Петля / The Loop

      Надежды — это нервы жизни; в напряжённом состоянии они мучительны, перерезанные — они уже не причиняют боли.

Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер, французский писатель

      

             Боль. Это первое, что чувствует Гермиона после пробуждения. Боль сопровождала её до момента потери сознания, и она же встречает девушку из цепких лап беспокойного сна.              Ей жарко. Левая часть тела нестерпимо горит, но это ничто по сравнению с руками…              Их будто обварили в кипятке.              От кончиков пальцев и практически до локтей обе руки плотно покрывают слои бинтов, пропитанных каким-то зельем.              Одежды, выданной Малфоем, тоже нет. Обнажённая кожа соприкасается с лёгкой простынкой, но кажется, что Гермиону затолкали в глиняный горшок и засунули прямиком в печку.              Жар во всём теле смешивается и концентрируется в кистях и (меньше) в левом боку. Ногу неприятно колет что-то, напоминающее бечёвку, — Гермиона дёргает ступнёй один раз, второй, третий, но ощущение не проходит.              Помрачнев, она цепенеет. Вчера ей хотелось надеяться, что обращаться с ней будут как подобает — по-человечески. Эта глупая наивность зародилась в ней вопреки логике и здравому смыслу. Наверное, потому что он в первую же ночь не полез к ней. А сейчас подвязал к кровати, как собачонку у будки. Гермиона разозлила его: вывела из себя, ранила — и теперь от её щиколотки тянется вниз тугая бечёвка. «Не человек — животное», — думается Гермионе, но мыслям не успевают дать ход — Малфой, ещё более бледный, чем обычно, оказывается рядом.              — Тебе надо это выпить.              Рука тянется к прикроватной тумбе и бледно-голубому флакончику с зельем, стоящему на ней, когда Гермиона отчаянно мотает головой. Бок с новой силой обжигает огнём, и девушка — ослабевшая, раненая, выбившаяся из сил — скулит.              — Растопырник поможет тебе восстановиться, Гермиона. Ты… ты натворила дел.       Он смотрит на неё с такой нежностью и беспокойством, что тело леденеет и вместе с тем прошибает дрожью от обрывочных воспоминаний, где граница между разумом и сумасшествием истончилась до невидимости.              Мысль о том, что ей опять придётся провести какое-то время в забытьи и лишённой сознания, окончательно ломает её. Гермиона мало что помнит о произошедшем накануне, но до сих пор иногда ощущает привкус дурманящего зелья на языке и чувство страха, засевшее глубоко в костях. Страх этот походит на бокал чистой, неразбавленной безысходности: вот ты не видишь дальше руки, вот не чувствуешь собственных ног, а в следующий момент и вовсе приходит отстранённое осознание — вот сейчас ты умираешь. И ничего теперь ей не сделать — она измотана, скована и полностью во власти человека перед ней. Ударь он её, убей — и пискнуть не успеет, умрёт. Пружина, последние сутки так сильно натягивающая внутренности, обрывается, и Гермиона умоляюще тараторит:              — Нет, Малфой. Пожалуйста. Только не зелье. Я не хочу зелье. Пожалуйста, прошу тебя…              С каждым произнесённым словом складка между его бровей становится глубже. Оставленная ей тонкая рана тянется от кончика его правой брови и уходит вниз, к скуле. Эмоция на его лице меняется, и незаживший шрам приходит в движение.              — Тебе надо заживить свои раны. Ты… — На мгновение его взгляд пробегает по светлым бинтам, а на лице проступает нечто, отдалённо похожее на собственную боль. — Ты слишком поранила себя, Гермиона. Зачем ты вообще туда полезла?              — Пожалуйста… — продолжает она, вглядываясь в уставшее лицо и надеясь поймать его взгляд. — … Не хочу… Быть без сознания. Лучше всё стерплю…              Она видит, что он колеблется. Рука, сжавшая крышечку флакона, остаётся неподвижной. Сейчас Гермионе плевать, как она выглядит: жалкой, умоляющей, — но она скажет всё, что ему нужно услышать, лишь бы он перестал пичкать её галлюциногенными зельями.              Ей нужно что-то ещё. Что-нибудь, что она может ему дать.              «Ты слишком сильно поранила себя, Гермиона»              «Гермиона»              «Гермиона…»              То, как часто Малфой звал её по имени, будто вообще имел на это хоть какое-то моральное право, наталкивает её на мысль. Наконец-то поймав взгляд его цепких серых глаз на себе, Гермиона на выдохе произносит:              — Пожалуйста, Драко.              И это работает. Что бы ни происходило в его больной голове, Малфой удивлённо выдыхает и тут же меняется в лице. Сквозь отчуждённость просвечивают и другие эмоции: изумление, неверие, крупица радости и надежда.              Тонкие пальцы размыкаются, опуская флакон обратно на тумбу. Ещё один смирённый выдох покидает его грудь, когда Малфой распрямляется и произносит:              — Ладно. Но взамен ты будешь пить воду. Считай это нашим маленьким соглашением.       

