Петля / The Loop

«Люди часто говорят, что жизнь полна выбора, но никто не говорит про страх».

Мультфильм «Анастасия»

                    Гермионе было душно.       Без палочки, оставленной на входе в целях безопасности, о незаметно брошенном Эскуро можно было только мечтать. Джинни оказалась права — стоило сделать выбор в пользу более лёгкого материала, но бордовая парадная мантия с золотой отделкой сегодня служила символом принадлежности к своему факультету.       А ещё символом храбрости для самой Гермионы.       В сотый раз поправив выбившийся локон, так и норовящий прилипнуть к шее, девушка ощутила лёгкое ободряющее прикосновение к локтю.       Гарри.       Шуршание и копошение по другую сторону заставило Гермиону повернуться в сторону звука — рядом с ней, тяжело вздыхая, опустилась женщина, лет семидесяти на вид.       — О, мисс Грейнджер! — с ярко выраженным ирландским акцентом добродушно воскликнула та, протягивая руку. — Меня зовут Пенни Фитцпатрик, большая честь встретить вас здесь сегодня.       Гермиона с вежливой улыбкой ответила на рукопожатие.       — Рада встрече, миссис Фитцпатрик.       — Как называется ваша причёска? Мне она очень приглянулась. — Женщина указала на косы, закрученные вокруг головы и собранные у затылка.       — Благодарю. Это, э-эм… кажется, это греческая коса.       Стоило отдать Джинни должное — та потрудилась на славу. «Он того не заслуживает, но тебе решать», — на прощание добавила девушка, прежде чем Гермиона вместе с Гарри переступили через каминную решётку.       Сегодня наступил седьмой день Лондонского процесса. Беспрецедентный случай в истории всего магического сообщества: международный магический трибунал, специально созванный со всех уголков мира. Прямо сейчас в Визенгамоте заседают представители Англии, Франции, Японии, России, Канады и Израиля. И именно они решают судьбы нескольких десятков военных преступников.       Гермиона перевела взгляд на одну из фигур в центре судебного зала. Руки узника дрожали так сильно, что, будь в помещении полная тишина, наверняка можно было бы услышать лязгание цепей. Прошло семь месяцев после финальной битвы, и Азкабан, казалось, высосал из него все соки.       Напротив Гермионы, осунувшийся ещё сильнее и закованный в кандалы, сидел её бывший однокурсник. Вид его нельзя было описать иначе, кроме как «отрешённо-болезненный». Тёмные круги под глазами приобрели глубокий фиолетовый оттенок, скулы заострились, и Гермиона сомневалась, кормили ли его там вообще. Более бледный, чем когда-либо, весь издёргавшийся — грязная роба тряпкой висела на исхудавшем теле, сливаясь с мертвенно-серой кожей.       Малфой выглядел так, будто находился на грани жизни и смерти. В голове возник образ птицы в клетке, лишённой света и воды, медленно чахнущей от недостатка жизненной силы. Как бы гадко он ни вёл себя по отношению к ней в школе, сейчас, в путах наравне с настоящими убийцами и насильниками, он вызывал в ней всего одно чувство — сострадание.       Малфой был напуган, и Гермиона его жалела. Он направил взгляд в пол и, кажется, старался не шевелиться вовсе, полностью слиться с креслом. Наверняка думал, что теперь у него нет шансов — не после всего, что вытворил его отец. Даже в Азкабане у стен есть уши.       Разглядывая грязный вихрь спутавшихся волос, Гермиона лишь сильнее убеждалась в правильности своего решения. Он — ребёнок, покалеченный войной. Такой же, как она, Гарри и Рон.       В отличие от своего отца.       Девушка передёрнула плечами, вспомнив, как прошёл процесс над Люциусом на прошлой неделе.       Его судили вместе с Пиусом Тикнессом, Корбаном Яксли, Антонином Долоховым и Рабастаном Лейстрейнджем.       Судебная коллегия приняла решение начать с «верхушки» и постепенно двигаться к менее значимым преступникам.       Все они твердили одно и то же: «Мы не знали, в чём именно были замешаны»       Это звучало абсолютно смехотворно, учитывая, как близко эти люди взаимодействовали с Тёмным Лордом и какие усилия приложили к его воскрешению. Они пытали для него, они воровали для него. Они убивали для него.       