Петля / The Loop

«Лучше» никогда не означает «лучше для всех». Кому-то всегда хуже.

Маргарет Этвуд, «Рассказ служанки»

                    Гермиона упирается взглядом в дверную ручку, будто та подскажет ей правильный ответ. Она чувствует смятение, желая покинуть комнату без сопровождения Малфоя. Он не привязал её на ночь… Значит ли это, что теперь она может передвигаться по дому самостоятельно?       Конечно, может.       С другой стороны, ей никак не хотелось бы нарушить то хрупкое ощущение… нет, не перемирия, скорее, его доверия ей. Оно должно быть сохранено любыми способами.       Малфой должен свято верить в то, что они начинают ладить.       На душевные терзания уходит не больше пяти минут, после чего Гермиона медленно поворачивает ручку, стараясь открыть дверь как можно бесшумнее. Выглянув за угол (что напоминает безмятежные школьные годы, когда необходимо было убедиться в отсутствии Филча или старост после отбоя), Гермиона так и остаётся стоять с вытянутой шеей.       Увиденное быстро выбивает из головы остатки утренней сонливости.       Бекон и сосиски на сковородке заходятся лёгким шипением, пока Малфой быстрыми движениями методично шинкует овощи на небольшой разделочной доске. Рукава чёрной льняной рубашки закатаны до локтей, обнажая светлые волоски на руках; отросшая чёлка падает на глаза, но он, кажется, полностью увлечён процессом и не собирается её поправлять. Нож в его руках ходит туда-сюда, туда-сюда, кромсая стручки зелёного лука на маленькие колечки.       Закончив, он разбивает в миску десяток сырых яиц, одно за другим, в своеобразном ритме откидывая пустую скорлупу и тут же разбивая новое. Рядом на блюде лежат уже подрумяненные хлебные тосты. Тонкие пальцы подхватывают венчик и быстро начинают кружить, взбивая содержимое миски до однородной массы.       Вид готовящего Малфоя — готовящего своими руками — настолько сюрреалистичен, что вызывает желание как следует протереть глаза. Он готовит сам и выглядит при этом совершенно органично.       — Нравится представление?       Спокойный голос выводит Гермиону из состояния задумчивости и заставляет невольно потупиться. Словно её подловили на чём-то непристойном.       Малфой не поднял головы и никак не отреагировал на её появление. На секунду Гермионе кажется, что он и вовсе ничего не произносил — настолько увлечённо он продолжает заниматься готовкой.       Откашлявшись, она отвечает:       — Я не хотела смутить тебя.       Даже с этого расстояния она видит, как уголок губы кривится в улыбке — он раскусил её мимолетное неудобство, но никак не прокомментировал.       — Знаешь, ты можешь подойти ближе. Я тебя не съем.       Сегодня у него хорошее настроение. Это ей на руку.       Гермиона занимает место на диване, так чтобы на три четверти расположить во внимании кухонный островок.       Она рассматривает пальцы Малфоя, ловко порхающие по баночкам специй, ловит солнечный блик в отражении лезвия ножа — всего на секунду, прежде чем тот будет отложен в сторону.       Как человек напротив неё стал тем, кем он сейчас является? И что привело к таким разительным переменам в его сущности?       — Где ты вообще научился готовить? — Вопрос сам срывается с губ, и руки Малфоя, работающие венчиком, на секунду замедляют темп.       — После войны у меня было достаточно… времени для изучения новых вещей, к которым я не привык.       Гермиона старается задать следующий вопрос как можно более непринуждённо:       — Не проще ли воспользоваться палочкой? В конце концов, такой вид ручного труда наверняка для тебя не очень удобен.       На это Малфой просто поводит плечами.       — Знаешь, они ведь похожи.       — Кто — они?       — Приготовление пищи и зельеварение. Иногда крёстный позволял мне наблюдать, а позже ассистировать ему. Этот процесс очень дисциплинирует и закаляет.       Гермиона не уточняет, почему он называет Снейпа просто крёстным, а собственную мать зовёт по имени. Также она не уточняет, с чем именно ему помогал Малфой: с готовкой или зельями, — но против воли в голове возникает образ мастера-зельевара в кухонном фартучке с мультяшными морковками и прихватках.       — Обычно люди говорят, что это расслабляет. Моя бабушка любила печь, потому что могла в этот момент ни о чём не думать.       Запах бекона со сковородки становится всё ярче, а шипение — громче. Хмыкнув, Малфой элегантным движением снижает интенсивность огня. Он поднимает на Гермиону внимательный взгляд.       — Расскажи мне.       Теперь он полностью сосредоточил своё внимание на ней.       — О выпечке?       — О своей семье.       Ком размером с абрикосовую косточку так и норовит продавить стенку горла и выскочить наружу.       Нет.       Они не будут обсуждать ни её семью, ни что-либо вообще, касающееся её личной жизни. Гермиона переводит взгляд на кромки деревьев в окне напротив.       Малфой, кажется, отмечает перемену в её поведении и принимается степенно выливать яичную смесь на сковороду.       — Почему именно это место?       Почему ты привёз нас именно сюда?       Почему мы так далеко от Англии?       — В твоём гардеробе достаточно платьев и мантий, но ты носишь одну и ту же одежду. Они тебе не нравятся?       Гермиона подавляет раздражённый вздох. Очевидно, он не намерен говорить, если она сама не начнёт первая.       — Мне по душе более простые вещи.       Она слышит, как Малфой сдвигает тяжёлую сковороду с огня. На секунду между ними воцаряется тишина, больше не разбавленная звуками готовки, и она давит.       — Вот уж неправда.       Снова возникает чувство, что говорят они о чём-то другом, что истинная суть вещей ускользает от её понимания. Гермиона резко поворачивает голову, встречаясь с внимательным пронизывающим взглядом. Она чувствует нарастающий дискомфорт, а потому оставляет его неоднозначную реплику без ответа.       — Я хочу, чтобы к вечеру ты приоделась. Сегодня особенный день.       Я хочу, чтобы ты пошёл к черту со своими желаниями.       — Какой же?       Она надеется, что её голос звучит ровно и заинтересованно, а не источает тот уровень раздражения, которое она испытывает, просто находясь с Малфоем в одной комнате.       С его ответом сердце пропускает несколько ударов.       — Сегодня Бельтайн.       Бельтайн.              Бельтайн.       Бельтайн празднуют в ночь на первое мая как символ приходящего лета.       Он подсел к ней в кафе десятого числа.       Они находятся здесь уже три недели.              Три недели.       Пусть у Гермионы нет под рукой календаря, это уже кое-что. Теперь она хотя бы может ориентироваться во времени и отслеживать дни.       Она понимает, что всё это время Малфой безотрывно пялится на неё — даже не моргает. Потому она прочищает горло.       — Бросишь свой посох под священный засохший куст и превратишься в камень?       Ответом ей служит смех, неумело замаскированный под покашливание.       — Этот камень и так живой. Он всё чувствует. — Словно в подтверждении своих слов, Малфой прикладывает руку к стене.       — Камень как камень, — со всей небрежностью отвечает Гермиона. — Он не может быть живым.       — Этот — может. Ну же, попробуй сама.       — Спасибо, но я обойдусь, — добавляет она тише, втайне надеясь, что не слишком разозлит его отказом.       Малфой медленно движется по комнате, кажется, погружённый в собственные мысли. Он оказывается ближе к дивану и останавливается напротив засохшего растения.       — Ты знаешь, что это?       Гермиона неопределённо ведёт плечами, демонстрируя, что ей всё равно.              — Чем бы оно ни было, оно выглядит так, будто давно отжило своё.       — Это гранат, — раздаётся прямо над ухом его тихий ответ, отчего кожа покрывается мурашками. — Знаешь, прежде чем возводить какое-то поместье с нуля, на его земле всегда высаживают дерево. Это дерево особенное, оно выросло на благословенной земле и впоследствии было перевезено прямиком сюда. Поместья всегда возводились не просто так. Для них выбиралось особенное, наполненное магией место, а в фундамент закладывался волшебный артефакт. Он служил своего рода усилителем магии. А живущие там поколения в свою очередь подпитывали его своей магией.       