Петля / The Loop

Музыкальное сопровождение к главе: Ayuda me — Jamin Winans

      Колючий покров больно впивается в обнажённые ступни, но Гермиона знает: останавливаться ей совсем нельзя. Лёгкие горят из-за недостатка воздуха, а плотно раскинувшиеся еловые ветки значительно замедляют движение, но она бежит. Бежит так быстро, как никогда раньше в своей жизни: и может поклясться, что спиной ощущает Его приближение.       Деревья перед ней всё больше сгущаются, заслоняя проход, неизвестно откуда поднявшийся ветер путает волосы и больно хлещет ими по лицу.       Бестелесная тень обретает знакомые очертания, но нельзя смотреть — нельзя замешкаться, можно только бежать вперёд. Кажется, что Гермиона кричит от страха, но сама не слышит своего крика.       Ноги окончательно немеют, холщовая рубашка липнет к телу и сковывает движения, а руки, расчищающие путь, изодраны до крови.       Несмотря на все усилия, Тень становится всё ближе. Она гораздо больше — следовательно, и перемещается быстрее; Гермиона бежит, заранее зная, что проиграет. Бежит к воде, замечая вдали блеск водной глади и игнорируя тихие свистящие звуки, доказывающие, что преследователь совсем близко.       Она вырывается вперёд, но тут же крепкие руки подхватывают её выбившееся из сил тело и утаскивают ввысь.              Тут Гермиона просыпается.              В голове тяжесть, как после похмелья. Тело, вялое и слабое, буквально утопает в мягкости матраса и одеялах. Она пробует открыть глаза — тщетно, так как голова сразу идёт кругом.              — С пробуждением.              Отец всегда говорил ей, что глаза никогда не лгут. Сейчас бы Гермиона рассмеялась, услышав подобное заявление.              Лгут, да ещё как! И она, как девчонка, попалась. Завлеклась мнимой доброжелательностью и сама прилетела, как мотылёк, на обжигающий свет уличного фонаря.              Глаза, ещё недавно убеждавшие её в радости от внезапной встречи, сейчас несут в себе опасность. Лёд шипит и плавится, встречаясь с раскалённым железом, — Малфой и правда выглядит так, будто ему физически больно. Он определённо нездоров: это видно и по лихорадочному блеску глаз, и перебегающим туда-сюда зрачкам, и по бледному тону его кожи.              Малфой располагается в кресле справа от неё. Его ноги, до одури длинные, непропорционально длинные, облачённые в темноту брюк, лениво вытянуты вперёд. Однако при всём этом он выглядит… пугающе собранным.              Первая попытка произнести хоть что-нибудь оказывается неудачной, а потому Гермиона прочищает горло и пробует ещё раз. Булькающие звуки, покидающие её рот, теперь чуть больше походят на человеческую речь.              — Где я?              Однако он лишь смотрит этим своим взглядом, никак не реагируя — хотя Гермиона уверена, что на этот раз он расслышал. В голосе прорезаются истеричные нотки, когда она задаёт вопрос ещё раз, а затем и ещё, пока тихий ответ не доносится до её ушей. От удивления она переспрашивает:              — Что?              Изменив положение в кресле, теперь он сидит, закинув одну ногу на другую. Пальцами водит по обшивке, ровно так же, как недавно выписывал дуги по кофейной чашке.              — Я сказал, что ты дома, Гермиона.              Это место абсолютно точно не является её домом. Она в комнате. Или в монашеской келье, потому что вместо стен её окружает обточенный камень. Хотя нет, для кельи здесь слишком претенциозно. Цвета нежные, приглушённые, и в конце концов глаза адаптируются.              — У тебя дома?              — Да. — Малфой кивает, продолжая внимательно наблюдать за ней. — У нас.              Гермиона молча буравит его взглядом в ответ, ожидая пояснений. Ей ещё не страшно — пока нет, но будет после. А сейчас пробуждённое недавно сознание никак не может проанализировать информацию — и, справедливости ради, ответы Малфоя ей вообще не помогают. Девушка чувствует себя идиоткой, упускающей что-то важное, а потому просто обводит окружающее пространство взглядом. Ответная реакция её мозга на стресс, выключившая напрочь всю эмоционально-чувственную сферу и предлагающая осмотреться и работать с фактами.              