Петля / The Loop

Самый быстрый способ привыкнуть самому — приучить других.

Кобо Абэ

                    По ночам в комнате так тихо, что порой Гермионе кажется, будто она может расслышать стук собственной крови в ушах. Она вспоминает о ракушках, привезённых дедушкой из Миконоса, — приложишь вплотную к уху, и словно море шумит.       Наш мозг всегда предпочитает додумывать и романтизировать за недостатком реальной информации.       Вот и сейчас луна напоминает прожектор — с ярким и прямым светом, расстилающимся по диагонали от бедра до привязанной ступни. Издеваясь, напоминая в очередной раз: вот ты и попалась.       Гермиона воображает себя преступницей, бегущей из Шоушенка, — того и гляди, по следу спустят собак. Только вот ей не хочется убегать. Напротив, внутри нарастает неистовое желание выйти и крикнуть: «Я здесь, прошу, обратите на меня внимание!».       Заметьте меня.       Помогите мне.       Малфой не лгал, по крайней мере, не в этом.       Монтана в представлении Гермионы ограничивается очень скудными образами ковбоев и американской глубинки. Сердце неприятно сжимается от осознания, насколько далеко от дома она оказалась.       Вполне вероятно, что на её поиски уйдёт гораздо больше времени. Гермионе очень хотелось бы верить, что поисковый отряд уже начал патрулирование и опрос свидетелей. Конечно, в последние годы из-за рабочей загруженности отношения с Гарри довольно охладели — как, впрочем, и с Роном, но по другой причине. Они видятся раз в две-три недели, однако Гермиона буквально не вернулась с рабочего перерыва — кто-то же должен был заметить её отсутствие?       Например, Терри Бут или Лайза Турпин из соседнего отдела магических популяций, чей кабинет находился прямо напротив её собственного.       Но Штаты… Если Малфой и впрямь не оставил ни единой зацепки, могут потребоваться месяцы. Если не годы. От одной только мысли об этом тело превращается в сплошную натянутую пружину — Гермиона не понимает, сколько времени уже провела здесь, а все дни сливаются воедино…       Поэтому ей нужен новый план — долгоиграющий, который мог бы помочь втереться в доверие к Малфою и выяснить, где спрятана её палочка.       Невнимательность никогда не была её пороком — Гермиона видит, что Малфой тянется к ней. Абсолютно дико и пугающе, но он заинтересован в некоем подобии контакта (в каком именно, она старается не думать), и это может помочь в её собственных интересах. Остаётся лишь подыграть ему.       Уже под утро, встречая объятия долгожданной дрёмы, Гермиона вспоминает: его палочку за всё это время она тоже не видела ни разу.       

***

      Драко Малфой становится её личным предметом изучения — только успешно сданный экзамен может не просто гарантировать высокий балл за СОВ, а буквально определить её будущую судьбу. Ей надо выбраться, а значит, узнать как можно больше об устройстве Убежища и его хозяине.       Сейчас ей даже досадно за свои бурные эмоции в момент осмотра дома — возможно, стоило попытаться сохранить хладнокровие и почерпнуть как можно больше информации.       Малфой левша. Она подмечает, как он всегда держит ножку бокала одной рукой; знает, как дёргается его кадык при глотании, как пальцы выводят узоры на столешнице, когда он задумчив. Его волосы понемногу начинают отрастать, еле-еле прикрывая глаза — тогда Малфой быстрым движением проходится пальцами сквозь пряди, прибирая их назад.       Гермиона могла бы написать эссе о его повадках и привычках. Четыре свитка мелким, но разборчивым почерком, позволяющих немного… нет, не понять, но получить представление о Малфое. Например, он всегда возвращает соусницу на место. Девушка уверена, что где-то на скатерти невидимыми ей чернилами обведено её точное местоположение, и если она сместится хотя бы на миллиметр, то весь бренный мир тотчас прекратит своё существование.       Встаёт Малфой рано — пару раз Гермиона, мучаясь бессонницей, слышала, как он принимал душ ещё до рассвета. Иногда он чем-то шумит в гостиной, несильно, но в такой тишине ухо само жадно ловит каждый шорох. Гермиона чувствует себя летучей мышью, чувствует себя вором, только вот крадёт она не деньги и золото — информацию.       А иногда Малфоя не слышно вовсе. Однако каждый день он неизменно появляется на пороге её комнаты и сопровождает для приёма пищи. Иногда в течение дня интересуется, не нуждается ли она в чём-то, или пытается завести разговор.       Пару раз, когда она уже лежала в кровати, до ушей доносился тихий стук в дверь — не получив ответа, мужчина тихонько заглядывал к ней, натыкался взглядом на неподвижный кокон из одеял и бесшумно удалялся.       А иногда… Иногда он задерживается. Совсем на чуть-чуть, но Гермиона безошибочно ощущает его тяжёлый взгляд на своей спине в течение нескольких минут, прежде чем дверь мягко закрывается с другой стороны.       Однажды ей удаётся уговорить себя первой инициировать разговор. Обычно это делает Малфой — чаще всего, безуспешно, но сегодня за ужином Гермиона твёрдо решает приступить к исполнению задуманного.       