Каждый пытался разыграть последнюю карту — Империус. Все распинались, как обливались слезами глубоко внутри, но как невозможно оказалось противостоять столь сильному заклинанию. Как они страдали, но не имели иного выбора, кроме подчинения; и как они раскаивались в собственных действиях.       Все, кроме Малфоя-старшего.       Несмотря на кандалы и кружащих над головой дементоров, он восседал на скамье, словно на троне. Он источал непреодолимую скуку и демонстрировал излишнюю самоуверенность, закатывая глаза во время речи обвинителей и постукивая пальцами по деревянной лавке. Когда его спросили, согласен ли он с предъявленными обвинениями, мужчина выдержал эффектную паузу, прежде чем скучающим тоном ответил:       — Ни с одним из них.       Это было возмутительно.       — Считаете ли вы оправданным использование непростительных и незаконных заклинаний для достижения целей Лорда Волдеморта?       — Само собой разумеется, что, придя к власти, Тёмный Лорд старался удержать её всеми доступными способами. Я лишь делал всё для защиты своей семьи и магического общества. Законно ли это? Если это противоречит закону, который прописали для мирного времени… Возможно, и нет, но история пишется победителями — мы заняли сильные позиции и сами стали законом.       — Признаёте ли вы, что основали в своём поместье штаб-квартиру запрещённой организации, целью которой являлся захват власти на территории всей магической Британии и истребление всех магглорождённых членов Английского магического общества?       — Ни в коем случае. Все мои действия были совершены исключительно в целях безопасности — меня, моей семьи и всего народа магической Британии.       — У суда есть неоспоримые доказательства факта пленения и истязания в вашем родовом поместье Чарити Бербидж и ещё минимум сорока семи магглорождённых, двадцать два из которых были впоследствии замучены и убиты, включая вышеупомянутую Бербидж.       — Если бы мне могли дать абсолютную гарантию, что все эти люди не несут никакой опасности и угрозы саботажа, большей части из них было бы предложено уехать из Англии в другое, более подходящее им место. Однако гарантий не было. Мы не могли так рисковать. Это были интересы безопасности.       Люциус Малфой долго не сходил с первых полос газет и в подробностях обсуждался в каждом мало-мальски людном месте. Это стало его личным бенефисом. Он словно забыл, что находится в зале суда, тюремная роба казалась ему парадной мантией, увешанной орденами.       В отличие от остальных, он даже не пытался притвориться, что ему жаль. Малфой-старший вёл себя преступно нарциссично: не понимая, что от него хотят, и будучи убеждённым в собственной правоте.       — Говорят, когда его задержали, он всерьёз ожидал, что станет представителем пострадавшей от деяний Волдеморта стороны, — обмолвился Гарри на прошлой неделе. Он, как стажирующийся в Аврорате, всегда был в курсе подробностей и деталей, не попавших в газеты. — Джонс и Майкельсон, отвечающие за его арест, не могли успокоиться целый месяц и пересказывали эту историю любому желающему: в ответ на зачитанные ему права Малфой будничным тоном спросил, когда его проводят на званный ужин.       — Чего? — подал голос до этого внимательно слушавший Рон.       — Джонс отреагировал так же. Представьте, Малфой всерьёз был убеждён, что Министерство организует ужин в его честь. Он ожидал, что его встретят как почётного гостя, а не отправят в камеру вместе с остальными преступниками.       Рон только рассмеялся.       — Я бы отдал все военные выплаты, чтобы увидеть его лицо в тот самый момент.       После того, как один из присутствующих на процессе — отец одной из двадцати двух убитых — попытался атаковать пленника заклинанием, Визенгамот принял решение усилить меры безопасности во время слушаний.       Больше никаких палочек.       Из всех Пожирателей годом в Азкабане и последующей пятилетней высылкой из страны отделался только Тикнесс. Остальных, включая Люциуса, приговорили к поцелую дементора.       