Светлый беж стен градиентом переходит в более тёмный оттенок у потолка. Углов в комнате нет, помещение опоясывает радиальная стена, подсвеченная приглушённым тёплым освещением. Гермиона не находит сил принять сидячее положение, поэтому медленно разводит руки и ноги в стороны, насколько возможно, параллельно кривясь от боли в мышцах. Кровать, которую занимает Гермиона, подходит под описание «чертовски огромна» (раньше ей казалось, что подобная мебель — это чистой воды стремление к показушничеству). В самом деле, разве удобно, когда на твоём спальном месте без труда можно уложить пять крепких взрослых человек?..              Отдалённым краем сознания Гермиона подмечает факты, сухо, как она умеет. Постельное белье чистое и приятное на ощупь, поворот головы чуть влево открывает обзор на тумбу из светлого дерева с чёрной лампой на ней.       Девушка решает продолжить своё исследование из лежачего положения, то ли находясь неспособной принять иное, то ли страшась. Почему-то кажется, что стоит ей сейчас подняться, как хищник, притаившийся в кресле, отбросит напускное выжидание, набросится на неё и разорвёт в клочья.              Гермиона проходит руками по телу, щупая живот. На ней нет той одежды, что в прошлый раз, — сейчас она уверена, что это было платьем. Только нижнее белье, её, личное. Кремовый хлопковый лиф и трусики, обычные, ничем не примечательные.              Она кладёт руку на промежность через ткань трусов и задерживает дыхание — сама не знает, что ожидает почувствовать. Возможно, кровь, или сперму, или другие выделения, подтвердившие бы акт насилия. Но там ничего нет.              — Я к тебе не прикасался.              Теперь его голос звучит решительно и даже… оскорблённо? Малфой неспешно, но твёрдо поднимается на ноги, и Гермиона зажмуривается, совсем как маленькая девочка. Она чувствует его приближение, как добыча, загнанная в угол, чувствует скорую смерть. Именно так Гермиона себя и ощущает — и если он пока ещё ничего с ней не сделал, то обязательно сделает прямо сейчас.              Шаги прекращаются, и она кожей ощущает его присутствие справа от кровати.              — Гермиона.              Она лишь жмурится сильнее. Надеется, что если держать глаза закрытыми, то Малфой исчезнет — как грозный монстр из кладовой.              — Гермиона, посмотри на меня.              Таким тоном родители объясняют нашкодившему ребёнку, почему сегодня вместо обещанного мороженого его ждут только мерзкие разваренные брокколи. И если вжаться в матрас ещё сильнее, кажется, можно и дальше притворяться невидимым.              — Я бы никогда, слышишь, никогда… Только не против твоей воли. Я лишь избавил тебя от платья, чтобы тебе было удобнее отдыхать. Здесь твоя чистая одежда.              В его голосе удивительным образом сочетаются заботливость и решительность. Будто нет ничего странного в происходящем, и на секунду Гермионе чудится: а может, всё это есть продолжение странного сна?              Взглядом она прослеживает направление, которое он указывает — к стопке бордового и белого, что совершенно точно не её рабочие блузка и юбка. Но Малфой определённо указал сюда и добавил, что её одежда лежит именно здесь…              — Ты её трансфигурировал?              На секунду его лицо отражает новую эмоцию — замешательство, и Гермионе почти хочется выдохнуть от облегчения. От осознания, что не она одна чего-то не понимает.              — Моя одежда… Ты её трансфигурировал?              — Нет, — с удивлением в голосе отвечает Малфой. — Зачем бы мне это делать?              Он задаёт ей подобные вопросы и всерьёз ожидает ответа? С чего бы ей знать? Происходящее настолько сюрреалистично, что Гермиону начинает потряхивать. Она в незнакомом месте, с Драко-чёртовым-Малфоем, который совершенно точно не в порядке. Ей нужно убираться как можно скорее, и потому дрожащий голос, приправленный пилюлей сладости для большего эффекта, старается звучать ровно:              — Я не знаю. Малфой, мне нужно вернуть свою одежду, ладно?              