***

      — Ты сегодня какая-то другая.       Горло болезненно сжимается, и только усилием воли Гермионе удаётся не допустить дрожи рук. Их трапеза только началась, и на секунду ей показалось: вот оно, он знает.       Он обо всём догадался — неизвестно как, но каким-то непостижимым образом за всё её время пребывания здесь Малфой с точностью определяет каждую её реакцию.       В спасительном жесте схватившись за край бокала с соком (Малфой как-то предлагал ей вино, но она отказалась), она медленно делает глоток, стараясь выиграть время под внимательным взглядом серых глаз. Гранат неприятно кислит на языке — Гермионе всегда нравился этот фрукт, только в нынешних условиях вкус вызывает тошноту. Стараясь выдохнуть как можно незаметнее и создать непринуждённую, как ей кажется, интонацию, Гермиона произносит:       — Гранатовый сок — твой любимый?       Вилка замирает на полпути ко рту. Малфой, определённо не ожидавший подобного вопроса, удивлённо вскидывает брови.       — Ты, наверное, знаешь, что он мне нравится. И я заметила, что ты тоже его пьёшь, — с каждым произнесённым словом во рту пересыхает, — мне стало интересно, гранатовый сок — твой любимый, или…       «…или ты пьёшь его, только потому что его пью я», — остаётся невысказанным.       Малфой откладывает приборы в сторону, заинтригованный её активностью.       — Признаюсь честно, сначала его терпкость не пришлась мне по вкусу. Однако, — уголок рта тянется в подобии кривоватой улыбки, будто Малфой предаётся воспоминаниям о чем-то далёком и приятном, — я запретил себе выбирать любой другой напиток и со временем смог приноровиться, начал пить его каждый день на ужин. Кислота и сладость вместе, эдакое очарование. Ко всему можно привыкнуть, если заблаговременно отсечь прочие перспективы.       Гермиона утыкается взглядом в тарелку, не зная, что сказать.       Вот что, значит, он делает — «отсекает перспективы».       Её тело каменеет против воли, но собственными усилиями Гермиона заставляет себя отправить очередной кусочек курицы в рот.       Некоторое время они молчат, нарушая тишину позвякиванием приборов о тарелку. Закончив с гарниром, Гермиона вновь собирается с духом:       — Что ещё ты любишь?       — В каком… — от неожиданности он давится — как жаль, что не курицей, — в каком смысле?       Возможно, ей стоит действовать деликатнее.       — Ну, похоже на то, что обо мне ты всё же кое-что знаешь. — «Или думаешь, что знаешь», мысленно добавляет Гермиона, но вслух продолжает: — Я же не знаю о тебе ничего. Что тебе нравится? Что тебе интересно?       Взгляд, которым Малфой таращится на неё, не описать иначе, как дикий. Вытянутое в удивлении лицо и смешно приоткрытые губы, словно никто и никогда не спрашивал его о подобном. Хотя откуда ей знать — возможно, так и было.       — С чего бы вдруг тебе есть дело до моих интересов? — В его голосе звучит подозрение. Гермионе хочется дать себе по лбу за превосходную тонкость и чуткость в выборе метода действия. Она решает, что ложь ещё больше может отпугнуть его, а потому выдаёт полуправду:       — Потому что, помимо разговоров с тобой, мне не то чтобы есть, чем здесь заняться.       Она специально не смотрит на него, продолжая ковырять вилкой последний кусок курицы. Малфой долго молчит, тяжесть его взгляда оседает на её правой скуле свинцовым отпечатком. Возможно, сейчас он накричит на неё и отправит обратно в комнату, рассердившись.       — Мне нравится варить зелья. И читать.       Она ждёт, что он продолжит, но Малфой, кажется, забыл, как дышать, — он настолько неподвижен, что его впору принять за комнатный декор.       — Здесь есть книги? — Ей не удаётся скрыть волнительного предвкушения в голосе, и смешок, вырвавшийся из его груди, это подтверждает.       — Конечно.       — На втором этаже их нет.       — Потому что они в моей комнате.       Гермиона крепче сжимает бокал, так, что белеют пальцы. Ей предстоит важное решение: с одной стороны, меньше всего ей хочется спрашивать что-то о его покоях — над головой загорается яркая табличка «Опасно», — но с другой… Было бы неплохо попасть туда и осмотреться, только при одной мысли об этом ужин просится обратно.       Малфой поднимается с места, бросая: «Жди меня здесь», — и удаляясь в направлении спален. На автомате Гермиона тоже зачем-то приподнимается со своего стула, оставаясь неловко стоять.       Само предложение кажется ей комичным: будто есть тысяча других дел, которыми она могла бы заняться прямо сейчас. Будто у неё есть выбор.       Через пару минут Малфой выносит ей нечто в тёмной кожаной обложке — даже издалека заметно, что издание довольно старое. Он останавливается напротив, протягивая книгу. На миг Гермионе кажется, что руки его подрагивают, хотя навскидку томик совсем не тяжёлый.       — Хорошие книги объединяет одно: после прочтения тебе кажется, что всё произошедшее и в самом деле случилось с тобой. Иногда это чувство остаётся навсегда.       — Спасибо. — Она старается вложить в голос искреннюю благодарность.       Гермиона берётся за край, намереваясь забрать протянутую книгу, однако в последний момент Малфой снова легонько тянет её на себя. Не отдавая. Голос его становится ниже:       — Всё, что угодно, когда дело касается тебя.       Гермиона нервно сглатывает, отмечая, как стремительно изменилось настроение в комнате. Кажется, что сам воздух сгустился, став на порядок тяжелее.       — Это особенное издание. Мы с тобой понимаем ценность книг для людей, верно? — произносит он вкрадчиво. В его интонации вновь возникает что-то такое — непонятное, что ей пока не удается разгадать, опасное и страстное одновременно, а потому она просто кивает, надеясь, что этот жест его удовлетворит.       — Ещё никому в жизни я его не доверял — никому, кроме своей матери. Скажи, могу ли я доверять тебе, Гермиона?       То, как он сделал акцент на её имени, не оставляет сомнений — Малфой играет с ней в игру, правила которой озвучены не были. Гермиона сглатывает, стараясь унять непонятно откуда взявшуюся сухость во рту, и кивает во второй раз. Старается сделать это максимально естественно, пока взгляд напротив натурально пугает её.       Она чувствует себя гимнасткой, балансирующей над пропастью, — и по глазам Малфоя понимает, что трос уже оборвался. В полумраке его лёгкая улыбка больше походит на оскал, и у неё есть доли секунд, чтобы приготовиться к падению.       — Главное, не лги мне. Никогда, — со всей серьёзностью выдыхает мужчина прямо ей в лицо. — Не предавай моего к тебе доверия.       В голове судорожно стучит он знает, он знает, он знает. В его словах — предупреждение, угроза. И вот в тот самый момент, когда ей кажется, что сейчас Малфой перейдёт к активному нападению, что вот сейчас схватит её за плечи, встряхнёт и выкрикнет все обвинения в лицо… Малфой неспешно отстраняется и, лаконично пожелав ей доброй ночи, скрывается в дверях своей спальни.       Словно ничего и не произошло.       Гермиона ещё долгое время стоит, крепко прижимая к груди книгу и боясь пошевелиться. Как загнанный зверь, которого в последний момент передумали загрызть, — не знающий, что делать, парализованный, он так и остаётся на месте.       Только вернувшись в свою комнату и переведя дыхание, она подмечает ещё одну важную вещь: сегодня край верёвки так и остался одиноко свисать с кровати.