На следующий день после вынесения приговора все газеты разрывались от сенсационной новости:       «ЛЮЦИУС МАЛФОЙ ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ».       Охранник нашёл мужчину всего синего и в пятнах. Говорят, на губах застыла хитрая ухмылка, что наверняка представляло довольно жуткое зрелище. Словно насмешка, посмертное послание: смотрите, я всех вас переиграл.       Общественность и Аврорат гадали над тем, как в крови заключённого оказался мертвящий яд, послуживший причиной смерти. Ответ всплыл на поверхность через три дня, когда Нарцисса Малфой, до сего момента здоровая и процветающая, скоропостижно скончалась от неизвестной быстротекущей магической болезни.       Основная теория отсылала к тому факту, что в вечер накануне казни миссис Малфой было разрешено увидеть мужа в последний раз. Согласно рассказам, она плакала и улыбалась, а под конец притянула мужчину к решётке и оставила на его губах страстный, совершенно несвойственный по несдержанности аристократке поцелуй. По предварительной версии, миссис Малфой вместе с помадой нанесла на губы убивающее концентрированное вещество, которое забрало и её жизнь тоже.       Общественность пришла в бешенство. «Вместо заслуженного наказания Малфой отделался малой кровью», «он умер слишком быстро и не заслужил такой почести», «Малфой — такой же трус, как и вся его семейка». Эти и многие другие громогласные заголовки бегущей строкой мелькали на газетных страницах. А теперь людям всё ещё нужно было направить куда-то всю ненависть и боль. Кто-то из них лишился дома, кто-то — близкого человека, и сейчас сердца их полыхали желанием правосудия и страстью сделать так, чтобы другие ощутили хоть крупицу их собственной боли.       Своим претенциозным поведением Малфой-старший собственными руками бросил сына на растерзание возмущённым оголодавшим львам, слишком уставшим от войны и жаждущим справедливости.       Именно поэтому Гермиона сегодня находилась здесь.       — Твой выход, — шепнул Гарри, вырывая девушку из тумана размышлений и ободряюще улыбаясь.       Обвинителем выступал выдающийся магглорождённый Тито Блэкворт, потерявший обоих родителей в ходе налёта Пожирателей. Он как раз закончил свою речь, за которую Малфой ни разу не пошевелился.       Когда судья спросил, «согласен ли мистер Малфой с предъявленными ему обвинениями», тот просто кивнул, даже не подняв головы.       На секунду в голову пришла ужасающая мысль: а что, если они что-то сделали с его языком? Устроили самосуд прямо в тюремной камере и ранили, искалечили на всю жизнь?       — Приглашается свидетель защиты, Гермиона Джин Грейнджер.       Её имя получило собственную жизнь, шепотком порхая по всему судебному залу. Весь амфитеатр был забит под завязку. Нет для людей ничего более привлекательного, чем наблюдать показательное линчевание. Малиновые мантии полусотни председателей процесса сливались в одно большое пятно и напоминали растёкшееся по столу варенье. Спина болела от напряжения, но Гермиона изо всех сил держалась прямо и уверенно, с каждой ступенькой преодолевая ряды волшебников и волшебниц.       Мало кто ожидал, что она выступит сегодня в роли благодетеля.       Не ожидал и он.       Малфой явно не замечал её в толпе до этого момента — это было заметно по мимолетно брошенному на него взгляду. Чистый шок расползался по осунувшемуся лицу, а глаза, казалось, норовили вот-вот вывалиться из орбит.       Прямо сейчас на Гермиону обратился взгляд всего мирового магического сообщества. Многим позже она спросит себя, почему вообще приняла решение выступить. Она скажет себе:       — Так было правильно.       Она скажет:       — Он не плохой человек, просто запутавшийся.       Она скажет:       — Это в память о миссис Малфой, и это то немногое, что я могу сделать для её сына.       Прокашлявшись и скрестив руки в замок в попытке унять волнительную дрожь, Гермиона остановилась перед трибуной. В зале вновь воцарилась тягучая тишина. Даже цепи, и те, вопреки её ожиданиям, хранили молчание.       — Пожалуйста, мисс Грейнджер, начинайте.