***

      Пожалуйста, Драко…              Следующие несколько дней она прокручивает этот момент в голове столько раз, что ненависть к себе за собственную слабость практически вытесняет всё остальное.       

***

      Несмотря на отказ от зелий, Гермиона много спит. Вот только сон её поверхностный: она часто просыпается, чтобы через мгновение вновь провалиться в небытие. Ей снятся родители, снится Хогвартс, снится Снейп, снимающий баллы с Гарри и Рона за ненадлежащий уровень подготовки к уроку. Но каждый раз, пробуждаясь, она испытывает колоссальное облегчение. Она жива. И она может проснуться.              На тумбе её неизменно ожидает стакан воды с торчащей из него трубочкой.       

***

      Гермиона остаётся в постели. Не то чтобы у неё был выбор, ведь Малфой действительно привязал её — от щиколотки тянется конец грубой верёвки, уходящий вниз и цепляющийся к ножке кровати.              Простыни под её телом свежие — наверное, Малфой как-то смог сменить их, пока она спала. Тело тоже не такое липкое, каким она его помнит.               Наверное, она настолько дурно пахла, что вынудила его воспользоваться скорджифаем. Но что, если по одному ему ведомым причинам Малфой не использовал палочку?              Мысль о том, что он обмыл её губкой, заставляет щёки налиться краской унижения.              Однако старое нижнее бельё, её собственное, всё же осталось при ней, и Гермиона благодарна этому факту.              Кажется, Малфой действительно имел в виду то, что сказал. Он не собирается трогать её — по крайней мере, не в сексуальном смысле.              Гермиона много плачет. Наволочки пропитались слезами, а отёки никак не хотят сходить с лица. Несмотря на это, девушка так же пристально продолжает гипнотизировать потолок, будто именно он виноват во всех её бедах.              Малфой проверяет её трижды в день: с утра приносит еду, днём меняет повязки и забирает нетронутую тарелку, а вечером приносит уже другую. Но и к той Гермиона не притрагивается.              Поначалу он злится.              — Ты собираешься есть? — раздражённо спрашивает её Малфой в первый день, держа в руках ложку с пюре. Он подносит ту к её рту, однако Гермиона продолжает буравить потолок пустым взглядом.              — А ты собираешься выпустить меня отсюда?       — Исключено.       — Тогда я предпочитаю умереть с голоду.       Он хмурится, и Гермиона чувствует, как накаляется атмосфера между ними.       — Я никогда не позволю подобному случиться. Нравится тебе или нет, но я забочусь о тебе, а сейчас, — он вновь подносит ложку к её рту, но гораздо менее изящным движением, — ешь.       — Я твоих услуг не искала, и я вполне способна сама о себе позаботиться. — Последнее слово она шепчет еле слышно, так же отказываясь взглянуть на Малфоя. — Как и есть самостоятельно.              Последовавшая за её репликой тишина оглушает не хуже разорвавшейся поблизости новогодней петарды. Раздражённо отставив посуду в сторону, Малфой стремительно покидает комнату, громко захлопнув за собой дверь.       

