Петля / The Loop

      До самого утра Гермионе не удаётся сомкнуть глаз. В мареве рассвета она, сдавшись, выбирается из постели, намеревается принять душ до того, как Малфой проснётся: сейчас навскидку начало пятого утра. Коридор и гостиную только-только заливает краснотой восходящего солнца, но не это привлекает внимание — движение.              Там, за большим стеклом.              Деревянный выступ веранды кажется бордово-красным. На нём распласталась фигура, как капля молока в кровяной луже.              Сперва он чудится ей кем-то другим, солнечный свет, обрамляющий силуэт, делает светлые волосы огненно-рыжими.              Малфой тренируется.              Снаружи.              Гермиона медленно проводит взглядом по обнажённым плечам и мышцам, напрягающимся от движения; Малфой отжимается, и каждый раз, стоит бицепсам напрячься и толкнуть его тело вверх, Гермиона прокручивает в голове одну мысль.              Он сильный.              У неё ёкает сердце от осознания, что эти руки могли бы забить её до смерти. Или сжаться на её горле и держать до тех пор, пока всё лицо не посинеет.              Без палочки у неё нет шансов.              А ещё он ловкий.       В это время Малфой меняет положение, зацепившись за что-то руками (возможно, одну из балок или горизонтальную трубу с той стороны), и планомерно подтягивается.              Один раз, второй, третий.              На пятнадцатом Гермиона спрашивает себя, почему она вообще считает.              Штаны низко висят на бёдрах, оголяя испещрённый шрамами живот. В рассветном мареве кожа его кажется розовой, как у ребёнка.       Тут Малфой поворачивается спиной к стеклу, и Гермиона шумно выдыхает.              Бордовые полосы тянутся от основания шеи вниз, к бокам, переплетаются с узором синяков, и не нужно быть доктором, чтобы понять — это свежие раны. Словно кто-то отхлестал Малфоя по спине ремнём или чем похуже.              Внезапно он оборачивается, и Гермиона замирает. Мозг забывает о смущении, пока Малфой движется к двери и с лёгкостью толкает ручку с обратной стороны.              На языке крутится один-единственный вопрос.              Оказавшись в комнате и прикрыв за собой дверь, Малфой медленно, почти лениво наклоняется к дивану, и только сейчас Гермиона замечает лежавшую там льняную рубашку.              — Я прошу прощения, — сдержано выдаёт Малфой, чем вызывает ещё большее недоумение.              — За что? — шепчет Гермиона пересохшими губами. Что он сделал?              Что ты сделал, Драко?              Ты выходил наружу? Ты убил кого-то? Может, кто-нибудь нашёл нас, а ты устроил дуэль? Был ли это лесник, случайный турист или специально посланный аврор?              — За ненадлежащий вид, — легко отвечает Малфой, пожимая плечами. Словно это само собой разумеющееся. — Я не думал, что ты проснёшься так рано.              Он… что?              — Я и не засыпала, — всё так же, почему-то шёпотом, продолжает она, наблюдая, как оголённые участки кожи скрываются под бежевой тканью.              Натянув рубашку, Малфой огибает девушку и идёт к кухонному островку.              — Мне тоже порой не спится. Бывает, могу всю ночь пролежать и не сомкнуть глаз.              Он достает из холодильного шкафа графин с узорчатой ручкой и тянется за бокалом.              Почему он продолжает делать вид, что ничего не случилось?              — Ты что, убил кого-то?              На этот раз голос звучит громче. На секунду Малфой замирает, так и не доведя руку до бокала, и Гермиона ловит чувство удовлетворения. Тон её звучит грозно, почти как у мамочки, отчитывающей провинившегося юнца, и ей нравится это секундное замешательство в его позе.              Нравится власть, которой он с ней поделился.              Однако Малфой поворачивается к ней лицом, и на его губах вновь та самая кривая улыбка. Ему забавно.              — Нет. Например, кого?              — Я не знаю! — восклицает Гермиона, порядком разозлившись. — Но ты выходил наружу, а ещё ты ранен…              Остаток фразы так и повисает в воздухе. Она не знает, как закончить мысль, наткнувшись на растерянность на его лице.              — Веранда — это не «наружу». Просто она попадает под периметр защитных чар. Я же повторял, — он хмурится сильнее, и медленная скорость его голоса заставляет её кровь закипеть ещё больше, — отсюда нет выхода. Только ты и я, вдвоём, целую вечность. Тебе никуда не убежать.              — Но на твоей рубашке кровь. — Это неправда, и Гермиона не знает, почему не хочет говорить, что видела его спину. Это кажется неправильным и чем-то слишком личным. — Тебя кто-то ранил?              Малфой внимательно смотрит в ответ долгое время. Гермиона не может прочитать, что в его взгляде, но он сводит челюсти, прежде чем, наконец, тихо ответить:              — Никто.              Девушка не замечает, как упирает руки в бока. Наверное, со стороны это напомнило бы Молли Уизли, но она продолжает свой допрос:              — Тогда откуда у тебя синяки?              — Их ты тоже на рубашке увидела? — с нескрываемым задором отвечает Малфой, пряча ухмылку в стакане сока.              Гермионе не нравится, что её подловили. Негодуя на себя за ощущение жжения на скулах — верный признак того, что она краснеет, — она продолжает:              — Ты так и будешь отвечать вопросом на вопрос, Драко?              Его кадык, ходящий туда-сюда, как отбойный молоток, замирает. Малфой медленно отводит стакан ото рта, и Гермиона знает, знает, что он пытается казаться более беспечным, чем есть на самом деле, когда отвечает:              — Не беспокойся об этом. Никто не может ранить меня больше, чем я сам.              И уходит.       

