Петля / The Loop

      — Просыпайся. — Тихий шёпот в совокупности с лёгким прикосновением к плечу заставляет Гермиону резко распахнуть глаза. Взгляд утыкается в льняные брюки, сливающиеся в мутное пятно бежевого цвета, прежде чем девушке удаётся прийти в себя и сфокусироваться на фигуре напротив.              — Драко? — Голос хрипит, выдавая сонливость. Ей хочется спросить, что Малфой здесь делает, в этой комнате. Раньше он никогда не заходил к ней вот так, неужели что-то случилось?              Однако следующий вопрос заставляет сердце сделать кульбит.              — Хочешь прогуляться?              Прогуляться.              Он выпустит её наружу? Эта мысль настолько волнует и возбуждает сознание, что Гермиона вскакивает в нетерпении, ударяясь о ножку кровати. «Не наружу, — поправляет внутренний голос. — Под периметр защитных чар».              Прогуляться.              Слово, отдающееся покалывающими мурашками вдоль позвоночника. Тонкими иглами, прошивающими бледную кожу от линии роста волос и вниз. Здесь её прогулки ограничиваются маршрутом комната-туалет-комната-гостиная, и перспектива размять ноги кажется настолько потрясающей, что сбивает дыхание.              Если сейчас Малфой скажет, что пошутил, Гермиона достаточно близка к тому, чтобы умолять. Она тут же злится на себя за то, что такая мысль вообще возникла в её сознании.              — Обувайся, я хочу кое-что тебе показать.              Ноги по очереди скользят в мягкие тапочки, ещё не согретые теплом тела. Сам Малфой босиком, впрочем, как и всегда. Он ведёт её к панорамному окну в гостиной, точнее, к той самой двери сбоку.              Гермиона не замечает, как в нерешительности замедляет шаг. Воспоминания о жгучей боли в руках до сих пор очень живы в воображении.              — Не бойся, — говорит Малфой, словно читая её мысли. — Пока ты со мной, тебе ничего не грозит.              «Я контролирую здесь всё, и пока ты находишься в поле моего зрения и ведёшь себя удовлетворительно, я могу проявлять благосклонность», — вот, что доходит до её ушей. Гермиона никогда не отличалась наивностью.              Ручка под его прикосновением послушно проворачивается, будто никогда не накалялась добела. Драко придерживает дверь, пропуская Гермиону вперёд.              О милостивый Господь.              Первое прикосновение тёплого воздуха к коже — воспоминание, которое навсегда отпечатывается в сердце. Без сомнений, с ним можно вызвать Патронус, настолько грудная клетка переполнена всеобъемлющим ощущением счастья. Гермионе кажется, что она заново родилась. С глубоким вдохом в её лёгкие проникает сама природа, сама жизнь, облачённая в хвою и утреннюю свежесть. Воздух, накалённый и сухой, течёт по её горлу.              Гермиона может поклясться, что ощущает физическое прикосновение солнечных лучей к коже, мягкое, успокаивающее. Если она постоит вот так подольше, то через пару дней веснушки на лице станут заметнее — так происходило каждый год с наступлением лета.              Она делает медленный шаг ближе, затем ещё один, и поскольку Малфой не останавливает её, то оказывается у самой кромки перил.              Ей кажется, что никогда в жизни она не видела такой красоты, и от этого осознания наворачиваются слёзы; краем глаза отметив, что Малфой встаёт сбоку, она поднимает взгляд выше.              И забывает, как дышать.              Светлое пятно на горизонте становится больше, окрашивая небо всеми возможными оттенками красного, розового и фиолетового. Облака похожи на стайку фламинго, медленно плывущих с запада на восток. Лёгкий порыв ветра целует щёки, покалываниями отдаваясь на оставленных слезами влажных дорожках, и только сейчас Гермиона замечает, что глупо улыбается.              Весь мир замер перед началом нового дня, и она замирает вместе с ним.              — Как красиво, — шепчет Гермиона, рассматривая переплетения огненно-красных и бордово-фиолетовых полос.              — Да-а-а, — мягко выдыхает Малфой слева от неё. Гермиона чуть поворачивает голову в его сторону и сразу же натыкается на внимательный изучающий взгляд. Малфой облокотился на перила, подперев щеку рукой, и он не смотрит на небо. Не любуется ни еловыми пиками, ни пуховыми облаками.              Он рассматривает её. Как картину в галерее.              — Здесь так… спокойно. — Гермиона не знает, что сподвигает её на откровения: возможно, эйфория или опьяняющее воздействие солнечных лучей на кожу.              Полы нежно-розовой ночнушки невесомо движутся в такт ветру, щекоча икры.              — На сотни миль здесь никого нет, — говорит Малфой. — Так даже лучше.              Ей не хочется держать зрительный контакт, но также не хочется возвращаться внутрь. Отведя взгляд к горизонту, она позволяет ещё одному признанию сорваться с губ:              — Здесь я порой чувствую себя мёртвой.              — В этом и прелесть.              Какое-то время они молчат.              — Мне это не нравится.              Краем глаза она замечает, как Малфой меняет положение, теперь прислоняясь к перилам спиной.              — Если ты мёртв, значит можешь родиться заново. Быть кем захочешь. Попробуй.              Гермиона водит пальцем по деревянному поручню, подбирая слова:              — Тебе не хотелось быть тем, кем ты был?              Он медлит с ответом.              — Если кто-то решит, что ты монстр, пути назад уже не будет. Что бы ты ни делал, ты не отмоешься в их глазах, правда?              Повернувшись, Гермиона ловит взглядом горькую усмешку. Мысль, что для него пути назад уже нет, пугает её. Возможно, после войны ему было нелегко, а сейчас он наверняка боится вернуться в Азкабан за похищение и удержание человека против его воли. В эту минуту откровений между ними девушка принимает новое для себя решение. Ей хочется договориться — хочется, чтобы он услышал её.              Вспомнив, чем заканчивались предыдущие попытки, она робко тянется к покоящейся на парапете мужской руке. Лёгкое прикосновение к длинным огрубевшим пальцам вызывает табун мурашек. И сам Малфой, кажется, не дышит — она поднимает голову, встречаясь с раскалённым серебром.              Этот его взгляд она уже неплохо выучила.              — Драко, — мягко начинает она, большим пальцем поглаживая костяшки на его руке. Она старается отвлечь его движением, чтобы смягчить свои следующие слова: — Знаешь, если бы мы вышли, — она замечает, как темнеют в гневе его глаза, а потому крепче прижимает свою ладонь к его, — ты и я, мы оба, я бы могла договориться с Гарри. Он второй человек в аврорате, я уверена, тебя бы не стали наказывать за содеянное.              Малфой никак не реагирует на её слова, а потому девушка решает продолжить:              — Мы бы сказали всем, что я сама уехала с тобой. Что мы давние друзья. Никто не стал бы судить тебя, понимаешь?              Она пристально гипнотизирует его взглядом, пока в грудной клетке умирающей птицей бьётся одно слово: надежда.              Услышь меня, Драко.              Я прошу тебя.              Он перехватывает её ладонь своей и подносит к губам.              — Нам пришлось несладко. Мы многое прошли и слишком многим пожертвовали, чтобы в итоге оказаться здесь. — Его слова отпечатываются горячим шёпотом на тыльной стороне ладони. — Нас пытались разлучить, но у нас была цель — Великая цель, и теперь она наконец-то может воплотиться.              С каждым произнесённым им словом камень на груди становится всё тяжелее. Так обращаются к маленьким детям, не отделяющим себя от родителей — не чувствующим себя отдельным целым.              Мы поели, мы поиграли, мы хотим спать.              Мы.              — Но меня там не было, Драко, — предпринимает Гермиона последнюю попытку достучаться, на что Малфой лишь беспечно выдыхает и, почти касаясь губами её кожи, произносит:              — Ты всегда была со мной. Даже когда ты этого не осознавала.              