На секунду во взгляде угадывается осознание, но затем его спешно смывает раздражением. Видимо, её жалкие попытки усмирить его произвели прямо противоположный эффект.              — Если ты о том безвкусном тряпье, то от него… пришлось избавиться. Теперь это твоя одежда.              Говорят, первая реакция в стрессовых ситуациях — отрицание. Гермиона Грейнджер не стала исключением, ведь её мозг так и не решается сложить два и два, а выбирает сидеть в чужой постели и пытаться вежливо объяснить Драко Малфою, что здесь должна быть какая-то ошибка. Психика сознательно игнорирует любые прочие сигналы; напротив, Гермиона до отчаяния убеждена, что Малфой наверняка сочтёт происходящее полнейшим недоразумением и обязательно всё ей объяснит. Игнорируя дрожь в голосе, она робко спрашивает:              — Ты хочешь, чтобы я ушла домой в чужой одежде?              Ответом служит хриплый смешок. Не наполненный злорадством, вовсе нет, однако от него всё равно становится не по себе. Малфой выглядит так, будто услышал самую большую на свете несуразицу.              — Теперь здесь твой дом. Привыкай.              И вдруг Гермиона начинает смеяться — так заливисто и звонко, что в уголках глаз собираются слёзы. Такой нервный смех не услышишь от приятеля за посиделками в баре, он гиперболизирован и наполнен отчаянием и колоссальным напряжением. Но Малфой не смеётся. Он продолжает смотреть на неё, возвышаясь над кроватью, как статуя, — тусклый свет от лампы соприкасается со светлостью волос, образуя причудливый нимб. Вот только Малфой не похож на ангела, скорее на абсолютное зло. Лицо — восковая маска, такая же бесстрастная и лишённая привычных человеческих эмоций. Жёсткая линия подбородка делает его суровым, а прищуром ледяных глаз он мог бы убить, если бы хотел. Своей безмятежной позой он источает превосходство, но взгляд… От этого взгляда всё тело будто окоченело и совсем перестало слушаться.              Малфой вновь приходит в движение, медленно огибая кровать и направляясь в сторону двери. Гермиона задерживает дыхание ровно до момента, когда Малфой, развернувшись на пятках в её сторону, с ленцой в голосе добавляет:              — И кстати, совсем забыл. — Пауза, взятая им для большей драматичности, связывает её внутренности узлом тревоги. — Никаких заклинаний отмены не существует.              Его слова вызывают в голове всполох, неясную картинку недавно произошедшего.              Усиленная система безопасности.              Вход запечатывается на десять, двадцать, пятьдесят лет.              Настоящее убежище.              Всего одна стена.              Никаких заклинаний отмены не существует.              И тогда Гермиона кричит до тех пор, пока не отключается.       

***

      Следующее пробуждение даётся легче предыдущего. Гермиона не знает, как долго была в отключке, но теперь глаза быстрее адаптируются к подёрнутому тьмой пространству. А может, всё дело в том, что свет теперь стал гораздо приглушённее: рассеянный солнечный сменился на медленно льющийся лунный.       Голова всё ещё налита тяжестью, но телесные реакции уже лучше поддаются контролю — Гермионе удаётся приподнять корпус, оказавшись тем самым в полусидящем положении, и опереться на руки, чтобы не упасть обратно.              Нос улавливает кислый запах пота и грязного тела, и в любой другой момент девушка испытала бы отвращение, вот только сейчас её внимание сосредоточено на одной-единственной детали.              Малфоя в комнате нет.              С удивительной быстротой Гермиона подскакивает на ноги, однако чудом не валится назад. По мышцам пузырятся маленькие брызги шампанского: неприятные ощущения, вызванные длительным лежанием без движения. Гермиона рефлекторно делает шаг вперёд и вбок и упирается руками в рельефный камень стены, выжидая, когда тело вновь начнёт слушаться.              Она опускает голову в приступе тошноты, только вот за пустыми рвотными позывами ничего не следует — она не помнит, когда ела в последний раз. При мысли о пище желудок громко урчит, и на секунду Гермионе кажется, что на этот звук обязательно прибежит Малфой. Если она хочет выбраться отсюда живой, нужно вести себя как можно тише.              