***

      Гермиона замечает, что сама начинает искать его компании. Она могла бы сказать себе, что ей просто больше нечем заняться, но это было бы не совсем правдой.              Дома, в Лондоне, она неосознанно стремилась окружить себя людьми: выбрать квартирку в густонаселённом маггловском районе, оставить дверь в рабочий кабинет открытой, чтобы отвлекаться на суету из коридора. И это при том, что одиночество ей всегда нравилось. Просто… Иллюзия присутствия кого-то ещё в жизни — незримого, играющего массовку — чем-то успокаивало.              Иллюзия её собственной включённости в социум.              Одновременно с тем стоило бывшему партнёру или друзьям преступить черту, как она начинала раздражаться и чувствовала стойкое желание отдалиться. Ей не нужен был кто-то ещё, просто… иногда, ей нужен был некто.              Сейчас же, запертая в круглой каменной клетке, Гермиона чувствует себя мёртвой.              Несуществующей.              Нет соседей сверху, включающих телевизор на полную громкость; нет вечно чихающей Турпин из отдела магических поставок; нет шума проезжающих автомобилей за окном — нет ничего.              Кроме него.              Когда Гермиона с ним, то, несмотря на всю абсурдность и нелепость суждения, ей кажется… Ей кажется, что она не может остаться незамеченной. Словно в его внимательном взгляде и повышенном интересе она ищет и находит подтверждение, что всё ещё жива. И кто-то другой об этом тоже знает.              Это звучит странно, она понимает, понимает, но также нужно быть слепой, чтобы не заметить — Малфою очень нравится, когда они проводят время вместе.              Даже сейчас она замечает, как с долей грусти мужчина окидывает взглядом замершую меж её пальцев вилку. Ему нравилось её кормить, о, она знает, что нравилось: в эти моменты он почти не касался её, но стоило только в руках оказаться салфетке, как Малфой медленно и нежно, почти с благоговением проводил ей по сухим губам, задерживаясь чуть дольше, чем следовало бы. Было в том жесте нечто пугающе интимное, опалённое скрытым желанием.              Это был акт прикосновения, пусть и не кожа к коже, но через ткань, и Малфой из раза в раз тянулся к нему, как мотылёк к обжигающему свету. Гермиона не могла не думать, насколько сильно он изголодался по тактильному контакту и как долго жил здесь один.              Что это место — его место, она поняла сразу. Не нашлось бы лучше пространства, подходящего ему; казалось, каменный склеп олицетворял Малфоя. Сам Малфой был им. Таким же холодным и шершавым, но со сглаженными углами, лишённым жизни и внушающим страх и желание очутиться как можно дальше отсюда. Вытягивающим жизненную силу по крупицам и кормящимся ею, как вампир, обречённый на паразитирующее существование.              Это место — антоним уюту, и даже площадь Гриммо на его фоне кажется благой семейной обителью. Что уж говорить о «Норе»…              Нельзя. Мысли ступают на опасную территорию, и Гермиона старается думать поменьше. А всё от того, что думать о них, о той жизни порой невыносимо.              Её найдут во что бы то ни стало. Остаётся только ждать и надеяться, надеяться и ждать.              Она почти доела салат с томлёной уткой и грушей, но не может отказать себе в секундном порыве: наколов кусочек груши на вилку, она медленнее обычного подносит его ко рту. На секунду замирает, прежде чем приоткрыть губы и обхватить ими запечёный фрукт.              Движение невинное, безвредное, но глаза Малфоя намертво приклеены к её губам. Тогда она позволяет себе ещё одну вольность: быстрым движением проводит языком по губе, слизывая оставшийся на ней сок.              Когда Малфой вновь поднимает взгляд к её глазам, Гермиона покорно гипнотизирует остатки салата в тарелке.       

