Глава 4. Убежище
9 февраля 2024 г., 20:01
Безвыходным мы называем положение, выход из которого нам не нравится.
Станислав Ежи Лец, польский сатирик
Утром Малфой удивляет её, нарушив привычный порядок тем, что приносит инструменты для перевязки вместе с завтраком, — обычно два этих процесса не пересекаются. Гермиона поглядывает на яичницу по-английски, готовясь к процедуре кормления, но у Малфоя, похоже, другие планы на этот счёт. Он молча усаживается в кресло и поддевает резной выступ аптечной коробки, выуживая оттуда металлические ножницы. Челюсть его сжимается, будто он собирается что-то произнести, однако в последний момент он нарочито расслабленно откидывается на спинку кресла. И выжидает. Сегодня он не такой, как обычно, подмечает Гермиона. «Как обычно» вихрем проносится через всё тело и легонько, но ощутимо толкает в грудь. «Как обычно» чаще употребляется в отношении друзей, или коллег по работе, или давних знакомых. Являются ли они давними знакомыми? Наверное, да, но вряд ли при других обстоятельствах её мозг остановился бы именно на этом описании. Гермиона неуверенно подаётся вперёд, протягивая забинтованные кисти навстречу к нему — для лучшего доступа, — и на мгновение ей кажется, что напряжения в плечах Малфоя становится меньше. Пока он механически срезает старые бинты, Гермиона своим цепким взглядом срезает с него информацию — ломтик за ломтиком, как бекон на тарелке. Она проводит исследование: выглядит он нормально, только что-то всё равно отличается. Тонкие пряди неаккуратно спадают на лицо, а краснота вокруг глаз служит напоминанием о его вчерашнем состоянии. Часто ли он выпивает? И как много алкоголя хранится в его доступе? Помнит ли о словах, брошенных ей? Слова, заключённые в страницах словаря, есть пустой звук — но каким же оружием они становятся в руках того, кто вознамерится ими ранить. Хотел ли Малфой просто ранить её, как делал это в далёкие школьные годы? Ранить, чтобы самому же залечить, возвести процесс в привычку — в ритуал. Однако судя по тому, как Малфой избегает её взгляда и притих больше обычного, Гермиона понимает: помнит. Помнит и стыдится, что позволил себе. Освободив её из марлевого плена, Малфой осторожно рассматривает руки со всех сторон. Бережно поворачивает её кисти в своих, вглядываясь в полностью зажившую кожу внимательным взглядом. Не любуется — исследует, инспектирует собственную работу на поиск несоответствий и халтуры. Напрасно. Он вылечил все её ужасные раны до единой, не оставив ни напоминания о страшных волдырях или кусках плоти, норовивших отслоиться от предплечий. Сейчас кожа кажется даже более гладкой и нежной, нежели раньше. Едва касаясь, напоследок он легонько проводит своими большими пальцами по её — очерчивает невидимую V: вниз по костяшке большого пальца и к его основанию, огладив подушечкой приводящую мышцу и вернувшись к указательному. После контакта кожа к коже руки пылают — и это не результат не долеченных ожогов. Гермиона старается не думать о том, что он прикасается к ней, словно к хрустальной вазе, а потому и сама отводит взгляд и утыкается в белизну постельного белья. Однажды она прочла, что гейше, чтобы свести мужчину с ума, достаточно было показать ему запястье. Может, у Малфоя есть фетиш на женские руки? Предстать перед ним с оголёнными кистями всё равно, что голой. — Ну вот, — на выдохе произносит он, машинально пройдясь пальцем по коже ещё раз, прежде чем отпустить. — Ни единого шрама. Взгляни сама. Ничего не осталось. В этом он прав — сейчас у неё ничего не осталось. Ничего, кроме него. Гермиону захватывает странное чувство — она не знает, что делать с собственными руками. Они кажутся слишком лёгкими, как пёрышки, без нескольких слоев