***

      Опрос проходил сложнее, чем представлялось. Несмотря на то, что мистер Уизли и Перси проинструктировали Гермиону и собрали в голове некую примерную картинку ожиданий, Тито Блэкворт не собирался отпускать её так просто.       — В каких отношениях вы находились с мистером Малфоем на протяжении всего обучения?       — Как вы считаете, какое влияние на мистера Малфоя оказывало его окружение?       — Нам известно как минимум об одном случае, когда мистер Малфой угрожал вашей жизни в 1992 году на почве вашего происхождения, как вы это прокомментируете?       — Расскажите поподробнее о том вечере, когда вы вместе с мистером Поттером и мистером Уизли оказались в Малфой-мэноре.       — Как вы можете быть уверены, что мистер Малфой не отдавал себе должного отчёта о происходящем?       — Как вы можете быть уверены, что он не разделяет взгляды своего отца?       Гермиона знала, к чему он ведёт. Блэкворт перерыл всё грязное бельё Драко, пытаясь выставить его таким же бессердечным чудовищем, как и Люциус, показать, что на самом деле между ними нет различий. Дать присутствующим то, чего они так жаждут, — хлеба и зрелищ, отправив семнадцатилетнего парня на поцелуй дементора.       Однако, если Гермиона позволит этому произойти, это будет неправильно.       Идея принадлежала мистеру Уизли — называть Малфоя по имени в течение всей речи. Он предположил, что так удастся напомнить присутствующим, что Драко — живой человек, а не один из списка. Другая же причина состояла в том, чтобы отдалить любую ассоциацию с его отцом — он не Малфой, а просто Драко.       Драко.       Её опрос длился уже около сорока минут, но по ощущениям — несколько часов. Голова пульсировала от количества вопросов, похожих на маленькие снаряды, летящие в неё.       Ожерелье для Дамблдора на шестом курсе.       Исчезательный шкаф.       Отравленная медовуха.       Метка.       Гермиона видела, как заметно устала вся судебная коллегия — процессы шли целую неделю, с утра и до захода солнца, без выходных. Несмотря на то, что большинство её доводов были сами по себе довольно убедительны, девушка видела — а точнее, не видела — ожидаемой реакции. Многие из присутствующих сохраняли хладнокровие, и, возможно, в другой из моментов она бы посчитала это признаком профессионализма, но сейчас…       Сейчас ей хотелось встряхнуть Блэкворта, ткнуть пальцем в сторону клетки с полумёртвым подростком и крикнуть ему в лицо: «Посмотри, разве он похож на серийного убийцу, насильника и садиста? Этот парень едва дышит от страха».       — Как вы можете доказать, что у мистера Малфоя, с ваших слов, не было никакого другого выбора, кроме как добровольно принять Тёмную Метку и стать пособником Тёмного Лорда?       Всего на миг её слух уловил шёпот по правую сторону от себя. Гермиона не смогла разобрать всего, но сочетание слов «Мерлин», «неужели снова» и «Империус», приправленные снисходительностью и скукой, задавали тон её монолога.       — При всём уважении, сэр, речь никогда не шла о добровольности. Так же, как и о каком-либо из запрещённых заклинаний.       После этих слов по залу прокатился лёгкий гул. В нём можно было узнать и одобрение, и поддержку. Наверняка часть людей подумала, что вместо защиты Гермиона сейчас пройдётся по Малфою «по полной».       — Однако, — чуть повысив голос, продолжила девушка, — я абсолютно точно уверена, что для Драко выбора никогда не существовало.       — Разве не в вашу риторику ранее входило мнение, что выбор есть всегда? — нарочито-скучающим голосом произнёс Блэкворт.       — Но иногда, — она специально интонационно расставила акценты, давая понять, что не хочет попадать в его ловушку, — цугцванг — единственный выход из ситуации.       На сей раз публика погрузилась в тишину, с лёгким интересом наблюдая за разворачивающимся положением событий.       Блэкворт выдержал молчание, побуждая девушку пояснить.       — Вы знакомы с цитатой Сервантеса о том, что «жизнь — это шахматная партия, по окончанию которой и короли, и пешки ложатся в один ящик», мистер Блэкворт?       — Вы действительно хотите пообщаться со мной на философские темы, мисс Грейнджер? Для этого вам не нужно было приходить сюда: если хотите моей аудиенции, достаточно воспользоваться личной совой.       Комментарий, несущий в себе двойной подтекст, заставил её щеки вспыхнуть — не от смущения, а от ярости. Гермиона не позволит кому бы ни было так с собой обращаться.       — Если бы вы были знакомы с шахматной терминологией, то наверняка поняли бы, о чём я говорю, вместо попыток проявить неуместное остроумие. Со временем термин «цугцванг» перебрался в маггловское военное дело и относился к ситуации, когда единственный способ выжить — не предпринимать никаких действий вовсе. Иногда подобное распоряжение могло исходить напрямую от командира своему солдату, даже если бы это шло вразрез с первоначальной тактикой.       