***

      — Знаешь, я могла бы постричь тебя.              Она соврёт, если скажет, что эти слова вырываются против воли. Однако в очередной раз наблюдая, как Малфой пропускает сквозь пальцы отросшие пряди, чтобы те через минуту снова упали на лицо, она не выдерживает.              Он долго молчит, и пусть лицо его остаётся каменно-безучастным, Гермиона может заметить признаки внутренней борьбы. Возможно, он не доверяет ей. Или, быть может, проверяет её.              — Ты это серьёзно?              Поймав его цепкий взгляд на себе, девушка продолжает:              — Не волнуйся, у меня есть опыт.              «Я проделывала это с Гарри и Роном во время войны столько раз, что могла бы открыть свой собственный салон красоты», — хочется добавить ей, но Гермиона не решается. Она не хочет упоминать ни Гарри, ни Рона в присутствии Малфоя — это кажется неправильным. Кажется, будто он недостоин даже слышать их имена.              Они только для неё.              Лицо Малфоя выражает крайнюю степень задумчивости. Он открывает рот, собираясь, как ей кажется, дать отказ, но в последний момент вновь сводит челюсти, уводя взгляд в сторону.              — Ладно, — выдыхает он, словно делая ей одолжение. От его снисходительного тона Гермионе хочется закатить глаза.              — Ладно.       

***

      Они решают сделать это в ванной. Резная сталь холодит ладонь, когда Малфой протягивает ножницы. Гермиона видела такие разве что в исторических фильмах: громоздкие, на ножках выгравированы две птички. Словно экспонат из музея, эдакое произведение искусства — только смотреть, трогать нельзя.              Предлагая Малфою помощь, Гермиона не задумывалась о том, что ей придётся касаться его. Что, в общем-то, логично, учитывая ситуацию. Сейчас, шагнув за его спину, она испытывает непонятное сосущее чувство под солнечным сплетением.              Малфой располагается на пуфе, расставив ноги по сторонам и опершись на колени руками. Он неподвижен и терпеливо ждёт.              Гермиона как в замедленной съёмке наблюдает за собственной рукой: вот та начинает движение от плеча, сгибается и зависает ровно над головой Малфоя; вот пальцы медленно собирают отросшую чёлку и отводят назад — с осторожностью.              Это похоже на попытку усмирить дикое животное в надежде, что оно не откусит тебе руку по локоть. Однако Малфой только шумно выдыхает, оставаясь на месте.              — Сядь ровно, пожалуйста. — Гермиона старается сделать так, чтобы голос звучал мягко, а не требовательно. Ей нужно, чтобы Малфой распрямил спину, и, когда он подчиняется, неприятное ощущение внутри немного отступает.              Его волосы мягкие и гладкие. Совсем не такие, как у неё. Пропустив прядь между пальцев и зафиксировав её почти у самого конца, другой рукой Гермиона подносит ножницы ближе. Подносит и замирает.              Она не заметила, как это случилось, но Малфой начал доверять ей.              В тот же момент тяжесть металла начинает неприятно оттягивать руку. Она ведь этого и добивалась, разве нет? Ослабить его бдительность, чтобы нанести неожиданный удар.              Могла ли она убить его? Прямо сейчас?              Сосредотачиваясь на длине волос, Гермиона механическими движениями подрезает отросшую чёлку. Всё это время в ванной царит молчание, нарушаемое лишь скрипучим ходом лезвий.              Гермиона начинает нервничать. Взгляд сам находит на шее пульсирующую вену и замирает. У неё была бы максимум одна попытка.              Один удар.              И он должен выйти метким.              Свести два лезвия вместе, перехватить поудобнее рукой, замахнуться и воткнуть прямиком в шею, затем резко вытащить и попытаться ударить ещё раз, смотреть, как алая кровь хлещет из раны, он должен умереть быстро, не успеть залечить себя, у неё один шанс, одиншансвсегоодин…              Тут Гермиона замечает, что не дышит. Она делает глубокий вдох и впускает в лёгкие аромат древесины и ветивера. Сейчас, когда она так близко к нему, запах просачивается под кожу. Интересно, это одеколон, гель для душа или шампунь? Стараясь выровнять дыхание, Гермиона делает шаг в сторону для лучшего доступа, якобы решая сконцентрироваться на висках.              От его тела исходит тепло. Малфой держит голову наклонённой вниз. Глаза прикрыты, поза расслаблена — можно и вовсе подумать, что он спит.              Но она знает, что не спит.       Гермиона медленно двигает рукой, словно поправляет одну из укороченных прядей, а на самом деле перехватывает ножницы поудобнее. Взгляд скользит от жёсткой линии его подбородка к крылу носа, затем — к светлым пушистым ресницам.              Возможно, это последний раз, когда Гермиона видит его живым, и часть её хочет запечатлеть этот образ внутри. Однако у неё мало времени, и как только он откроет глаза, момент будет упущен, ведь Малфой превосходит её по силе и шансы будут не равны и ейпростонужнорешиться…              Глаза встречаются с тянущейся по виску от брови тонкой розовой нитью, так до конца и не зажившей. Напоминанием, которое она ему оставила.              Нет.              Нет, нет, нетнетнетнетнет…              Нет, она не может. И никогда не сможет. Звучит легче, чем есть на самом деле, — не тогда, когда его равномерное дыхание доносится до её слуха. Она уже пыталась, и сейчас след этой самой попытки словно насмехается над девушкой, погружает в чувство вины.              Ты правда собиралась сделать то, что думала?              Он живой человек.              Что, если, убив его, ты никогда не сможешь найти выход?              Ты станешь убийцей.              Тебе нравилось ощущать, как лезвие входило в его плоть?              Убийца, убийца, убийцаубийцаубийцаубийца…              Медленно выдыхая в висок Малфою, Гермиона понимает, что не может. И никогда не смогла бы. Этот выдох — немое признание, её личная исповедь. Примирение с существующей действительностью.              Пальцы другой руки легко касаются щетинистого подбородка, приподнимая голову. Светлые ресницы трепещут, прежде чем веки поднимаются и позволяют серым глазам в недоумении поймать карие. Подавив дрожь в голосе, Гермиона старается звучать обыденно:              — Мне нужно, чтобы ты сидел ровно.              Если Малфой и заметил её душевные метания, то ничего не сказал.       