***

      После этого эпизода он больше не даёт себе потерять контроль.       Их маленький диалог продолжается из раза в раз, вот только теперь, слыша отрицательный ответ, Малфой никак не реагирует.              — Ты хочешь есть?       — Нет.       — А принять ванну?       — Нет.       — Тебе необходимо пить больше воды, чтобы быстрее поправиться.       — Выпусти меня отсюда, и я обращусь в Мунго.              Дверь за ним закрывается с тихим щелчком, а Гермиона вновь заходится слезами.             

***

             Хуже всего то, что Гермиона начинает привыкать к происходящему.              Ей кажется, что миновали месяцы заточения, хотя на деле прошло от силы несколько дней. Не считая времени, проведённого в отключке.              Всё тело ломит от слабости и неподвижности. Каждый день её жизни теперь представляется своеобразным расписанием: она просыпается и пялится в потолок до тех пор, пока Малфой тихим стуком в дверь не прерывает поток её беспокойных мыслей. Гермиона перестала как-либо реагировать на его односложные реплики, давая понять, что не хочет иметь с ним ничего общего. Он неизменно приносит еду дважды в день, несмотря на её молчаливое игнорирование, и каждый раз в обед хмуро уточняет, не хочет ли она перекусить.              И в Гермионе больше нет уверенности, что её желудок выдержит эту молчаливую борьбу.              Живот постоянно скручивает и тянет от одной только мысли о призывно манящей тарелке с едой — аппетитной, источающей восхитительный запах и выглядящей прекрасно.              Густая каша со сливками и патокой.              Мясное рагу.              Яйца по-шотландски.              Пастуший пирог.              Однако принять пищу означает буквально кормиться из рук врага. Её собственные кисти, похороненные под толстыми слоями бинтов, плохо слушаются и практически не сгибаются.              Гермиона чувствует себя беспомощной.              Походы в туалет, которые теперь следуют за визитами Малфоя, становятся очередным испытанием.              Он отвязывает край веревки от ножки кровати, провожает Гермиону до двери и терпеливо ожидает по ту сторону — как будто её личного унижения ему недостаточно.              Стянуть с себя бельё и надеть его обратно, когда вместо рук у тебя две гигантские обваренные клешни, становится тем ещё испытанием. Поэтому в ванной комнате она проводит вдвое, а то и втрое больше времени.              Он хотя бы стоит за дверью, а не контролирует её процессы мочеиспускания самостоятельно — что ж, и на том спасибо.              Однажды ей даже удаётся худо-бедно помыться — не моча руки, так что технически это было больше похоже на просто стояние под тёплой водой, но, Мерлин, в тот момент Гермиона чувствует себя почти нормально.              Истерзанное грязное тело наконец-то приобрело статус «относительно грязного». Может, это один из актов его унижения — заставить её выглядеть и чувствовать себя под стать своей крови.       Однако за всё время их нахождения друг с другом она ни разу не слышала от него того-самого-слова-из-прошлого и даже никакого уничижительного намёка.              Ей интересно, может ли Малфой наложить на неё очищающие чары.              Будь она проклята, если сама решит спросить его об этом.       

***

      Смена повязок — самая худшая часть происходящего. Гермиона пребывает в сильнейшей тревоге каждый раз, когда Малфой появляется поблизости с медицинскими принадлежностями.              Но есть и другая часть. Та, что спрятана глубоко внутри. Эта часть испытывает крошечное облегчение, видя, что он продолжает приходить.              Он мог бы бросить её здесь. Оставить умирать, и никто никогда не нашёл бы её тело. Она осталась бы погребена в этом каменном склепе — медленно истощаясь и умирая от голода и жажды.              Возможно, ей стоит начать есть именно поэтому — чтобы накопить побольше сил на случай, если Малфой исчезнет. Или его схватят. Или убьют.              По крайней мере, это именно то, в чём убеждает себя Гермиона, позже вечером пытаясь ухватить забинтованными руками кусок пастушьего пирога с оставленной им тарелки.       