Выбраться.              Взгляд, до сих пор опущенный вниз, фокусируется на голой коже живота и бежевых трусиках. Нужно одеться, прежде чем попытаться покинуть комнату.       Гермиона бесшумно крадётся к стопке вещей, оставленных для неё Малфоем. Светлая ткань футболки неприятно липнет к грязной потной коже, но Гермиона, даже не поморщившись, хватает брюки и резво натягивает их на себя.              Замирает.              Прислушивается.              Краем глаза отмечает, что, оказывается, за кроватью все это время находилось большое панорамное окно. Сейчас из него в комнату льётся мягкий лунный свет, но внимание само по себе цепляется за верхушки каких-то хвойных деревьев.              Высоко же он забрался, сукин сын.              Гермиона медленно скользит вдоль окна, исследуя его ладонями. Хоть глаза и видят литую стеклянную панель, мозг упрямо твердит: где-то здесь должна быть ручка, форточка, что угодно…              Тщетно.              Идея разбить стекло и выбежать наружу ломается о те самые кромки елей (вглядевшись, Гермиона почти уверена, что это они). Значит, ей придётся покинуть комнату и поискать дверь где-то за её пределами. Где-то, где может быть он. Что он делает прямо сейчас? Стоит ли под дверью с безумной улыбкой, ожидая, когда она сама выйдет к нему?              Гермионе нужно оружие. Что-нибудь, чем можно было бы защититься. Она обводит комнату затравленным взглядом: стены, потолок, кресло, слишком тяжёлое на вид, чтобы двигать или пытаться отодрать от него кусок… На глаза попадается одна из ламп и через мгновение оказывается плотно зажата у девушки в руках.              Остановившись возле двери, Гермиона задерживает дыхание. Медленно, насколько возможно, тянется к металлической ручке. Кладёт на неё руку и… выжидает. Сама не знает, чего именно. Другая рука так крепко обхватывает ножку лампы, что пальцы наверняка побелели — в ночном полумраке не видно.              Ладонь давит на ручку до упора. Дверь приоткрывается с лёгким скрипом, от которого волосы на шее встают дыбом. Первая мысль — бежать! Обратно в кровать, сделать вид, что она до сих пор отдыхает. Однако Гермиона только подбирается, напряжённо вслушиваясь в окружающие звуки.              Тишина.              Лишь полоска света из приоткрытой двери комнаты напротив всё так же продолжает разливаться в полумраке коридора. Там ли он? Ни за что в жизни ей не хочется испытывать судьбу и проверять. Ещё несколько минут простояв на месте и окончательно убедившись, что Малфой её не слышал, Гермиона решается на движение в сторону.              В темноту.              Мгла напоминает ей о поиске крестражей и бесконечно долгих ночных дежурствах у палатки. Когда сидишь и напряжённо вглядываешься в лесной полумрак, страшась увидеть хоть какое-то движение. Молишься, чтобы это был дикий кабан или волк, а не рейд егерей.              Вот и сейчас Гермиона молится: пожалуйста, что угодно. Лишь бы не Малфой. Только бы он спал и видел седьмой сон, ведь ему же тоже нужно когда-то спать, верно?..              Медленно и практически на ощупь продвигаясь вглубь большой комнаты, по ощущениям — гостиной, Гермиона старается оглядеться. Здесь тоже есть большое окно, только вот луна, видимо, располагается с другой стороны. А потому сейчас здесь тьма и лишь очертания каких-то предметов: стола, вытянутого дивана и… куста?              Нет времени думать, рука легонько толкает одну из дверей. Та поддаётся. Рядом расположен выключатель, и на секунду в голове мелькает иррациональное желание включить свет, но так Гермиона точно себя выдаст. Нельзя.              В сером сумраке удаётся разглядеть очертания унитаза и широкой каменной ванны, и, несмотря на то, что давление в мочевом пузыре стремительно нарастает с каждой минутой, Гермиона выбирает двигаться дальше. Ладони вспотели от страха и напряжения, так что лампа норовит вот-вот выскользнуть и с шумом разбиться об пол.              