Она вздрагивает и выхватывает ладонь из его цепкой хватки. Что бы она ни сказала, какой бы довод ни привела, этого будет недостаточно. Мерзкое осознание иголкой колет в одно и то же место у темечка.              — Ты правда не помнишь, как взяла с меня обещание?              Гермиона лишь обессилено качает головой в отрицании. Чего она не ожидает, так это того, что Малфой по-настоящему начнёт рассказывать ей.              — А я хорошо запомнил. Это был шестой курс, он был… не очень хорошим для меня. — Глаза его при рассказе бегают в разные стороны. — Вскоре после рождественских каникул. Мне стыдно признаться в этом, — и в подтверждение его голос словно звучит тише и глуше: — но я готов был сдаться. То есть, вообще. Ты понимаешь, о чём я говорю?              Больной взгляд впивается в неё, и Гермиона кивает, не желая сбивать его с мысли. Она думает, что Драко Малфой находился близко к тому, чтобы лишить себя жизни. И она не собирается прерывать его рассказ, проливающий свет на самый главный вопрос — почему она здесь.              — Я почти не спал, думал… Думал, как мне сделать то, что я должен сделать. И я знал, что скоро умру. Я это чувствовал. Пока однажды — и я хорошо помню тот день, из-за сильного снегопада отменили Хогсмид, — пока я не отправился в большой зал. Тогда всё стало по-другому.              Широко раскрыв глаза, Малфой смотрит прямо на неё. Гермиона знает, просто знает, что если прервёт зрительный контакт, то рассказ закончится. Он выйдет из своего необъяснимого транса и вновь закроется.              — Ты сидела там. Со своими друзьями, как обычно, я всегда смотрел на тебя, смотрел, но ты не видела. Вы что-то обсуждали: сперва Поттер посмотрел на меня, затем Уизли. Ты посмотрела последней, но затем отвернулась и начала спорить о чём-то с Поттером. Помню, что на тебе не было мантии, но была школьная форма и синий кардиган — такой цвет идиотский, безвкусный, абсолютно тебе не идущий. Уже тогда ты выбирала прятать себя за безликими скучными вещами.              Гермиона сдерживает порыв шлёпнуть его по плечу, возвращая к сути разговора.              — Как сейчас помню, ты вновь подняла на меня взгляд, горящий, вопрошающий. Не такой, как до этого. Я удивился и посмотрел в ответ, ведь прежде ты никогда не смотрела на меня сама вот так. А потом ты без слов спросила, предложила мне — и, клянусь, я не мог поверить, что ты это сделала, но ты сделала, а я просто не смог отказаться. Я не мог подвести тебя.              — Что же, по-твоему, я попросила?              Малфой усмехается, будто ответ — это нечто само собой разумеющееся.              — Защитить тебя, конечно. Спасти. Чтобы мы могли быть вместе.              — Ничего я такого не просила, — глухо отзывается Гермиона.              — Ещё как просила, ты просто не помнишь.              — Это я бы запомнила.              — А потом, — продолжает Малфой как ни в чём не бывало, — на зельях ты сказала, что твоя амортенция пахнет мной. А когда я угодил в больничное крыло, и вовсе пришла меня навестить. Неужели ты снова скажешь мне, что я лгун? — Его лицо прямо напротив её собственного, его тёплое дыхание опаляет переносицу. — Или что всё это совпадение? Разве сама ты веришь в такие совпадения, Гермиона?              С каждым словом он заводится всё больше и больше, утопая в собственном бреду.              — Я никогда не ходила тебя проведать, Малфой. И уж точно не могла заявить перед всем курсом, что моя амортенция пахнет тобой. Мы ненавидели друг друга.              — Новый пергамент, мятная зубная паста и свежескошенная трава, — на автомате воспроизводит Малфой, как заученную фразу. Будто военный отдаёт раппорт.              Гермиона помнит этот момент. Расплывчатый образ девушки в классе зельеварения предстает перед её глазами: как она засмущалась, почувствовав свежескошенную траву и пергамент. Так для неё пах Рон. Поэтому третий элемент был назван наугад в результате растерянности.              