***

      С нервным волнением Гермиона прикасается к обложке, замирая в нерешительности. Предвкушение уступает непонятно откуда взявшейся трепетной тревоге. Должна ли она почувствовать что-то особенное, прикасаясь к такому древнему фолианту? Теперь, после произошедшего в гостиной, Гермионе кажется, что да. Что бы она ни держала в руках, это определённо имеет для Малфоя особый смысл. Забравшись на кровать поудобнее и поджав под себя ноги, девушка приступает к изучению.       На кожаной обложке нет ни надписей, ни изображений — только по корешку тиснением извивается причудливый рисунок. Он походит на плиточный узор в маггловском Лондоне. Или на лесенку. Или на геометрические волны, имеющие углы.       Заголовок гласит: «Легенды и мифы Древней Греции, изложение Редманда Фоули».       Книга напоминает простой перечень историй: похожая в детстве была и у самой Гермионы, пока однажды противная Лиззи Харрингтон не «одолжила» сборник на лето. Конечно, данный экземпляр на порядок старше и, без сомнения, дороже. В начале рассказывается история о рождении Зевса, затем — борьбе олимпийцев с титанами и Пане и Сиринге. Однако чем дальше Гермиона углубляется в текст, тем находит больше несостыковок с маггловской версией: к примеру, Прометей (ожидаемо) описывается как волшебник, стремившийся подарить магглам искру магии и поплатившийся за это.       Гермиона погружается в чтение с головой, несмотря на то, что за окном наступает поздняя ночь. С абсолютно исследовательским интересом девушка проглатывает один миф за другим, проводя параллели между магическим и маггловским мирами. Конечно, ей встречаются и другие неточности, напрямую с магией не связанные: к примеру, отношения Персея и Атласа гиперболизированно несут сексуальный подтекст, чего Гермиона не помнит из своей книжки, подаренной дедушкой. Хотя, возможно, её давняя маггловская версия предназначалась специально для детей и была лишена… некоторых пикантных моментов.       И вот ещё одна сноска для эссе, попавшаяся девушке на глаза — вы изучили факультативный материал, мисс Грейнджер, вот ваш дополнительный балл, — небольшой аккуратный цветок в углу листа. Видимо, со временем чернила потеряли насыщенность, и вместо иссиня-чёрного набросок больше уходит в коричнево-фиолетовый.       Тонкий бутон на длинной ножке угрюмо смотрит вниз. Чем-то похоже на колокольчик, только с шариком у основания — грустный колокольчик, выведенный быстро, но аккуратно.       Гермиона медленно проводит подушечкой пальца по изображению — наверное, ей просто приятно увидеть что-то, что создано человеком, среди камня и стекла.       Что-то живое.       Так он сказал ей сегодня: «Мы понимаем ценность книг для людей». Человек, беспокоящийся о положении соусницы, не будет разрисовывать книги забавы ради.       Гермиона понимает, потому что ни в одной её книге не было пометок. Никогда. Даже карандашом. Потому что неуклюжая дочка миссис Харрингтон с огромными глазами навыкат вымазала добрую половину книги абрикосовым джемом, так что её пришлось выбросить.       Некоторые вещи просты, как истина, но находятся вне зоны досягаемости других людей.       Но Гермиона понимает. Прямо сейчас, глядя на аккуратный набросок, она видит в нём нечто большее. Символ бунта. Несогласие с правилами.       Она представляет маленького мальчика, водящего пером по бумаге и украдкой поглядывающего, чтобы никто не увидел. Почему-то в её воображении он в английских шортах и длинных белых носочках. Был ли это первый раз, когда ему захотелось добавить что-то от себя? Добавить жизни, прежде чем много лет спустя пленённая им девушка будет сидеть и рассуждать о его поступках в середине ночи?       Гермиона думает о белых носочках, затем — о кривой ухмылке и протяжном «грязнокровка», зализанных волосах, затем — о впалых щеках, воспалённом взгляде и палочке в подрагивающей руке.       Прогоняя отталкивающие образы из головы лёгким движением плеч, Гермиона перехватывает книгу поудобнее и приступает к чтению той самой истории, «помеченной» Малфоем — мифе об Аиде и Персефоне.