Часть Гермионы хочет забиться в рыданиях: она оказалась здесь, в непонятном месте, похищенная и раздетая, опоённая наркотиками, без воспоминаний о нескольких последних… часах? Днях?              Что, если он сделал что-то с ней, но затем стёр память и попытался убедить, что не трогал? Вонзался ли он в её беспомощное тело, пока она спала? Кончал ли в неё? Оставил ли сперму внутри, предусмотрительно убрав излишки с половых губ и натянув бельё обратно, будто ничего и не было? Стоит только подумать о той встрече в кафе и обрывочных воспоминаниях после, как тело начинает трястись, а глаза — слезиться.              Мы подумаем об этом позже, Гермиона.              Сейчас ей нужно продолжать двигаться. Продолжать поиски.              Отступив от проёма ванной, Гермиона медленно крадётся вдоль стены, пока не натыкается на другую дверь. Так же дёргает ручку, но в этот раз она не поддаётся.              Вот оно.              Нетерпение разливает по венам адреналин, пока рука беспорядочно пытается открыть дверь. И ещё. И ещё.              — Там нет ничего интересного.              Низкий голос из-за спины на мгновение парализует. Гермиона не знает, когда он успел появиться и как долго наблюдал за ней. Перехватив лампу поудобнее, она стремительно разворачивается на сто восемьдесят градусов, в панике разглядывая высокую фигуру, окутанную полумраком.              На Малфое лишь пижамные штаны — очевидно, он отдыхал. Какое же её движение было недостаточно осторожным и разбудило его? Но чёрта с два он её остановит — только не сейчас, когда она оказалась так близко к тому, чтобы выбраться отсюда.              В этот момент адреналин полностью затуманивает голову и уступает контроль рефлексам.              — Не приближайся!              Гермиона принимает самый устрашающий вид, на который способна, выставляя одну ногу вперёд и замахиваясь лампой для демонстрации серьёзности своего требования.              Кажется, на Малфоя это не производит ровным счётом никакого впечатления. Он ленивым движением опускается на диван рядом с собой и щёлкает пальцами. Комната наполняется светом, и Гермиона из последних сил сдерживает порыв прикрыть глаза — нельзя ни на секунду выпускать этого ублюдка из виду.              Её невыносимо выводит из себя то, как расслабленно он выглядит. Откинулся на спинку дивана, ещё и закинув на неё руку. Гермиона соврёт, если скажет, что её не пугает его поведение.              — Открой. Грёбаную. Дверь.              Малфой тяжело вздыхает, и то, с каким шумом его лёгкие наполняются воздухом, становится для Гермионы последней каплей. Она срывается с места и мечется из угла в угол, как загнанный зверёк.              — Малфой! Я сказала: выпусти меня сейчас же!              Ещё одна дверь — лестница на второй этаж. Никогда в своей жизни Гермиона так резво не взбегала вверх, даже во время финальной битвы. Ноги горят и плохо слушаются, но сейчас адреналин заставляет её забыть обо всём на свете. Кровь стучит в ушах, однако даже так она слышит тихую поступь Малфоя, который, очевидно, поднялся с дивана и неспешно следует за ней.              Он не гонится. Не торопится. И эта мысль заставляет горло сжиматься от слёз. Малфой ведёт себя как хищник, который точно уверен, что его жертве некуда бежать. Чем больше дверей открывает Гермиона, тем больше убеждается — это конец. Ни одна из них не ведёт к выходу. Кроме, возможно, той внизу, что закрыта. Она не знает, что там, но чувствует — что-то важное. Гермиона толкает последнюю дверь, оказываясь в ванной комнате, немного отличной от той, что на первом этаже. Не то чтобы у неё было время осмотреться.              Шаги становятся ближе: Гермиона не знает как, но чувствует, что Малфой где-то рядом, а потому отпрыгивает вглубь ванной, больно ударяясь бёдрами о мраморный бортик. Увидев его торс в дверном проёме, она начинает задыхаться. Руки дрожат, а глаза слезятся, но она не может, не может отступить. Нельзя.              — Твоя истерика не имеет никакого смысла. Тебе лучше успокоиться.              