Она смотрела прямиком в карие глаза Блэкворта, продолжая:       — Легко говорить о чести и храбрости, но, я думаю, выбор был сделан за Драко и уже довольно давно. Все мы стараемся защитить тех, кого любим, даже если для этого нам приходится совершать жестокие вещи. Вы прекрасно осознаёте, мистер Блэкворт, что отказ от принятия метки или задания, порученного ему Волдемортом, означал бы смерть. Не только для самого Драко, — она легко кивнула в сторону клетки, как бы придавая своей речи визуальное усиление, — но и для его семьи.       — Вы правда считаете это достаточным оправданием для проступков, совершённых мистером Малфоем?       Она видела, что Блэкворт раздражён. Это не бросалось в глаза, нет, но раздражение выдало себя в прищуре глаз и приоткрытых губах. Прекрасно, потому что следующим вопросом Гермиона позволила себе вольность:       — А вы правда считаете, что не сделали бы то же самое ради спасения своей семьи?       Теперь шум позади неё усилился. Голова начинала гудеть всё больше, и Гермионе нестерпимо хотелось подышать свежим воздухом.       — Я уже сделал для своей семьи всё возможное, мисс Грейнджер. Вы как никто другой должны понимать, какой опасности люди вроде мистера Малфоя подвергали людей вроде нас с вами. Меня удивляет, что такая умная ведьма как вы до сих пор не осознаёт, какую сторону ей нужно защищать.       Гермиона услышала щелчки колдокамер — наверняка их маленькое противостояние завтра появится во всех газетах. Гул усиливался и не стихал, несмотря на обращение авроров с просьбой сохранять спокойствие.       — Знаете, мистер Блэкворт, — на выдохе произнесла она, игнорируя поднимающийся в груди жар. — Наверное, я действительно умная, ведь мне хватило решительности отослать своих родителей подальше, хотя это было неправильно и подло по отношению к ним. Зато, — она сделала крохотный шаг к трибуне, полностью прижимаясь к ней телом, — зато они хотя бы остались живы.       Гермиона знала, что в ней есть другая часть, тёмная часть, которая овладевала ею в такие моменты при виде пульсирующей на лбу Тито вены или его стремительно багровеющего лица. Часть, которая испытывала от происходящего чистое удовлетворение. Конечно, в ней жило сострадание, и в любом другом подобном случае Гермиона не стала бы упоминать смерть его родителей, однако сейчас она вернула Блэкворту брошенную им ранее колкость.       Один-один.       Возбуждение толпы можно было ощутить кожей: некоторые выкрики несомненно несли одобряющий и подбадривающий характер, другие же звучали яростнее и агрессивнее.       Проходя мимо клеток, Гермиона слегка повернула голову — достаточно, чтобы заметить, что Малфой поменял позу.       Магия. Никак иначе нельзя описать то, как изменился Малфой за последние несколько минут. Он вцепился руками в прутья решетки, словно намереваясь пролезть через них.       Его взгляд… Дикий, необузданный, направленный прямиком на Гермиону. Горящий. Говорящий о чём-то, передающий ей послание, которое, впрочем, она не уверена, что поняла. В тот момент ей казалось, что Малфой очень боялся смерти — точнее того, что ещё хуже смерти. Он ни разу не отвёл от её тонкой фигуры глаз, даже, кажется, забыл, как моргать.       Однако теперь Гермиона поняла, что, возможно, он пытался сказать ей нечто иное.       Малфой смотрел на неё неотрывно, но теперь в его глазах появилось что-то ещё — они словно мерцали, и ни рокот дементоров, ни оживлённость Визенгамота не могли заглушить это сияние.       Гермионе хотелось верить, что так выглядит Надежда.

***

       — Мне понравился твой пример, — приглушённо произнёс Гарри, протягивая стакан воды. Они стояли, облокотившись на каменные перила в практически безлюдном холле на третьем этаже, когда судейская коллегия взяла тридцатиминутный перерыв. Прохладный воздух приятно холодил лицо, и Гермиона сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце. — Правда, я не знал, что цугцванг используют и военные тоже.       Гермиона уткнулась взглядом в пустой коридор, ведущий к отделу магического правопорядка, и сделала жадный глоток воды.       — Они не используют. Это выдуманный мной факт, но он доказывает, что я права.       Гермиона не увидела, но ощутила ухмылку Гарри.       — Ну и дала же ты жару.       В ответ она только пожала плечами.       — Жди, что завтра меня и Блэкворта окрестят психически неуравновешенными.              — Обычно эта честь принадлежит мне.       