***

      В один из дней он ставит перед ней тарелку и, вопреки привычной схеме, сам опускается в кресло.              — Ты будешь нормально есть.              Она молча смотрит на то, как изящным движением он зачерпывает ложку тыквенного супа и подносит к её рту.              — Я не буду есть из твоих рук.              Выражение его лица остаётся таким же бесстрастным, но серые глаза моментально покрываются коркой льда.              — Посмотрим, что ты скажешь, если я отрублю твои собственные.              Малфой хмыкает над собственной, как ему кажется, удачной шуткой, пока ноги Гермионы трясёт так сильно, что от этой дрожи одеяло съезжает вбок.              

***

      В Малфое есть много вещей, которые пугают Гермиону. Он скрытен, неуравновешен и склонен нести бред. Но каждый раз, когда его сосредоточенное лицо склоняется над её руками во время перевязок, она не может оторваться от этого зрелища.              Это подобно трансляции теракта в прямом эфире — ты наблюдаешь за окружённым полицейскими зданием, отвлечённо слушая сводку. «Среди них двенадцать детей, какой кошмар!» — думаешь ты, но всё равно не переключаешь.              Вот и картинка Малфоя, отточенными, аккуратными движениями снимающего бинт слой за слоем, удерживает её внимание.              Тонкие губы сжимаются, а брови, минимум на два тона темнее волос, сходятся к переносице. Шрам, который он почему-то до сих пор не залечил, оживает и извивается каждый раз, стоит ему изменить положение. Он тянется к маникюрным ножницам, заставляя мышцы под рубашкой двигаться и являя ей настоящую действительность: гибкого и опасного Драко Малфоя, которого не стоит недооценивать.              Этот вывод только подчёркивается в его едва слышном выдохе «не смей», когда взгляд Гермионы на долю секунды задерживается на металлическом острие. Девушка шумно сглатывает. Сам же Малфой продолжает своё действие как ни в чём не бывало.              Старые, пропитанные сукровицей бинты отправляются в мусорку. Малфой какое-то время молча разглядывает её повреждённую кожу — уже не так страшно выглядящую, как раньше. Оттенок медленно меняется от тёмно-бордового к светло-розовому, и некоторые волдыри, уже лопнув, начинают заживать.              Прикинув что-то в уме, Малфой тянется к одной из незнакомых ей баночек с мазью. Тонкие пальцы ловко откручивают крышку и зачёрпывают немного содержимого. На вид это грязно-коричневая паста, имеющая характерный запах мокрой бездомной собаки. Гермиона морщится от мысли, что не может пахнуть ещё хуже, чем сейчас.              При первом контакте с субстанцией кожу начинает щипать. Не сильно, но неожиданность заставляет Гермиону вздрогнуть.              И тогда Малфой делает нечто, чему у неё нет объяснения.              Продолжая не сильно, но достаточно крепко придерживать её руки своими, он склоняется над ними и… дует. Набирает в лёгкие воздуха, кривит губы и обдаёт раздражённую кожу прохладным выдохом.              Этот жест — настолько интимный и одновременно нежный, что полностью выбивает Гермиону из колеи. Он так разительно отличается от тихого, но жёсткого «не смей», брошенного пару минут назад, что вводит девушку в ступор. Она глупо таращится на Малфоя, и, судя по тому, как розовый румянец неровными пятнами распространяется по его скулам и кончикам ушей, он и сам смущён произошедшим не меньше.              В этот раз на смену повязок уходит вдвое меньше времени, чем обычно.       

***

      Когда в один из дней они завершают очередной приём пищи, Гермиона не удерживается от вопроса. Закончив, он таким аккуратным, почти нежным движением салфетки промокает уголок её рта, и тогда она спрашивает:              — Тебе нравится видеть меня такой беспомощной, правда? Это то, чего ты добивался.              Малфой сокрушённо качает головой, отвечая:              — Ты ничего не знаешь. — И, снизив голос, добавляет: — Видеть тебя такой есть воплощение худших моих кошмаров.              Его слова ещё долго не выходят у неё из головы.       