пропитанных мазями бинтов. Поднеся ладони к лицу, девушка поворачивает и вертит их перед глазами — хотя уже знает, что он прав. Ни одного шрама или пятнышка, напоминавшего бы о боли и жаре — её спутниках в последние дни. Неаккуратно ведёт рукой и задевает тарелку с омлетом — та сдвигается с неприятным звуком, но остаётся на тумбе. Еда. Значит ли это, что сейчас она сможет покормить себя сама? Гермионе не хочется спрашивать Малфоя: спросить означает предоставить выбор ему, а потому она медленно тянется к тарелке, постепенно перетаскивая её себе на бёдра. Он наблюдает. Она знает, даже если не видит. Это знание поселилось внутри неё в самый первый день пробуждения и с тех пор ни на миг не оставляет одну. Вилка в руке ощущается странно. Иначе. Будто и руки её изменились — хотя нет же, вот они, но вместе с тем и не те. На секунду мелькает мысль, что новые ей пришили — взамен отрубленных, как однажды пошутил Малфой. Ножа нет. Наверное, он ей теперь не положен. Наверное, теперь Малфой боится — и, как бы ни хотелось верить в обратное, Гермионе очевидно: он боится не её, а того, что она может с собой сотворить. Не с первой попытки, но девушке удаётся отделить первый кусочек и наколоть его на прибор. Малфой вежливо предлагает свою помощь, но ответа не дожидается. Он уже достаточно помог ей. Омлет чувствуется на языке поразительно, и Гермиона никогда бы не подумала, что будет получать удовольствие от того факта, что ест самостоятельно. Возможно, она не так уж бесполезна, какой считала себя последние дни. Возможно, она всё же на что-то ещё годится. Закончив с обедом, Гермиона отставляет тарелку на тумбу, неуверенная, что с ней делать. — Хочешь, я приготовлю тебе ванную? — низким голосом интересуется Малфой, забирая грязную посуду. И прежде, чем она успевает ответить, добавляет: — Теперь твоей коже ничего не грозит. Возможность очистить своё тело кажется ей потрясающей, и впервые Гермиона проглатывает отказ, норовящий механическим движением сорваться с языка. Она еле заметно кивает, вновь вернув взгляд на одеяло и собственные руки. Почему-то принять его предложение в действительности легче, чем она думала.***
Оказывается, в спальне есть гардеробная. С кровати вход в неё заметить затруднительно — бежевая панель почти сливается с каменной стеной. Сейчас, сдвинутая в сторону, она открывает вход в просторную комнату — в ней при желании мог бы разместиться ещё один человек. В голову приходит мысль: а что, если он зайдёт вслед за ней? Замерев у входа, Гермиона мешкает. Почему-то эта идея вьётся тревожным узлом вокруг наполненного желудка. Быть с ним в одной комнате и закрытом тесном пространстве не одно и то же. Мог бы он повести себя иначе, напугать её? Но Малфой поворачивается спиной, оставаясь ждать посреди комнаты, а потому, резко выдохнув взявшееся из ниоткуда напряжение, Гермиона делает шаг вперёд. Платья. Множество платьев, мантий — от достаточно простых, до элегантных и вычурных, есть даже несколько бальных. Сатин. Шёлк. Лён. Изумрудный, чёрный, бежевый, голубой — и всё развешено по цветам, рассортировано и разложено. Дома у Гермионы всего один шкаф для самой практичной одежды, и в нём творится полный бардак. Не говоря уже, что такие фасоны и модели в большинстве своём выглядят слишком претенциозно и отдают прошлым веком, а стиль Гермионы можно описать как «удобно и неброско». Если он вообще у неё есть. Вся одежда её размера. Гермионе хочется спросить, как Малфой его узнал, но она бы не стала. Даже нижнее бельё — на глаз понятно, что оно хорошо сядет. Оно там, в верхних выдвижных ящиках: разнообразное, от шорт-парашютов, манерных и устаревших моделей до откровенно вульгарных комплектов, ярких, полупрозрачных, еле прикрывающих интимные части тела или не прикрывающих вовсе. Ниточки, перья, кожаные вставки, шёлковые ленты, корсеты — это заставляет Гермиону смутиться, а потому, схватив самый обычный на вид комплект из чёрного топа и низа, она в спешке задвигает ящик обратно.***