Его жёсткий голос не приводит её в чувства, скорее наоборот, Гермиона всхлипывает. Грудная клетка сжимается в болезненном спазме, и Гермиона из последних сил душит зарождающуюся истерику. Она не замечает, как Малфой в одночасье оказывается рядом с ней — только что он стоял в нескольких шагах, а сейчас уже отводит руку в сторону, сжимая несчастную лампу, которая ещё секунду назад была в её собственных руках.              — Нет!              Гермиона кричит, хотя он не нападает. Взгляд лихорадочно мечется по всему периметру комнаты, выцепляя отдельные детали, но не останавливаясь ни на чём конкретном: молочный край ванны, деревянная отделка дверного проёма, широкая грудь Малфоя, усыпанная шрамами и лишённая волос, аккуратные полочки с банными принадлежностями…              — Грейнджер. — Он делает шаг вперёд. Ещё чуть-чуть — и коснётся её крепкой грудью. Захватит в кольцо своих лап и никогда не выпустит, вцепится зубами в хребет и будет таскать, пока не переломит позвоночник надвое. — Прекрати. Это бесполезно.              Ей нужно… Ей только нужно…              Всё происходит слишком быстро.              Один. Ладони Малфоя касаются её плеч. Наверное, этот жест мог бы показаться успокаивающим, исходи он от кого угодно, кроме него.              Два. Гермиона резко вскидывает руку к его лицу.              Три. Малфой отшатывается от неожиданности. По лицу вместе с багряной полосой расползается чистый шок.              Четыре. Гермиона бросается на выход, по пути отбрасывая окровавленный станок для бритья.              Она бежит вниз, вот только теперь Малфой взбешён. Он несётся за ней, и Гермиона не хочет знать, как он поступит с ней в отместку. Она полоснула его. Она его ранила.              Перед глазами всё ещё стоит его ошарашенное лицо и тонкая, наливающаяся кровью линия, тянущаяся от брови и вниз по скуле.              Жаль, что она не лишила его глаза.              Боже, что она наделала.              — Грейнджер!              Его голос доносится откуда-то сверху и стимулирует Гермиону лучше любого допинга. Взгляд упирается в окно, за которым уже расстилается багряно-красный (почти как его кровь) рассвет, и сейчас Гермиона замечает одну важную деталь, которую не увидела в темноте.              Веранда.              За окном находится что-то наподобие выступа с небольшой оградой — больше похоже на смотровую площадку, — но сейчас это её шанс. Рядом с гигантским панорамным окном, совсем в углу, спряталась от любопытных глаз маленькая дверца. Лёгкое, едва уловимое гудение магии подсказывает, что она на правильном пути.              — Гермиона, прекрати! Тебе никуда не деться!              Голос становится ближе, совсем скоро Малфой будет здесь. Он убьёт её. Гермиона ни разу не видела его в такой ярости. Он убьёт её за то, что она на него напала. И никто и никогда не найдёт её тело, которое он скинет к подножию этого елового ковра или закроет в одной из комнат, и она останется медленно гнить там, а потом…              У неё есть считаные секунды, чтобы набрать скорость и со всей дури врезаться боком в дверь. Тут же левую половину тела обжигает сильнейшая боль: Гермиона не чувствовала ничего подобного с тех пор, как лежала под клинком Беллатрисы в Малфой-мэноре. Она скулит, но вновь пытается открыть дверь, тянется к ручке, чтобы в следующее мгновение взвыть и отдёрнуть раненую руку. Кожа на ладони покраснела и пошла волдырями, как от сильного химического ожога.              — Гермиона, ради Мерлина, не трогай…              Однако она предпринимает ещё одну попытку — Гермиона Грейнджер не зря была отправлена в Гриффиндор, а потому, набрав в грудь воздуха, из последних сил толкает дверь руками, вплавляя ладони в металл.              Боль. Боль, пронзающая каждую клеточку её тела, заставляет тут же пожалеть о своём решении. Гермиона замечает, что кричит, захлебываясь в рыданиях, только когда в лёгких заканчивается последний воздух.              Последнее, что она помнит, прежде чем отключиться, — тёплую мочу, побежавшую по штанине, и сильные руки Малфоя, обхватывающие её тело и оттаскивающие куда-то назад.