***

      Гермиона никогда не возражала против одиночества. В своей… прошлой жизни. С ранних лет она проявляла самостоятельность в организации личного досуга, будь то игра в конструктор или лепка из пластилина.              Потом появилось чтение.              Оно помогало справляться с чувством отчуждённости в начальной школе, когда Гермиона ещё ничего не знала о волшебстве, а потому просто чувствовала себя гадким утёнком.              Даже Рону было тяжело свыкнуться с её потребностью в уединении, но сейчас, предоставленная самой себе, Гермиона Грейнджер медленно сходит с ума.              Она буквально слышит, как с тихим свистящим звуком её сознание утекает куда-то вниз, окропляет светлый камень и просачивается сквозь него, уступая место чему-то больному и первобытному.              Здесь у неё ничего нет.              Ни любимых историй, занимающих два стеллажа гостиной, ни рутинных отчётов министерства, ни банальной возможности сделать несколько шагов.              Есть только кровать, кресло да окно за спиной — и от них не отмахнуться. Изворачиваясь в своём незаурядном положении, Гермиона любит подкладывать под живот подушку и наблюдает за покачивающимися на лёгком ветру еловыми пиками — единственное доступное ей увлечение. Единственная связь с реальной жизнью — доказательство, что вот она, я, и я всё ещё жива и существую, окружённая стильно подобранной мебелью в темнице из камня. Но ни одной живой души вокруг.              Никого. Кроме Малфоя.              Поэтому, когда он привычно не появляется в проёме с тарелкой в руке, внутренности Гермионы медленно закручиваются в узел.              Его нет.              В её комнате нет часов, но солнце уже давно зашло за горизонт. Обычно в подобное время она уже освобождалась от унизительной процедуры кормления ужином. И Малфой всегда очень точно придерживался их негласного расписания… До этого момента.              Что-то случилось.              Сотни мыслей и тысячи вопросов разрывают голову, разливая по венам панику.              Он наказывает её? За то, что позволила дерзость в его сторону в последний раз?              Перешла ли она черту?              Когда он вернётся?              Гермиона до сих пор не имеет понятия, может ли он как-то покидать территорию «убежища» (как сам Малфой заботливо окрестил его), и если может… вернётся ли он вообще?              Угли этой мысли медленно тлеют где-то глубоко внутри, наполняя грудную клетку смолистым дымом.              О нет, он не стал бы бросать её здесь… Слишком уж много сил он приложил для того, чтобы доставить её сюда… Или стал бы?              Проблема в том, что она до сих пор ни черта не знает о Драко Малфое и кого он из себя представляет. А потому не может предугадать его следующее действие (или бездействие). Пока что он для неё гигантский чёрный ящик с жёлтым знаком вопроса на крышке. И, будь её воля, Гермиона никогда не изъявила бы желания его открыть.              Нога, привязанная к кровати, начинает судорожно трястись. Чем дольше его нет, тем сильнее Гермиона нервничает. Сама не замечает, как начинает покусывать ногти, судорожно пытаясь придумать, что делать дальше.              Все её предыдущие попытки справиться с верёвкой оказались безуспешными — и внутрь закралось сомнение, что та была определённым образом заколдована.              Громкий звук удара двери о каменную стену заставляет девушку взвизгнуть. Из коридора на неё смотрит высокая фигура в обрамлении яркого света, и на секунду Гермиона не узнаёт Малфоя, в ужасе отпрянув на дальнюю сторону кровати.              — О, как мило, — бормочет он, лениво разглядывая сжавшееся в комок на кровати тело. Нескрываемое раздражение в его голосе заставляет её поморщиться. Чувствуя себя неловко, Гермиона хочет оправдаться за гиперболизированную реакцию, а потому произносит:              — Я тебя не признала.              