Пар в ванной клубится, как в чашке свежезаваренного чая, и отдаёт лавандой. Гермиона медленно погружается внутрь — сперва щиколотки, потом колени, затем грудь. Вода нежная и горячая, как она любит, и кажется, будто густой туман и пар держат Гермиону в своих объятиях. Успокаивают, гладят, а потому девушка всецело им отдаётся. Она вспоминает маму, которая в детстве каждый раз после банных процедур закутывала её в длинное тёплое махровое полотенце. «Маленький утёнок» — так мама называла её, когда не могла вытащить из воды. Гермиона жмурится, стараясь прогнать слёзы и оставить образы воспоминания подольше, но они неизменно ускользают. У Моники и Венделла нет детей, и лицо матери, которое после войны она видела всего четыре раза (да и те в первые годы) неотвратимо сглаживается под старостью воспоминаний. Погрузившись в воду с головой Гермиона желает почувствовать себя не такой уязвимой — не такой одинокой. Возможно, так даже лучше. Они бы переживали сейчас, зная, что дочь не выходит на связь. Их напугали бы опросы аврората и отслеживающие чары. Но, возможно — и Гермиона со всей силы кусает губу, стараясь прогнать горькую догадку, — возможно, если бы они помнили её, у неё было бы чуть больше стимула найти отсюда выход. Собственный резкий вдох возвращает Гермиону в чувства. В мыслях довольно легко заплутать, если они приправлены сожалением и жалостью к себе. Вынырнув, Гермиона широко распахивает глаза. Тихий стук в дверь и вопрос, всё ли у неё в порядке, немного отвлекает от царящего внутри беспорядка. Она выберется, чего бы ей это ни стоило. Тщательно намыливая каждый участок тела, Гермиона чувствует своего рода очищение — не только физическое, но и душевное. Дважды промыв волосы странно, но приятно пахнущим шампунем, она омывается, вытирается и надевает гигантский белый махровый халат. Малфой так же, как и всегда, ожидает её у двери. Серые глаза вспыхивают, пробегают от плотно запахнутых пол к обнажённым щиколоткам, утопающим в тапочках, но тут же возвращаются к лицу — невозмутимо и вежливо. — Знаешь, тебе вовсе не обязательно меня караулить. Уголок его рта забавно кривится в возмущении, когда Малфой отвечает: — Я не караулю. Я здесь на случай, если тебе что-нибудь понадобится. — Или готовишься спасти меня, если вдруг соберусь утопиться? По тому, как моментально суровеет и закрывается его лицо, становясь словно высеченным из камня, она понимает: шутку не оценили. — Прекращай это, Гермиона. Я знаю, что ты делаешь. Неосознанно она делает шаг навстречу, выпячивая грудь и безуспешно пытаясь взглянуть на него сверху вниз. Маскирует укол тревоги под бравадой храбрости. — И что я, по-твоему, делаю? — Пытаешься выбраться, — с тихой мрачностью выдыхает Малфой ей в лицо, расслабленно встречая разгневанный взгляд. — Оставь это. Теперь у тебя новая жизнь, привыкай. Гермиона медлит с ответом, так как не знает, какому из вертящихся на языке слов позволить сорваться. Вглядывается в серые глаза напротив, а Малфой ловит, ловит каждое движение, каждый дрогнувший мускул на её лице. — Ты не оставил мне выбора, — так же тихо произносит она, и печаль в её глазах выходит из берегов, разливаясь на ярды вперёд. Улыбка Малфоя сменяется странным выражением на лице, одним из тех, что она пока не разгадала. — Нет, не оставил, — спокойно подтверждает он её же слова, сопровождая ответ лёгким кивком головы. Будто и нет в этом ничего особенного. И тут же с небывалой нежностью добавляет: — Но