Гермиона сидит прямо и неподвижно, словно кто-то вставил в позвоночник палку. Всё то время, что она проходится взглядом по иссохшим кривым веткам, в голове настойчиво пульсирует одна мысль, которую она и озвучивает:       — Гранат — символ брака.       Она спиной чувствует, как Малфой кивает, подтверждая её слова.       — По легенде он вырос из крови младенца Баккуса после того, как Титаны убили его и съели. Однако, — Малфой чуть смещается за её спиной, теперь оказываясь сбоку и попадая в периферию её взгляда, — поскольку позже он был воскрешён матерью Юпитера, Реей, гранат считают и символом воскресения. Перерождения.       Серые глаза прожигают дыру в её скуле, Гермиона знает, знает, что он ждёт, пока она встретит его взгляд.       — Гермиона, — чуть мягче произносит Малфой, и она чувствует, как тонкие пальцы придерживают её скулу и мягко направляют голову в сторону.       — Это наш шанс, понимаешь? — В его глазах тот самый больной блеск. — Твой и мой. Начать всё заново.       Она делает всё возможное, чтобы не отвести взгляда, когда произносит:       — Какой прекрасный способ романтизировать тюремную камеру.       Она практически слышит хруст, с которым разбивается атмосфера мнимой непринуждённости между ними. В тот же миг его лицо меняется, словно покрывается коркой льда. Хватка на лице усиливается на краткий миг, прежде чем Малфой в раздражении отдёргивает руку назад.       — Если для тебя это место тюрьма, то ты навсегда останешься заключённой! — Он практически рычит, но она остаётся неподвижной. — Но если ты увидишь возможности развития и роста, вот тогда, тогда у нас есть совместное будущее.       Совместное будущее.       Совместное будущее.       Совместное.       — Из-за собственного упрямства ты не видишь дальше своего же носа. Впрочем, мне плевать. — Его лицо разрезает издевательская ухмылка, а шрам у брови неприятно кривится. — Я своё уже получил. Ты здесь, и ты никуда от меня не денешься. Расслабься и прими ситуацию, но если… — Он разворачивается, намереваясь вернуться в свою комнату, но в последний момент оборачивается. — Но если захочешь и дальше продолжать упрямиться — это твой выбор.

***

      Гермиона верила в хорошие истории. С самого детства, воспитываемая в любви и с интересом ко всему непонятному, она верила, что истории бывают хорошими и плохими. Хорошие учат нас быть лучшими людьми, чем мы есть, а плохие напоминают, как легко всё разрушить. Плохие истории создают ошибки, а хорошие находят способ их исправить.       Она всегда надеялась, что, в конце-концов, однажды станет героиней хорошей истории. И на мгновение — всего одно, когда предсмертный крик Волдеморта разнёсся по каждому дюйму Главного зала, — она решила, что у неё получилось.       Однако сейчас, уставившись в тёмно-бежевый каменный потолок, Гермиона впервые ловит себя на мысли, заслуживает ли она места в хорошей истории?       Возможно, она была недостаточно добра к окружающим.       Возможно, она могла бы сделать больше.       Возможно, её пороки на самом деле преобладают над любой принесённой за недолгую жизнь пользой, потому что…       Если нет, то чем она заслужила подобное?       «Расслабься и прими ситуацию».       Сумасшествие. Ей отчаянно хочется прекратить это всё, но что она может без палочки, в одиночку против каких-то многовековых чистокровных чар, о которых она даже ничего не знает? Будь её воля, Гермиона бы вовсе не пересекалась с ним. Беспечность и отсутствие логики в действиях Малфоя каждый раз выводят её из себя — видит Мерлин, в этом человеке Создатель собрал всё накопленное раздражение мира.       «Из-за собственного упрямства ты не видишь дальше своего же носа».       И это говорит ей человек, слепо убеждённый в каких-то личных маниакальных идеях о лучшей жизни и совместном будущем? Как может он судить её?       Гермиона не реагирует на стук, и когда в дверях встаёт Малфой, облачённый в парадную чёрную мантию и с зализанными назад волосами, почти как в школе, то Гермиона даже не поворачивает головы в его сторону.       — Почему ты ещё не одета?       Резкость его голоса разрезает пространство, словно нож.       