На это Малфой хмыкает, а затем и вовсе смеётся: сухим смехом, закинув голову назад и ухватившись за дверной проём, чтобы не потерять равновесие. Его поведение кажется ей странным — точнее, ещё более странным, чем обычно, — теперь лицо его расслаблено, волосы беспорядочно растрёпанны, а на губах блуждает лёгкая ухмылка.              — А вот ты не меняешься с течением лет. — Ответ доносится с лёгкой заминкой, и Гермиона слишком занята попытками проанализировать его поведение, чтобы обратить внимание на факт, что он только что процитировал маггловского Шекспира.              «Малфой пьян», — понимает она, и его ленивая покачивающаяся походка служит тому подтверждением. Сейчас блеск его глаз красноречиво говорит ей о его желании — взгляд медленно проходится снизу вверх по едва прикрытым ногам и груди, останавливается на лице.              Гермиону передёргивает. При виде Малфоя часть напряжения покинула её тело — ведь именно его отсутствие послужило причиной необузданной тревоги, но на смену пришло вязкое унижение. Никогда прежде девушка не чувствовала себя так обнажённо и беззащитно под взглядом другого мужчины.              — М-м-малфой, — лепечет она, пытаясь понять, как вести себя дальше. В ответ он показательно цокает, оказываясь у подножия кровати и практически нависая над ней.              — Кажется, ещё недавно я был Драко… — издевательски протягивает он. И тут же, мигом избавившись от показного веселья в голосе, добавляет: — Не надоело прятаться от меня здесь, Гермиона?              От неожиданности она давится воздухом.              — Прятаться? Я привязана здесь, Мал…              — Тссс, — тихо перебивает он, оказываясь ещё ближе. Теперь Гермиона отчётливо чувствует запах огневиски, смешавшийся с привычным парфюмом Малфоя. Но то, что он произносит дальше, заставляет её в замешательстве нахмуриться. — Я пришёл сказать тебе, что удивлён: для истинной гриффиндорки в тебе так много слизеринского.              Горько усмехнувшись, Малфой чуть пошатывается и почти заваливается на кровать; рука, выставленная в последний момент, спасает его от падения. Теперь он нависает над ней как хищник, и липкие мурашки страха покрывают спину. Гермиона решает молчать и дать ему высказаться, чтобы лишний раз не провоцировать: выбрав точку в стене позади его головы, девушка избегает прямого взгляда, направленного ей в глаза.              — Точно не гриффиндорка… Где же твоя смелость? — продолжает Малфой, обдавая её новыми парами огневиски. Оттолкнувшись рукой от стены и вновь перейдя в вертикальное положение, он начинает медленно вышагивать перед ней из стороны в сторону. — Знаешь, я всё думал, когда ты поймёшь и прекратишь эти бессмысленные игры… Я даже дал тебе время, Мерлин, я проявил терпение, но время идёт, а ты всё так же строишь из себя недотрогу.              Сегодня Малфой на удивление разговорчив, и, несмотря на то, что его слова больше походят на бессвязный бред сумасшедшего, Гермиона впитывает всё, как губка. Она не знает, почему он напился, но это подобие разговора — официально самое долгое общение, что происходило между ними с момента её заточения здесь.              — О чём ты говоришь? — Предательски тихо, пока взгляд намертво приклеен к невидимой точке на стене.              Малфой на секунду останавливается, снова оглядывая девушку, но затем возобновляет свои нехитрые перемещения по комнате.              — Это ты ответь мне, Гер-ми-о-на. — Он вновь делает акцент на её имени, почти как в школе. Только нынешний Малфой не имеет ничего общего с прежним, задиристым, но безобидным мальчишкой. Этот Малфой чертовски опасен, а ещё он пьян и сейчас находится в её комнате.              Лучше его не провоцировать.              — Я… я затрудняюсь ответить, Дра-ко. — Под конец предложения голос предательски съезжает на более высокие интонации, но Малфоя, кажется, немного успокаивает обращение по имени.              — Ты умная ведьма, Гермиона. А ещё, — устало выдыхает он, зарываясь пальцами в волосы, — а ещё ты замечательная. Чертовски прекрасная, а в жизни ты ещё лучше, чем я себе представлял.              