иногда цугцванг — единственный выход из ситуации. Это чуднóе слово всполохом задевает что-то глубоко на задворках её сознания, но чем настырнее Гермиона пытается ухватиться за него, как за леску, тем выше вихрь мыслей подхватывает летающего змея и уносит за пределы досягаемости. Зайдя в комнату она слышит, что и Малфой зачем-то следует за ней. Замешательство моментально окрашивается серостью отчаяния, стоит ей увидеть на кровати одиноко лежащую бечёвку, свёрнутую восьмёркой. Процедуры окончены, и теперь ей предстоит вернуться на своё излюбленное место — щиколотку. Гермиона мешкает, и Малфой, очевидно, это подмечает. Развернувшись к нему лицом и моментально растратив всю свою спесь, она тянет почти жалобно: — Малфой, а может?.. Однако лицо его, вопреки её смелым надеждам, не смягчается. Она знала — знала, что он ей откажет — увидела это в ледяной корке глаз ещё до того, как открыла рот. — Нет. — Твёрдо и резко. А затем, с тяжёлым выдохом и щепоткой сожаления: — Я не могу. Пока нет.***
В ту ночь Гермионе снятся родители: ей одиннадцать, мама в белом жакете, отец покручивает усы, нервничает. Волосы Гермионы уложены и волнами спускаются по плечам — на ночь мама заплела ей две косы. — Но, милая, ты уверена? Я ничего не вижу. Обеспокоенный голос матери доносится откуда-то справа. Оставив машину на Чаринг-Кросс, сейчас они втроём стоят возле выцветшей, облезлой вывески. Предвкушение покалывает кончики пальцев и вместе с тем не даёт сделать ровный вдох: за десять месяцев ожидания Гермиона вызубрила всю информацию наизусть, так что смогла бы, пожалуй, добраться сюда с закрытыми глазами. Стоит открыть дверь и пройти к чёрному входу в этом неприметном маленьком баре, как она окажется в абсолютно новом мире. Том, частью которого всегда была, вот только узнала об этом не так давно. — Куда вы? — восклицает маленькая Гермиона, ловя взглядом спины удаляющихся родителей. — Нам туда нельзя. Дальше тебе придётся самой, — легкомысленно отвечает мама. — Н-но это же заведение для взрослых, да и вдруг я потеряюсь? — Да брось. — Отец останавливается, разворачиваясь к ней лицом. И от выражения его глаз, холодных, злых, ей становится жутко. — Ты всегда была сама по себе. — Злая улыбка уродует родительское лицо, рассекая его надвое. — Тебе не привыкать.***
— Теперь ты завтракаешь со мной, — с порога заявляет Малфой на следующее утро. Гермиона никак не комментирует его реплику, выжидая, пока веревка на её ноге не оказывается отвязанной. Малфой выжидающе останавливается у двери, и на секунду ей кажется, что она чувствует невесомое прикосновение его руки к своей пояснице, как только они выходят в холл. Стол в гостиной уже накрыт: красное дерево застелено белоснежной скатертью, а начищенное до блеска серебро ожидает своего часа. Малфой легко огибает отчего-то замешкавшуюся девушку, оказываясь рядом с одним из стульев и отодвигая его для неё. Приглашение. Не слишком грациозно опустившись на***
Он принимает решение начать со второго этажа, чтобы вернуться к первому позже. Неспешно ведёт её из комнаты в комнату, рассказывая об обустройстве — и со стороны может показаться, что они прогуливаются по загородному коттеджу, а Малфой — риэлтор, увлечённо описывающий и приукрашивающий достоинства дома. На втором этаже есть ванная, комната отдыха (или гостевая, но Гермиона сомневается, что им стоит ожидать гостей в ближайшем будущем) с роялем, настольными играми и кушетками, и есть Хранилище. — Заходи. — И вновь тень его руки преследует её, следует сделать шаг в комнату. От увиденного у Гермионы перехватывает дыхание: не комната — скорее бальный зал, уставленный от пола до потолка стройными рядами однотипных полок. На секунду в голове возникает другой