***

      — Что ты делаешь?              Резким движением Гермиона перекидывает волосы на левое плечо.              — Собираюсь стирать, очевидно.              В её комнате накопилась приличная кипа одежды и белья, и, несмотря на то что в гардеробе достаточно чистых вещей, ей не хочется разводить беспорядок.              — Стирать руками? — Малфой звучит так, будто она только что предложила ему искупаться в Чёрном озере голышом в середине января. В ответ она только пялится на него, выпучив глаза: мол, придумай идею получше.              Они так и замерли посреди гостиной: она у входа в ванную, он у дивана. Малфой вгрызается в зелёное, наверняка до одури кислое яблоко, при одном взгляде на которое рот сам наполняется слюной. Однако Малфой делает это с таким наслаждением, будто в руках у него сахарное перо.              — Давай я покажу.              Он лениво отталкивается от бортика дивана и плавно движется навстречу, пока не оказывается прямо перед Гермионой. Поддевает рукой маленькую выемку в стене, отчего заслонка поднимается и открывает небольшое углубление размером чуть больше, чем коробка от микроволновой печи.              Малфой тянет руку к вещам, и Гермиона поспешным движением пытается сделать так, чтобы все трусы и лифчики оказались завёрнуты в домашнюю одежду и не выглядывали наружу. Она протягивает ему ком из вещей и втайне радуется, что Малфой никак не комментирует её неловкость.              Это отверстие в стене похоже на бельепровод для прачечной, Гермиона видела похожий на Гриммо. Раньше, до изобретения стирающих машинок, такие можно было встретить в маггловских домах: они вели к подвальным помещениям, где прачки сортировали и разделяли грязное бельё.              Куда ведёт этот?              Малфой отпускает одежду, и Гермиона замечает краткий момент свободного падения. Затем лёгким движением руки мужчина возвращает дверцу в исходное положение.              Проходит секунда. Затем ещё одна. И ещё. Ничего не происходит. Не то чтобы Гермиона наделась на какое-то грандиозное шоу, но что теперь?              — И что теперь? — повторяет она вопрос, но на этот раз вслух.              Малфой ленивой походкой направляется обратно к дивану.              — Оно наверху, можешь подняться и забрать.              Примерно минуту девушка в недоумении пялится на светлую макушку. Затем, выдохнув, направляется к лестнице на второй этаж. Повторяя за Малфоем, она открывает аналогичную дверцу этажом выше, и оттуда на неё смотрит аккуратная, выстиранная и выглаженная стопка её же вещей.              Не удержавшись от любопытства, Гермиона просовывает голову в открытый проём, но не видит ничего, кроме черноты внизу.              Она давит в себе порыв подробнее расспросить Малфоя о том, как именно это работает.