Эти слова вызывают новый табун мурашек по телу. Гермиона с трудом контролирует желание вздрогнуть и скрестить руки на груди. Она не ожидала, что разговор примет подобный оборот.              Однако её реакция не остаётся незамеченной: Малфой вновь в одно мгновение оказывается перед ней, впечатывая ладонь в изголовье кровати.              — Ты боишься меня? Но почему? Разве я обидел тебя? Я относился к тебе со всем уважением, я не трогал тебя, я, чёрт возьми, спас тебя!              Он практически выкрикивает последнюю фразу ей в лицо, но Гермиона из последних сил старается не двигаться и оставаться на месте.              — Неужели я не заслужил крохотного поощрения? Краткой улыбки или доброго слова, м-м? Я так долго трудился, чтобы исполнить своё обещание, но ты выбираешь играть в недоступную принцессу, вместо того чтобы хотя бы переброситься со мной парой фраз. — Его глаза бешено исследуют каждый миллиметр её лица, пока губы дают освобождение давно сидевшим внутри словам. — На меня смотри, Гермиона.              В ту же секунду она повинуется — не то чтобы у неё был выбор. Последние силы уходят на старания выдержать его взгляд и не заплакать — там плещется огненная ярость и… обида? Она ни черта не понимает, кроме одного — он ожидает от неё какой-то ответной реакции.              Он мог бы убить её прямо сейчас. Наверное, да. Ещё никогда прежде она не видела в нём столько чувств сразу, и гнев, толчками выплескивающийся из его сердца прямиком на девушку, заставляет её судорожно вздохнуть и нервно облизать губы.              Зря.              Потому что серые бездны тут же ловят это движение, наполняясь такими жадностью и вожделением, что становится душно.              — Обещание? — не спрашивает — пищит. Малфой склоняется всё ближе, и теперь тяжесть его дыхания опаляет её лицо. — Обещание… кому?              Вот оно. Вот её возможность узнать хоть что-нибудь о причинах своего нахождения здесь — возможно, ей даже на руку опьянение Малфоя. Если ей повезёт, она вытянет из него как можно больше информации.              Складка у его бровей тут же разглаживается, когда он вновь ловит её взгляд, — злость на его лице поразительно быстро сменяется нежностью, когда Малфой легко позволяет единственному слову слететь с языка:              — Тебе.              Он произносит это будто что-то само собой разумеющееся. Гермиона вкладывает в свои следующие слова все искренность и боль, пронизывающие её последние несколько дней:              — Ты болен, Малфой.              Однако, вопреки её опасениям, он не злится. Напротив, ухмыльнувшись, Малфой парирует:              — Все мы больны, Гермиона. Только ты глубоко пустила в меня свои корни и заразила чем-то настолько губительным и прекрасным, что я не боюсь в этом сознаться.              Его лицо всё ещё находится непозволительно близко — гораздо ближе, чем в любой другой раз, и от этого накатывающая волнами нервная дрожь становится всё сильнее.              — Не бойся, милая, — шепчет Малфой, медленно отводя один из её локонов в сторону и открывая лицо. — Я же сказал, что не трону тебя. Разве я хоть раз обманывал тебя?              Гермиона энергично качает головой из стороны в сторону в надежде, что этот ответ правильный.              — Вот видишь… Я просто… Я надеялся, что ты будешь чуть более благодарна. Конечно, сейчас ты делаешь вид, что не помнишь, но ведь всё это, — словно в доказательство своих слов Малфой обводит рукой убранство комнаты, — всё это было твоей идеей. Предложением, которое ты сделала мне, и я его принял, помнишь?              В его взгляде столько надежды, но ещё больше — безумия. На свой страх и риск Гермиона отрицательно качает головой, стараясь не вызвать новую волну гнева.              Малфой тяжело вздыхает.              — Ну ничего. У нас будет всё время мира для того, чтобы напомнить тебе. Главное, что сейчас ты со мной. И ты в безопасности.              Он в последний раз окидывает её внимательным взглядом и, кивнув самому себе, медленно выпрямляется во весь рост и направляется к выходу.