образ — места, в котором она проводила все свои годы обучения, вот только эти полки уставлены не книгами: на каждой из них сбоку маркированная этикетка. Предметы первой необходимости. Ящики, наполненные гигиеническими средствами: стройные ряды однотипных гелей для душа, мочалок, кремов, зубных порошков пугают Гермиону своим масштабом. Это гораздо больше, чем нужно одному, нет, двоим людям. Голова идёт кругом от мыслей, на какое время были рассчитаны эти запасы, и Гермиона старательно гонит их прочь. Её мутит. Там же есть прокладки, тампоны, настойки для свежести дыхания и множество других уходовых вещей, названия которых она не знает, но их слишком много. Следующим она встречает продукты: начиная от свежевысаженных лука, петрушки и помидоров до различных видов мяса — баранины, телятины, утки, курицы. Всё выглядит максимально свежим, будто мясник только что нарубил заготовки, а потому пугает всё сильнее. — Стазис, — тихо выдыхает ей на ухо Малфой, каким-то образом оказываясь прямо за спиной. От неожиданности девушка вскрикивает и впечатывается лицом в полку с канцелярией. Здесь ровными стопками лежат чистые листы — напоминают газетные, но у Гермионы нет времени задуматься об их назначении. Она бросает на Малфоя раздражённый взгляд, но мужчина только невозмутимо смотрит в ответ. — Сколько времени понадобилось, чтобы всё это собрать? — спрашивает она, возобновив движение вперёд и сдерживая неуместный порыв провести пальцем по этикеткам с выпечкой, бакалеей и алкоголем. Малфой так же неспешно движется за ней, но, стоит отдать ему должное, остаётся на расстоянии. — Порядка шести лет. Шесть лет. Палец замирает над витиеватым «магглы», где на полках собран разный хлам от резиновых сапог до электрических чайников, и Гермиона в удивлении оборачивается. — Ты придумал всё это шесть лет назад? В прошлом году было восьмилетие битвы за Хогвартс. Неужели всё это время Малфой растил в своей голове эту опухоль? В отдалении сознания начинает зарождаться гул, с каждой секундой давящий на черепную коробку всё сильнее. Вспышками проносятся фразы из их первого за долгие годы разговора: «У меня был проект, требующий личной включённости». «Настоящее убежище». В какофонии звуков ей удаётся разобрать ответ Малфоя — больше по губам, нежели действительно услышать: — Конечно нет, — хрипло выдыхает Малфой, и Гермиона неосознанно подстраивается под его выдох. Но прежде чем она успевает прийти в себя, он добивает её: — Я придумал это на шестом курсе. Шесть лет заняла финальная подготовка всего необходимого. В его голосе — неподдельная гордость. «Это дело всей моей жизни». Теперь его реплика играет новыми красками. Гермиона запрокидывает голову к потолку и сильно зажмуривается — в ушах звенит, трещит и щёлкает, будто неумелый ребёнок пробует играть на каждом существующем музыкальном инструменте. Шестой курс. Десять лет назад. Мерлин милостивый… — Мерлин милостивый… — повторяет девушка, но уже вслух. — Ты же знаешь, что меня будут искать? Гарри и Рон наверняка уже ищут. — О да. — Вновь на лице Малфоя странная блаженная улыбка. — Они пытаются. Услышанное помогает Гермионе почувствовать себя чуточку лучше, а потому она продолжает, переводя взгляд на мужчину напротив. — Гарри скоро станет начальником аврората. Ты даже не знаешь, на что он способен, он… — О, поверь мне, я знаю, — с мрачной решимостью перебивает её Малфой. — Однако я предпринял всё возможное, чтобы никто не узнал, что ты здесь. — Нас видели вместе в кафе, — не сдаётся она. — Люди видели нас, их наверняка уже опросили. — Опросили. — Он просто кивает в ответ, соглашается, но в его позу и интонацию возвращается всё та же безмятежная лёгкость, что и пять минут назад. — Кто-нибудь