднимаясь на ноги. Сказал «а» – так иди дальше по алфавиту; развёл тут недомолвки...       Утром Ковальски уже кашлял так, словно в лёгких у того было небольшое озерцо. От этого-то он и проснулся. Он, конечно, знал, что это – бронхит, и что проблема залегла в бронхах, но от звуков ассоциация возникала именно такая.       Дождавшись Ковальски из ванной, куда тот ушёл уже что-то откашливать (как-то подозрительно рано), он сунул тому градусник и спросонья чуть не закашлялся и сам:       – Тридцать восемь и семь! Бегом что-то пить!       – Спасибо, что разрешил, – неприязненно буркнул Ковальски, и без того уже добывавший таблетку из блистера. – Лучше не трогай меня. Как человека попросил.       Шкипер смерил его взглядом.       – Что там до меня должно было дойти? – спросил он, вспомнив вчерашний разговор.       – Как дойдёт – так поймёшь, – равнодушно отозвался Ковальски, опять забираясь под одеяло.       – Ковальски!       Он не ответил, кутаясь поуютнее. Раньше он, почувствовав начало воспаления, пожелал Шкиперу, чтобы тому стократ аукнулось, так почему бы не приложить к этому руку... побесится, пощёлкает зубами, да поразмышляет о том, как не надо поступать.       Раздражённо ворча, Шкипер ушёл, оставив его в куда более уютном одиночестве, и он, пригревшись, уснул.       Вечером, когда Шкипер вернулся к себе уже на досуг, а не в который раз для того, чтобы подойти, посмотреть на него, попросту притворявшегося в эти моменты спавшим (что тому могло быть из этого ясно, он понятия не имел), и измерить ему температуру (из этого тоже вряд ли возможно было что-то вынести), он ушёл под телевизор, слегка устав от однообразного лежания в кровати. Там к нему неожиданно подсел Рико.       – Эй...       Ковальски повернул голову, уже заранее хмурясь: неуверенный тон Рико обычно не предвещал ничего хорошего.       Тот подобрался к нему поближе, протягивая ему какую-то светлую ткань с бахромой по краю. Немногим позже до него дошло, что Рико принёс ему одну из своих арафаток.       – Это что? – вопросил он, не понимая, что это значило.       – Не возьмёшь? – Рико немного помрачнел.       – Для чего мне это?       – Носи. Лечись. Греет хорошо.       Ковальски изумлённо поднял брови. Рико собирался дать ему свою вещь; более того, одну из любимых вещей. И это была не та, которую он тому подарил, так что двоякого толкования этот жест не допускал.       – И когда тебе вернуть?..       – Бери. У меня много.       – И как мне это... – Ковальски повертел ткань, пытаясь понять, как это нужно было надевать, и параллельно вспоминая самого Рико в этом. Рико просто взял у него арафатку, сложил противоположные углы и закинул за него концы получившегося треугольника, выведя их вперёд и немного затянув. – ...А.       Он задумчиво коснулся груди, теперь закрытой; под тканью постепенно начинало становиться теплее.       – И в самом деле, греет. Спасибо.       Рико угукнул. Но не ушёл, продолжая сидеть.       – Ты хочешь ещё что-то мне сказать? – попробовал угадать Ковальски.       Рико снова угукнул, но заговорил не сразу.       – Шкипер мне... выговаривал, – мрачно произнёс он.       Ковальски хлопнул себя ладонью по лбу.       – Вот и... тож' так сделать хотел, – неловко добавил Рико. – Типа... да, есть мнение. Да, огрёб за него. Но оно моё.       – То есть, так и не достучался, – заключил Ковальски. – Я догадывался.       – Да я не... – Рико угрюмо нахмурился. – Я ему так и сказал, что эт' бред. Я его обычно слушаю, но...       – Так, стоп-стоп-стоп, придержи коней, – Ковальски на всякий случай оглянулся. – Что он тебе говорил-то?       – А-а-а... – Рико со скрежетом напряг память и словарный запас. – Те всё?       – Просто перескажи в двух словах.       – Лан'. Типа-а... представь, Рико, чё ты, вот, с 'Вальски встречаешься, и мелкий, узнав, грит те, чё ты подстилка.       – Бред, – оценил Ковальски.       Рико почти обрадованно щёлкнул пальцами.       – Во! Первое чё – он так не скажет. Второе... – он смерил Ковальски взглядом. – Ты, типа, не обижайся, но... не.       – Да даже если да – ты всё равно поактивнее будешь, – резонно заметил Ковальски.       – Ну, как бы... – Рико честно попытался представить. – Да...       – Ну и какая из тебя тогда подстилка?       Рико, задумчиво чесавший затылок, почти остановился, пытаясь объять что-то мыслью.       – Слышь, не, – встрепенулся он. – Мне ещё ты мозг не трахал!       – Не я, а Шкипер, – спокойно отозвался Ковальски. – Он не умеет аналогии проводить. Хочешь, объясню так, чтобы понятно было?       – Слуш', не надо.       – Надо. Ты всё ещё на меня злишься, насколько я понимаю, так что послушаешь и вникнешь, – отрезал Ковальски. Рико устало вздохнул. – Не изображай. Так вот... я знаю, как ты относишься к Рядовому. И я прекрасно знаю, что ты за него и заступаешься, и отхватываешь порой за него... и что ты в нём видишь – тоже знаю. А теперь представь себе, что кто-то говорит тебе, что он – твоя шестёрка.       Рико аж перекосило.       – Что он ничего не умеет сам, – продолжил Ковальски, собираясь уже и добивать, раз начал. – Что ты ему вечно зад прикрываешь, просто потому что он маленький да миленький, что справиться со своими обязанностями у нас он может только потому, что ты ему помогаешь...       – Да я не... – Рико чуть не задохнулся от возмущения. – Да он сам всё... сам!.. умеет он всё! Под дурачка косит! Он даж' рыбы сёдня бош' всех поймал!       Ну, это не целиком его заслуга, подумал Ковальски, тонко улыбнувшись.       – Тише. Сейчас Шкипера призовёшь.       Рико нахохлился, неразборчиво что-то ворча: не мог удержать в себе.       – Хочется кому-нибудь врезать, правда? – намекающе произнёс Ковальски. Рико покивал. – Понял теперь?       – Да понял.       Некоторое время они молчали.       – Но ты ж так не думаешь? – с надеждой вопросил Рико, кое-как переваривший услышанное.       – Нет, конечно.       – Хорошо... – Рико ещё немного помолчал. – А эт'... – он коснулся лица. – Те ничё не было?       – Да как сказать... – Ковальски вздохнул. – Сразу нет. А вот сейчас он устроил мне термоконтроль. Через каждые два-три часа как цербер надо мной с градусником нависает.       – Отстой, – протянул, морщась, Рико, тоже не любивший, когда к нему лезли в период болезни.       – И не говори.       Буквально через несколько минут его позвал Шкипер, и Рико поймал его за запястье, ловя и его взгляд:       – 'звини.       – Да забыли. Кстати, Рядовой говорит, что ты перестал храпеть.       – А я чё, храпел?..       Усмехнувшись, Ковальски потрепал его по плечу и пошёл к Шкиперу, уже морально готовясь к тому, что ему устроят пресловутый термоконтроль и попытаются загнать в постель.       Шкипер и в самом деле подошёл к нему с градусником наготове.       – Ну что тебе? – не выдержал Ковальски. – Это болезнь. Бронхит. Простуда. Это не на пару часиков, чтобы ждать каких-то изменений ежеминутно. Угомонись уже.       – Я просто слежу за твоим состоянием.       – Медик у нас я, насколько я помню. Я сам в состоянии наблюдать за своим состоянием.       Скептицизм во взгляде Шкипера ему не понравился, и он добавил:       – А если тебе чешется – пойди и почеши себе сам, нечего мне надоедать. Ты уже взрослый, должен знать, как это делается. Имей хоть немного уважения к больному человеку.       – Да не чешется мне! – вспылил Шкипер. – Я просто беспокоюсь!       – С чего бы? Совесть замучила?       – Просто! – чуть ли не по буквам выговорил Шкипер.       Из взгляда Ковальски пропал появившийся было там слабый интерес.       – Вот и оставь меня в покое, раз просто.       – Не оставлю. У нас отношения.       – Да какие... да дай ты мне спокойно поболеть! Ты к этому руку уже приложил, достаточно! И хватит уже ко мне шаблоны свои прикладывать, они не работают! Не ра-бо-та-ют!..       Ковальски закашлялся, сразу же уйдя в ванную. Сироп, который он всё глушил, работать, к его огромному облегчению, не перестал, так что главным было вылечить простуду и насморк, и бронхит вскорости уйдёт за ними.       Когда он вернулся, Шкипер стоял, прислонившись к углу стола так, словно к нему имелся какой-то разговор.       – Ну-ка садись, – тот повёл ладонью в сторону кровати, и он понял, что угадал. – Садись-садись. Что значит – я приложил к этому руку? Ты сейчас пытаешься обвинить меня в том, что я не отказал тебе в походе на рыбалку, где ты простудился?       – Дошло, но не то, – Ковальски открутил крышечку бутылька с сиропом, принесённого с собой, и Шкиперу показалось, что как-то он этот самый бутылёк недавно видел в руках у Ковальски.       Он терпеливо дождался, пока тот отопьёт и закрутит крышку.       – Я полагал, ты сообразительнее, – заметил Ковальски после этого. – Ну да ладно. Я объясню. Если ты до сих пор как-то упускал этот момент... бронхит не появляется сразу же с симптомами простуды или гриппа. Он развивается уже от них. Будь я здоров – я бы пока что ничего не откашливал.       У Шкипера возникло нехорошее предчувствие, похожее на присутствовавшее у него при предыдущей ссоре с Ковальски.       – А ты не был здоров?       Тот пожал плечами.       – Ты помнишь, как я говорил тебе, что мой организм не предназначен для таких же нагрузок, как у вас? Что я не такой же лось? Помнишь, я предупреждал?       Шкипер не отозвался, глядя на него слегка расширившимися глазами.       – И – поздравляю! – иммунитет ты мне убил. У меня это уже долго тянется, только вяло. Теперь ты оставишь меня в покое и дашь мне спокойно вылечиться?       Шкипер всё так же молча неловко уселся возле него. Будь это его кровать, он бы уже того спихнул; оставалось только отвернуться, что он и сделал.       Дождавшись, пока Ковальски заберётся под одеяло (чисто в тактическом аспекте с тем так проще было иметь дело), он развернулся, подбираясь немного ближе.       – Ковальски... – он немного помедлил, догадываясь, что ему, как в прошлый раз, могут посоветовать засунуть свои извинения себе же в зад. – Мне жаль.       – Тебе жаль, что у тебя пропала часть досуга, – отозвался тот. – Меня же всё вполне устраивает.       – Но тебе ведь плохо.       – Ну и что мы оба сделаем?.. А вообще, знаешь, что я тебе скажу? – Ковальски повернулся к нему, приподнимаясь на локте. – Полагаю, теперь я могу говорить с тобой откровенно. Так вот я тебе расскажу.       Почему «теперь», задался вопросом Шкипер. Почему...       – В прошлом году мне точно так же рвали зуб мудрости, – продолжил Ковальски. – И тоже припало на зиму. Ты помнишь, какой я был дёрганый прошлой зимой?       – Помню, – осторожно ответил Шкипер, ещё не понимая, куда тот клонил.       – После таких вот дел какое-то время нужно побыть в тепле. Я не был. Меня, к тому же, продуло. Из-за этого у меня на малейший сквозняк или холод начинало ныть, и я начинал дёргаться, потому что это очень походило на то, что что-то не в порядке с семеркой. Ты представляешь себе, сколько нервов я тогда себе измотал? А сейчас я в тепле и мне не сквозит, – Ковальски пожал плечами. – Вот и всё.       Шкипер уставился ему в глаза. Взгляд у Ковальски был совершенно спокойным. Это получается, Ковальски вёл всю эту линию с самого начала? С самого начала ведь просил снизить нагрузку, потом, когда это не удалось, начал выуживать из него выходные... а потом, набравшись духу сходить к дантисту, специально устроил себе выход на больничный. И ведь не делал ничего из того, что могло бы вызвать осуждение со стороны, буквально заставляя обращаться с собой уважительно!       – Ты... ты специально это всё?       – Что именно я и что специально?       Вид у Ковальски был всё столь же невозмутимым.       – Я думал, тебе тоже хорошо, а ты просто добивался своих целей!       – Не сказал бы, что плохо, – столь же невозмутимо ответил тот.       – То есть, тебе было хорошо, и ты добивался своих целей!       – Да у тебя семь пятниц на неделе.       Шкипер просто упёрся в него взглядом, не зная, как ещё передать собственные впечатления от услышанного. И, решив, что Ковальски всё равно ничего не поймёт – где там Ковальски, он сам себя не понимал! – переключился на другую тему:       – А это у тебя откуда? – он взялся за кисточку бахромы на арафатке, надетой на Ковальски.       – Рико дал.       – Рико? – Шкипер нахмурился; он не понимал, почему, но ему это не понравилось. – Он говорил с тобой?       – Так спрашиваешь, будто он объявлял мне бойкот, – Ковальски слегка прищурился. – И, чтобы ты знал, дал он мне её ещё до того, как мы поговорили. Он, может, и твой с потрохами, но и между нами с ним не водица. Помни об этом, если решишь ещё раз испортить нам отношения.       – Да я не...       – А что ты да?       – Хочешь, я тебе такую куплю? – Шкипер ловко соскочил с темы, почувствовав, что ни к чему хорошему та не приведёт.       – Чтобы я эту вернул? – догадался Ковальски ещё до того, как у него самого окончательно оформилась подоплёка этого вопроса. – Обойдёшься.       Шкипер прикусил губу. Ему аж зудело потребовать что-то у Ковальски, и чтобы тот сделал, но тот лишал его даже такого мелкого (и откровенно мелочного) удовольствия.       – Просто куплю. Хочешь?       – Я такое не ношу. Это всё равно временно.       – Живём тоже временно! Оставь ты уже этот свой аскетизм!       – Это не аскетизм, – Ковальски снова отвернулся, похоже, решив заканчивать разговор. – Просто умение отказываться от вещей. Но ты не поймёшь.       Некоторое время Шкипер молчал. Потом, тронув его за плечо, негромко спросил:       – Чего ты вообще хочешь?       – В глобальном смысле? Этого ты тоже не поймёшь.       – Хочешь сказать, я тупой?       – Нет, – неожиданно миролюбиво отозвался Ковальски. – Просто этого не поймёт никто, кто привык протягивать руку и брать. И это нормально. Не ломай голову.       Внутри у него появилось какое-то неприятное ощущение, будто... Будто Ковальски потихоньку подводил его к мысли о том, что он того не понимал. И о том, что они были слишком разными. И оставлял ему самому додумать, для чего именно – слишком.       Ему почему-то стало грустно.