Сейчас они особенно комично смотрятся вместе: Малфой, весь надушенный и при параде, и Гермиона, растрёпанная и утопающая в гигантском махровом халате.       — Я не собираюсь ужинать с тобой.       Гермиона старается не уступать ему в резкости, однако её высказывание остаётся никак не прокомментировано.       Малфой просто продолжает стоять там, ожидая.       Проходит минута, затем ещё одна.       — Мне выволочь тебя силой?       Она смотрит ему прямо в глаза, возвращая сказанную недавно им же фразу:       — Это твой выбор.       В ответ — только приподнятая бровь. На лице всё то же ледяное спокойствие, только глаза опасно блестят в сумеречном полумраке.       — Знаешь, раньше ты была куда сговорчивее. Возможно, я погорячился, дав тебе так много свободы в последнее время. — Его слова обрушиваются на голову ушатом ледяной воды. Гермиона не понимает, блефует ли он или говорит серьёзно. — Может, мне снова стоит привязать тебя? — Он задумчиво постукивает ногтем по нижней губе.       Гермиона сглатывает.       Нет.       На секунду возникает желание извиниться перед ним прямо сейчас, и неважно, что она не сделала ничего дурного.       — Или я мог бы вовсе посадить тебя на зелья, — продолжает он с обыденной интонацией, словно рассуждает о выборе зонтика для прогулки.       Хорошо, что Малфой не видит, какой силой обладают его слова — как её ноги, укрытые от его взгляда одеялом, мелко подрагивают.       — Кажется, только так я могу заслужить от тебя хоть каплю уважения.       Гермиона смотрит на него широко раскрытыми глазами, больше не пытаясь скрыть своего ужаса от мыслей вновь остаться без движения и без сознания.       — Не надо, Малфой. Я…       Однако он прерывает её небрежным жестом руки.       — С тобой и можно, что только так. Ты слишком быстро привыкаешь к хорошему. Куда же делось сладкое «пожалуйста, Драко?». — Последнюю фразу он произносит почти с издёвкой, копируя её умоляющий голос. — «Не надо зелий, Драко, я лучше потерплю. Что тебе нравится, Драко?» А помнишь, — он подбирается ближе, а взгляд становится всё безумнее, — помнишь, как ты прижималась тогда ко мне, в первый день? Как смеялась, как держала мою руку? Неужели снова обвинишь, что я тебя к чему-то принудил?       От его слов по телу разливается липкий стыд. Перед глазами проносятся вспышки воспоминаний того полубессознательного состояния, в котором он тащил Гермиону за собой, и как страшно ей было, и как она вцепилась в него, будто от него зависела её жизнь.       А сейчас он искажает всё в свою пользу.       — Почему, Малфой?       — И сколько раз я должен повторить тебе своё грёбаное имя, чтобы ты запомнила, как меня зовут! — восклицает он, отчего она только вздрагивает сильнее.       — Почему, Драко? Почему ты так зациклился именно на мне? — Теперь истеричные нотки проскальзывают и в голосе Гермионы. Ей хочется, чтобы он прекратил говорить все эти вещи, хочется, чтобы он оставил её в покое.       — Ты что, так и не поняла? — Он в замешательстве моргает, и это немного сбивает спесь с его пламенной речи. — Вчера я буквально вручил тебе ответ.       Гермиона моргает, таращясь на него в ответ. Проходит минута, другая, прежде чем её недоумевающий взгляд натыкается на коричневую обложку, оставленную на тумбе.       — Ты же не… Ты не серьёзно, да? Детская книжка?       Вот только Малфой не разделяет её пренебрежительного тона. Напротив, он вновь распаляется и одновременно покрывается ледяной коркой. Гермиона и не знала, что такое вообще возможно. По его щекам расползаются неровные розовые пятна.       — И с каких пор ты перестала искать в детских, — он почти выплёвывает это слово ей в лицо, — историях ответы на взрослые вопросы? Разве не ты принесла Поттеру готовое решение на блюдечке, потому что сутками только и делала, что читала детские сказки?       Упоминание Гарри, да ещё и таким надменным тоном заставляет кровь вскипеть. Гермиона в ярости вскакивает с кровати. Вот, значит, как он думает о ней и её вкладе в разрешение войны?       — Пока я читала детские, как ты выразился, сказки, кое-кто прохлаждался в доме с серийным убийцей и подносил ему десерты на серебряном блюдечке! Скажи, Малфой, каково это. — Гермиона видит, как раздуваются его ноздри, но слова продолжают литься из неё беспорядочным потоком: — Каково это, быть личной собачкой Волдеморта? Прибегать по первому зову и выполнять любую команду, счастливо виляя хвостом?       Заткнись, Гермиона, заткнись.       — А, нет. — Она постукивает пальцем по губе, повторяя его движение. — Мне больше интересно, как ты мог спокойно спать по ночам, зная, что в твоём доме подвергаются пыткам невинные люди? — Если бы взглядом можно было убить, она была бы мертва ещё десять минут назад. — Или даже… — Последнюю фразу она выдыхает почти ему в губы — интересно, когда она подошла так близко? — …Или даже кто-то, кого ты знал лично. Например, твои бывшие однокурсницы.       Малфой выглядит так, будто она его ударила. Губы сжаты в тугую линию, их почти не видно. Глаза потемнели от бешенства, вот только морального удовлетворения Гермиона не чувствует.       Малфой наблюдает.       Выжидает.       Кажется, что он и вовсе перестал дышать — высечен из камня и неподвижен, как статуя. Только воздух потрескивает между ними, готовый в любую секунду взорваться и затянуть обоих внутрь, подобно чёрной дыре.       Однако Малфой вдруг выдыхает, и кажется, будто этот выдох стоит ему лет тридцать жизни. На секунду чудится, что перед ней старик, не иначе.       — Я знаю, это сложно понять. Но иногда мы делаем жестокие вещи ради заботы о тех, кто нам дорог.       — Разве ты знаешь хоть что-то, каково это — дорожить кем-то?       Её слова разбивают надтреснутый стеклянный шар, разлетающийся на маленькие кусочки.       — Я знаю об этом всё! Всё. — Он порывисто приобнимает Гермиону за плечи, выдыхая признание ей прямо в лицо. — …Всё, что я делал последние годы, было ради тебя. Я не мог и дальше подвергать тебя той опасности, которая ежедневно тебя окружала. Поверь, — руки сжимаются на плечах чуть сильнее — не до синяков, но ощутимо, — здесь тебе гораздо лучше. Теперь ты со мной.       — Мне было довольно безопасно… в Лондоне.       Вглядываясь в его глаза, Гермиона видит там только безумие. Его убеждённость в собственной правоте горячей смолой прожигает её собственное сердце, оставляя единственную эмоцию — разочарование.       Чем бы она ни парировала, для него это не будет иметь никакого значения.       — Ты не знаешь, как устроен этот мир, милая. Твоя доброта ослепляла тебя. — Однако из них двоих именно он ослеплён. Это каламбур, которым Гермионе не с кем поделиться, чтобы посмеяться вместе.       Тем временем Малфой продолжает, теперь его руки медленно поглаживают её плечи вверх и вниз, и этот жест кажется ей до унизительного снисходительным.       — Ты была так занята попытками доказать этим кретинам свою важность, зарываясь в бумажках, что не видела сути. А ведь твой проект с самого начала был к чёрту никому не нужен. — Прервав её возмущенный вздох, Малфой спокойно продолжает: — Сейчас я оказал тебе услугу, о значении которой ты пока не догадываешься. Я сделал то, что ты хотела! Потому что… потому что я рад, когда ты счастлива, Гермиона. Они не замечали тебя раньше, когда ты годами была у них перед носом, но теперь, когда ты исчезла… Эти остолопы встрепенутся. Они осознают, что потеряли, но парадокс в том, что твой проект будет продвигаться только пока тебя ищут. Вернись к ним сейчас, и снова будешь оббивать пороги министерских кабинетов в попытке обратить на себя внимание, хотя всё, о чём думают эти идиоты, — это как бы пожирнее нажиться на простых людях.       На каждое сказанное им слово Гермионе хочется ответить, как сильно он ошибается. Однако она может только хватать воздух, открывая и закрывая рот, как рыбка, вытащенная из аквариума и оставленная на столе умирать забавы ради.       К ней приходит новое осознание — Малфой ни черта не знает о её жизни.       — Мой проект уже продвинулся, Драко. И если бы не ты, я бы с радостью защитила его в Визенгамоте. Ты — причина, по которой он застопорится.       В ответ Малфой лишь покровительственно улыбается, словно предугадав её ответ.       — Ты правда настолько наивна, Гермиона? Неужели ты надеялась, что его действительно примут?       А вот это было больно.       Лучше бы он снова обозвал её грязнокровкой, как в школе.       Гермиона всю душу вложила в создание чего-то по-настоящему полезного, чего-то, что поможет другим… Таким же детям, какой была она. Ей не хотелось, чтобы хоть один человек проходил через то же самое. Ей хотелось сделать нечто бóльшее для волшебного мира, нечто важное, и тогда, возможно, она бы запомнилась другим не только как «боевая подруга Гарри Поттера».       Гермиона собиралась полностью изменить политику в отношении магглорождённых, и именно разработкой этого государственного проекта она занималась последние несколько лет: планированием, согласованием, корректировкой — и так по кругу. Однако Гермиона не из тех, кто легко сдаётся. Ей было важно показать всему волшебному сообществу, насколько сильно магглорождённые находятся в уязвимой позиции по отношению к остальным. Она хотела донести до людей, что первое знакомство с магией в одиннадцать лет непозволительно поздно, и многим детям приходится проходить через годы отстранённости и убеждённости, что с ними что-то не так. Пока дети из чистокровных семей имеют доступ к магическим знаниям с самого детства, маглорождённые сталкиваются с неконтролируемыми выбросами магии, и рядом нет никого, кто мог бы объяснить, что происходит на самом деле.       Более того, в свой первый школьный год Гермионе приходилось кропотливо изучать информацию, чтобы понять мир, в котором она оказалась. Мир, к которому она отныне принадлежала. В то время как Малфой и подобные ему обзывали Гермиону заучкой, она хотела восполнить недостающий пробел знаний длиной в одиннадцать долгих лет.       Ей хотелось помочь.       И она никому не позволит обесценивать дело всей её жизни.       Однако сейчас Малфой заговорил голосами всех тех, о ком она предпочитала не думать, — сотрудников министерства, благосклонно кивающих в ответ на её пламенные речи; репортеров, в очередной раз не очень тактично меняющих тему на личную жизнь в середине её монолога; даже голосом Джинни, которая однажды обмолвилась, что идеи Гермионы слишком… новаторские для закрытого магического английского общества.       — Тебе никогда не казалось странным, милая, что тебя, героиню войны, орденоносца Мерлина, посылают из одного отдела в другой, пытаясь навязать бесчисленные правки? Не казалось странным, что даты рассмотрения твоей презентации постоянно переносят из-за каких-то незначительных причин? И речь не просто о министерской пешке, а о заместителе самого Министра. Ты знаешь, что место в Визенгамоте твоё по праву, но вместо этого ты выбрала зарыть себя в бумагах и позволять им смотреть на себя сверху вниз.       Малфой говорит с ней, как с маленьким ребенком, — Гермиона видит это в его глазах, в успокаивающем тоне, в медленных движениях рук.       Ей хочется сказать, что он ошибается. Что перенос случился всего три раза, в один из которых Кингсли по-настоящему заболел и неделю отлёживался дома. Что ей, Гарри и Рону действительно предлагали места в Визенгамоте на правах героев войны, но ни один из них не хотел связывать свою жизнь с тем, что не имеет для них никакого интереса. Она не хотела днями прозябать на заседаниях, потому что чувствовала, что может заниматься чем-то по-настоящему значимым.       Но она не может. Она не может вымолвить ни слова, и Малфой тоже это видит.       — Ты можешь демонизировать меня сколько угодно, повесить на меня все прегрешения мира — мне не привыкать. Но никогда, — он легко встряхивает её, словно пытаясь убедить в важности собственных слов, — слышишь, никогда не сомневайся, что я хочу для тебя только лучшего.       Гермиона наконец-то вспоминает, что давно может сбросить его руки с себя — что и делает.       Она видит в его взгляде то, за что хочется как следует врезать ему по лицу.       Победу.       — Я хочу, чтобы до завтра ты подумала над своим поведением, — добавляет Малфой уже более жёстко. — Добрых снов, Гермиона.       Щелчок прикрытой двери выводит её из непонятного транса, и она понимает, что продолжает пялиться в пустоту.