видел, как ты тащил меня по улице. — Не думаю. Я использовал оборотные зелья. — Или… После. Да, точно, а ещё у Гарри есть доступ к моим вещам. Я уверена, он подберёт самое мощное поисковое заклинание из всех возможных и совсем скоро будет здесь. — Вот уж сомневаюсь. Малфой, до этого подпирающий полку с «бобовыми», медленно выпрямляется во весь рост. — Здесь никто тебя не найдёт, Гермиона. В этом месте магии на тысячу лет. Неважно, как близко сможет подобраться Поттер — хотя посмотрел бы я, как он помчится в Монтану, — нас здесь не существует. Мы спрятаны так хорошо, что, знай об этом месте Тёмный Лорд, у Поттера бы не было и шанса. Гермиона старается что есть силы вдавиться в стоящую позади полку, лишь бы оказаться подальше, спрятаться от его громких слов, режущих сильнее ножа. — Не бывает таких мест. Хогвартс был самым безопасным местом, и ты всё равно привёл туда Пожирателей. Она видит, как его челюсть ходит туда-сюда, а взгляд становится по-настоящему звериным. — Это не то… — И теперь, — повышает голос Гермиона, но в нем отчётливо прорезается ничем не прикрытое отчаяние, — ты говоришь, что почти одиннадцать лет придумывал, как бы затащить меня в пещеру, которую никто никогда не найдёт. Это что, такой способ отомстить мне? Он отталкивается от книжных полок, неспешно приближаясь к ней. Опасно, опасно, опасно… — Нет. — Усталый выдох прямо ей в лицо. — Это такой способ защитить тебя. Малфой слегка кривит губы, всем своим видом демонстрируя раздражение. Гермиона взгляд не отводит. — От кого? — вымученно шепчет она, в глубине души и не надеясь получить внятный ответ. Комната плывёт перед глазами, дерево больно впивается в поясницу — возможно, останутся синяки, — а пальцы до немоты вцепились в полку за спиной. — От призраков прошлого, — отвечает Малфой, разглядывая её. — Нет у меня никаких призраков прошлого, — слабо пытается отбиться Гермиона, но не выходит, хотя Малфой и не нападает. Он выжидает, как хищник. Стоит прямо напротив, опаляя её лицо и шею глубоким размеренным дыханием — только глаза неотрывно ловят каждое движение. — У всех они есть. Я наблюдал за тобой. И в Хогвартсе, и после. Гермиона чувствует, что задыхается. И летит куда-то вниз, пока Малфой продолжает: — … Ты была несчастна. Ты страдала. Ты не заслуживаешь страданий, только не ты. Я должен был сделать что-нибудь, ты попросила меня, и я знал, в ту же секунду я знал, что не смогу тебя подвести. Ноги подкашиваются, но он всё равно не останавливается: — … Дольше, чем я думал. Но тебе никогда не нравилась твоя жизнь — ни тухлая работа, ни один из этих идиотов, за всё время так и не разобравшихся, что делать с твоим телом. Ни один из окружающих не видел, как же ты несчастна на самом деле, как тебе нужна помощь. — Заткнись! — Последними силами вырывается из горла громкий крик, и девушка медленно оседает на пол. — Я ненавижу тебя, я тебя ненавижу, ненавижу… Её плечи сотрясаются в рыданиях, а грудная клетка отчаянно пытается урвать глоток кислорода. Малфой тянет руку к её волосам, наверное, в успокаивающем жесте, но Гермиона отталкивает её с обезумевшим взглядом. — Не трогай! Я хочу, чтобы ты сдох! Ублюдок, больше всего в жизни я жалею, что не дала тебе остаться гнить в Азкабане. Ненавижу тебя! Ты, больной… Остатки фраз тонут в рваных рыданиях. Малфой терпеливо ждёт, пока те не становятся реже, и мягко добавляет: — Ну ничего, скоро ты жить без меня не сможешь.
Примечания:
Что ж, надеюсь эта глава внесла чуть больше ясности и отчасти ответила на вопрос, как именно всё устроено у Драко дома. Сердечно благодарю всех, кто читает "Петлю", а так же отдельное спасибо тем, кто проявляет активность — ставит лайки, оставляет отзывы и подписывается на работу!