Малфой тянется к её руке, и Гермиона вздрагивает, когда тёплые пальцы придерживают обнажённое предплечье и подтягивают к себе. Он обводит пальцем хаотичную россыпь родинок на её коже и с благоговением выдыхает:              — Неужели всё это для тебя ничего не значит? — Палец движется от одной точки к другой, повторяя одному ему известный узор. — Это — Дракон. Не веришь, посмотри сегодня ночью сама. Из твоего окна его видно хорошо, — продолжает он, всё оглаживая её кожу, возвращая кредит прикосновений. — И как после такого ты говоришь мне, что я ошибаюсь? Или это очередное совпадение? Ты была ниспослана мне, Гермиона.              Малфой заканчивает свою пылкую речь нежным прикосновением губ к её запястью. Он пристально наблюдает за девушкой и, в конце концов, кивает, словно убеждаясь в собственной правоте.              — Я хочу уйти. — Всё, что она может дать ему. Та самая крупица контроля, крупица выбора, что у неё осталась.              Малфой открывает для неё дверь — привычка, ставшая обыденностью, — и Гермиона отстранённо замечает, что солнечные лучи больше не греют, как раньше.       

***

      У Гермионы нет сил ни для грусти, ни для злобы. Вернувшись в свою комнату и обхватив колени руками, она пытается дать определение опустошающему чувству внутри себя.              В эту минуту она не чувствует ничего. Ни удивления, ни раздражения — вместе с возвращением в каменный склеп вернулось и ощущение смерти.              Быть может, ей всё равно, потому что она уже умерла?              Может ли быть такое, что ты не осознаёшь, что жизнь закончилась? Что чувствуют призраки? Она жалеет, что в Хогвартсе не так много времени проводила с почти-безголовым Ником.              «Возможно, — вспышкой проносится в голове, — отсутствие чувств — это и есть смирение».              Нет, — поправляет она себя. — Смирение — это когда с миром. Здесь же только с бесформенным ожиданием, безымянной тоской об утраченном.       

***

      Гермиона пялится на небесный свод уже несколько часов. По крайней мере, так ей кажется — часов у неё всё равно нет.              Она не знает, что хочет найти. И уж точно не ищет подтверждения его словам. Просто от беспрерывного нахождения в этой комнате, без возможности себя занять и без цели она готова ухватиться хоть за что-нибудь.              Призрачную иллюзию занятости.              Рука начинает неметь, и девушке приходится сменить своё положение. Двинув тазом, она съезжает чуть ниже по матрасу.              Родинки никогда не были чем-то примечательным для неё, а вот бабушка Хельга, напротив, всё детство причитала, что Гермионе стоит быть аккуратнее на солнце. Иначе рак, химиотерапия и медленная мучительная смерть. Бабушка Хельга часто драматизировала без причины, если учесть, что сама она дожила до почтенных восьмидесяти пяти и до сих пор находится в добром здравии.              В глазах жжёт уже минут двадцать, но Гермиона упорно продолжает сканировать взглядом звёздное полотно.              Здесь, вдали от цивилизации, звёзд много. Все они яркие, похожие на россыпь сахарной пудры на чёрной футболке. За всё это время цепким взглядом замечены три падающие звезды. И каждый раз желание, шёпотом произнесённое себе под нос — так тихо и интимно, чтобы никто другой не подслушал, — остаётся неизменным.              Вернув взгляд на предплечье, Гермиона вновь возвращается к первоначальному плану.              Сначала ей кажется, что мозг сам дорисовал недостающие небесные тела, но потом она снова рассматривает собственную руку и сравнивает картинку с увиденным — нет же, действительно, четыре точки объединяются вместе и продолжаются длинным «хвостиком».              Созвездие Дракона.              Гермиона не знает, что ей делать с этой информацией.              В сознании отстранённо вспыхивает мысль, что теперь ей с чистой совестью и чувством выполненного долга можно наконец-то лечь спать.