Они переглянулись, прежде чем одновременно прыснуть со смеху. Конечно, первая реакция начала сходить на нет, и теперь Гермиона немного корила себя за то, что потеряла контроль.       — Мне стоило лучше держать себя в руках. — Она не хотела произносить этого вслух и понадеялась, что Гарри её не услышит. Что было глупо, ведь он стоял совсем близко.       — Я думаю, это даже может сыграть на руку, — помедлив, отметил Гарри. Он собирался добавить что-то ещё, но тут из-за угла твёрдым шагом вышла высокая фигура в изумрудной мантии.       — Я не знала, что Кингсли собирается присутствовать, — прошептала Гермиона, когда волшебник скрылся в дверях судебного зала.       По затянувшейся тишине она поняла, что что-то не так.       — Он и не собирался. Я пригласил его. Просто я был не до конца уверен, что твоих доводов окажется… достаточно, понимаешь? Захотел немного перестраховаться.       — Это… Это хорошо, — тихо добавила девушка, продолжая гипнотизировать дубовые двери.       Гарри никогда особо не беспокоился о выборе слов.       Он мог бы сказать, что привлечь Кингсли будет полезно для Малфоя. Или что авторитет новоизбранного министра окажет дополнительное воздействие на членов Совета. Однако Гарри сказал то, что по-настоящему имел в виду. Как бы Гермиона ни повторяла себе, что его целью не было задеть её, внутри зародился маленький червячок, шепчущий, что на самом деле Гарри изначально сомневался в её способностях.       Она перевела взгляд на друга, стараясь не выдать расстроенных чувств:       — Гарри, скажи, ты же любишь меня? Меня и Рона.       Стены министерства начали сжиматься вокруг неё, когда Гарри задумчиво ответил:       — Ты знаешь, я больше не уверен. Вообще-то, ты и так почти не появлялась, а сейчас и вовсе пропала — я думаю, мне довольно легко забыть тебя.

***

      Пробуждение похоже на толчок поезда при начале движения. Обжигающие лучи давно взошедшего солнца нагрели её сонное тело, и теперь Гермиона вся липкая от пота.       Ей и до этого снились кошмары, но никогда раньше они не были так умело вплетены в реальные воспоминания. Ей не нужен календарь, чтобы понять…       Сегодня годовщина битвы за Хогвартс.       Несмотря на очевидный телесный дискомфорт, Гермионе совсем не хочется пересекаться с Малфоем сегодня, а потому она проводит бóльшую часть дня в постели. В этот день он последний человек, которого ей хотелось бы увидеть.       Она размышляет о войне, о родителях, о Гарри и Роне.       Вспоминает, как на следующий день после слушания все желтушные газетёнки пестрели заголовками о том, что Малфой опоил «Золотую девочку» Амортенцией — ведь никак иначе нельзя объяснить ту страсть и спесь, с которой «всегда невозмутимая победительница войны отстаивала честь отпрыска Пожирателей Смерти».       И неважно, что они с Малфоем ни разу не пересеклись с битвы за Хогвартс, а все месяцы до суда тот и вовсе пробыл в Азкабане. Люди склонны верить в любую чушь, если им её правильно подать.       Гермиона думает о дружбе с Гарри и Роном и послевоенной жизни. О своей работе и амбициях, выстроенных ещё десять лет назад.       Казалось, что она давно отпустила ситуацию, — после войны прошло добрых восемь лет.       Девять, поправляет она себя.       Казалось, что годы работы с колдотерапевтом сделали её более уверенной и менее восприимчивой к пережиткам прошлого. Казалось, что война расставила приоритеты и показала, что действительно важно, ценность жизни, и на фоне неё все предыдущие школьные поддразнивания потеряли любую значимость. Её собственный травматический опыт, отпечатавшийся узором паркета Малфой-мэнора на внутренних сторонах век, выливался бесконечной рекой слёз и бессчётным количеством салфеток в кабинете миссис Шугарбоул. В какой-то момент стало легче — постепенно, не сразу.       Однако сейчас, находясь рядом с ней, Малфой слой за слоем снимает с неё всю приобретённую за годы защиту, обнажая ту раннюю, более ранимую её часть, ту маленькую девочку внутри, которая отчаянно ищет одобрения в незнакомом магическом мире. Которая не хочет быть просто дополнением к двум лучшим друзьям. Она почти вышла за Рона, чтобы доказать себе, что тоже может быть Уизли, но вовремя осознала, что подобного рода мотивация никогда не сделает её счастливой. Малфой вновь заставляет её окунаться в пучину старых, давно забытых переживаний, сомневаться в происходившей реальности.       И вот за это Гермиона ненавидит его.       И вот это — то, что по-настоящему злит её.       В этот день Малфой ни разу не стучит в её дверь. Гермиона впервые выходит из комнаты сама, в туалет, когда давление в мочевом пузыре становится нестерпимым, и замечает на столе одинокую нетронутую тарелку с едой. Для неё.       Рядом, как и положено, стоит стакан с любимым гранатовым соком.