***

      «Юная Персефона собирала с подругами цветы, когда привлекла внимание Аида. Воспылавший страстью, он подкрался ближе и увидел прекрасную девушку, сидящую на мшистом камне поодаль от ручья и с ног до головы усыпанную нежными цветами.       Одного взгляда ему хватило, чтобы понять — теперь его счастье зависит от обладания этим очаровательным юным созданием. Подхватил Аид Персефону и утянул на своей чёрной, упражённой четырьмя угольными конями колеснице в царствие мёртвых. Там нарёк он её Женой своей и отныне должна была жить Персефона во мраке подземного царства.       И велел он жене своей: любой же дар мой — прими. И осыпал её золотом, шелками и прочими богатствами. Взамен Персефона приняла семя властителя своего и подарила ему плодоносное дерево.       Мать Персефоны, Деметра, искала пропавшую дочь девять дней и девять ночей. Когда, наконец, смогла она добраться до Аида, тот скормил Персефоне гранатные зёрнышки. И нарёк жену возвращаться к нему каждые шесть месяцев — по месяцу за каждое съеденное семя, остальное же время благодушно позволил проводить с матерью в мире живых».       Взгляд цепляется за строчки, приписанные от руки:       «И, деву сжав железными руками,       Он утешает нежными словами».       Гермиона дочитывает сборник до конца, с лёгким интересом отслеживая любые другие признаки чужого творчества. Однако все остальные страницы книги остаются девственно-нетронутыми.

***

      Той ночью, а точнее ранним утром, Гермиона не может уснуть. Она лежит в постели, вытянувшись по струнке, и разглядывает злосчастный каменный потолок.       В какой-то момент ей показалось, что она на пути к решению головоломки, что здесь она получит ответ на вопрос, который ещё не задала.       Однако ничего.       Ей бы ручку или перо — что угодно, — и тогда она тоже смогла бы что-нибудь нарисовать. Или написать. Да, вообще-то художественными навыками Гермиона никогда не отличалась, так что она бы просто записывала. Всё, что приходит в голову. Возможно, это помогло бы ей уснуть.       Она вынимает одну кисть из-под одеяла, ровно устроив её рядом с бедром — имитируя указательным пальцем невидимый карандаш.       Белый пододеяльник представляется ей гигантским чистым пергаментом, и тогда Гермиона, прикрыв глаза, приступает.       Гарри. Рон. Джинни. Терри и Лайза. Молли и Артур.       Имена просто вспыхивают на обратной стороне век, пока рука двигается сама по себе, повторяя контуры букв.       Маму и папу она «записывает» быстро, словно старается отделаться как можно скорее. Затем переходит на работников соседних отделов министерства: Толливера, Белби, Джонс, Бэрбоуна, Дингла.       Это похоже на медитацию — наверное, потому что она ни разу в жизни не медитировала. Следом появляются имена бывших сокурсников: сначала тех, кого больше нет.       Колин Криви.       Лаванда Браун.       Фред.       Роджер Дэвис.       Фэй Данбар.       Закончив с почившими, Гермиона переходит на тех, кому повезло выжить и двигаться дальше.       Трэйси Дэвис.       Парвати Патил.       Терри Бут.       Энтони Голдстейн.       Почему-то совершение этого бессмысленного действия кажется ей очень важным прямо сейчас — наверное, Гермиона просто слишком долго бездействовала, и теперь её мозг готов заняться чем угодно, но она продолжает, даже если бы захотела остановиться.       Дафна Гринграсс.       Захария Смит.       Пэнси Паркинсон.       Джастин Финч-Флетчли.       Теодор Нотт.       Гермиона не знает, сколько времени проходит. Она продолжает держать глаза плотно закрытыми, пока, наконец, не доходит до последнего имени. Рука замирает над краем одеяла в нерешительности, прежде чем с тихим выдохом девушка добавляет:       Драко Малфой.       После чего, сама не заметив, проваливается в глубокий сон.