Петля / The Loop

Скука — это, несомненно, одна из форм тревоги, но тревоги, очищенной от страха. В самом деле, когда скучно, то не страшишься ничего кроме самой скуки.

Эмиль Мишель Чоран, румыно-французский мыслитель-эстетист

                    Пододеяльник колется — именно с этой мыслью Гермиона просыпается. Пару раз за ночь неприятные ощущения будили её, но, в конце концов стянув раздражающий кусок ткани с тела, девушке удаётся выспаться.       Прохладный освежающий душ помогает окончательно прийти в себя, и Гермиона понимает, что ей невообразимо скучно. Мозг требует знаний, как желудок — пищи. Книжка с мифами на её тумбе перечитана одиннадцать раз. В одном из своих снов она даже убегала по лабиринту от Минотавра с серыми глазами, и сейчас разыгравшийся аппетит жалостливо скребёт под кожей, просит добавки.       Именно поэтому и только поэтому Гермиона оказывается у двери в комнату Малфоя с занесённой для стука рукой. Однако дверь открывается сама, и Драко выглядит так, будто только и ждал её визита.        — Уже проснулась?       — Я хочу одолжить у тебя книгу.       Выходит резче, чем ей хотелось бы, и Малфой это тоже отмечает. Он опирается рукой о дверной косяк и принимает как можно более расслабленное положение.       — Одолжить? — Леность и медленность его голоса противоречат её собственному паршивому настроению.       — Арендовать. Взять. Попросить. Можно?       — Арендовать? — Он возводит глаза к потолку, якобы раздумывая, и сейчас у Гермионы не остаётся ни малейшего сомнения — он просто издевается над ней. — Аренда предполагает взаимообмен. Что ты собираешься предложить мне?       Настаёт её очередь закатить глаза в результате не мыслительного акта, а раздражения.       — У меня ничего нет, и ты прекрасно об этом осведомлён. Дай мне, пожалуйста, что-нибудь почитать.       — Кое-что всё же есть.       В его голосе ни грамма грязных уничижительных намёков, но Гермиона всё равно скрещивает руки на груди в защитном жесте.       — Просветишь меня?       Он внимательно всматривается в её лицо, медля с ответом. Распрямляет плечи, сбрасывая маску легкомысленности, и на выдохе произносит:       — Твоё внимание.

***

      Книга в её руках — философский трактат о человеке Себастьяна Эйверби, всю жизнь посвятившего себя размышлениям о жизни и высшей цели существования.       Книга в её руках — договорённость, к которой они пришли. Гермиона читает, Малфой сидит рядом. Два простых с первого взгляда действия, и если её сильно влечёт к первому, то смириться со вторым не такая уж большая плата. По крайней мере, так ей кажется до момента, когда они вдвоём располагаются на большом диване в гостиной.       «Трактат о волшебной природе человека» не встречался Гермионе ни на полках мадам Пинс, ни во время служебной работы. Название завлекает, и она задумывается, почему раньше ничего не слышала об этом труде.       Обложка раскрывается с лёгким треском, наверное, она совсем новая, и девушка приступает к чтению.       «На то, чтобы понять и принять истинную природу человека, у меня ушла вся жизнь. Все люди по природе своей склонны либо к паразитирующему грехопадению, либо к возвышению и совершенству. Одним смысл своей природы открывается раньше, другим — позже, но все, относимые к категории первых, без исключения, способны очистить свою природу и прозреть, чтобы двигаться ко вторым.       Движение это, прежде всего, заключается в подражании уже возвышенным: их поступкам, поведению, образу мышления. Однако путь, направление данного движения всегда будет вести от прохождения всех существующих этапов очищения».       Малфой наблюдает. Не говоря ни слова, но и не отводя взгляда. Гермиона чувствует: лёгким покалыванием на коже, от переносицы и вбок, к скуле — и наблюдение это странным образом нервирует. Будто бы она полностью оголена перед ним, занимается чем-то противоправным, чем-то интимным.       Чувствуя себя героиней фильма, Гермиона медленнее обычного перелистывает страницу.       «Начинать очищение следует с самого низа, ибо низменная и недостойная природа человеческой сущности берёт начало от животных. Что отличает волшебника от борова в хлеву — грязного, гадкого, ленивого? Понимает ли боров, насколько он беспомощен и жалок? Осознаёт ли собака, привязанная к будке, что жизнь её зависит от благоволения хозяина бросить ей кость, оставшуюся с ужина? Осознают ли они свою никчёмность?»       До сих пор подобная точка зрения была ей не близка, но это нечто новое, неизведанное, и Гермионе хочется продолжить чтение. Наверняка автор происходил из чистокровной семьи, и если следующее сравнение будет с магглами, то это окажется даже скучным.       Слишком предсказуемо.       Покосившись в сторону Малфоя, она замечает, что напряжение в комнате накаляется, причём оно не опасное, но волнующее.       Она его волнует.       Гермиона надеется, что вскоре ему надоест и он отвернётся или сам начнёт читать. Или, на худой конец, отправится в уборную.       Это бы помогло ей расслабиться.       Однако Малфой непоколебимой статуей восседает в другом углу дивана: лодыжка закинута на колено, рука покоится на мягкой обивке спинки.       Для полноты картины ему не хватает сигары.       Гермиона старается не смотреть в его сторону слишком часто, но ничего не может с собой поделать.       Наблюдать — значит контролировать. Хотя в том безвыходном положении, что она оказалась, ей только и остаётся, что цепляться за крохи иллюзии контроля.       Гермиона старается выровнять дыхание, сделать его медленным и глубоким, как советовали в одной из многочисленных книг по регуляции стресса. И это, в конце концов, помогает.

***

      На четвертой главе Гермионе почти удаётся смириться с присутствием Малфоя. Не забыть, нет, но и не отвлекаться каждые пять минут.       Глаза пробегаются по абзацам, описывающим тот самый путь к идее сверхчеловека — путь, наполненный болью и страданием и романтизируемый самим автором, ведь в конце непременно ожидает «благая и возвышенная цель».       По мнению Гермионы автор и сам убеждён, что достигнуть её невозможно, но можно бесконечно долго пытаться. Глаза начинает щипать, но она продолжила бы читать, даже если бы диван под ней вспыхнул пламенем.       «Под ними, — поправляет она себя мысленно. — Малфой всё ещё здесь».

***

      Они отвлекаются на обед, но вскоре их маленькая демонстрация вновь возобновляется. Иногда Малфой меняет положение тела, или вздыхает, или водит пальцами по обивке, но всё это время продолжает наблюдать.       Когда Гермиона доходит до последней главы, описывающей церемониальность восхождения на праведный путь, за окном уже сгущаются сумерки.       Книга захлопывается с громким треском.       — Он чистокровный?       Это первая фраза, произнесённая ею за последние часы. Во взгляде Малфоя лёгкое удивление и заинтересованность.       — Допустим. С чего ты взяла?       — Только чистокровный волшебник способен написать такую ересь, да ещё и размусолить её на шестьсот восемьдесят страниц.       Бархатистый смех, раскатистый, чёткий, ничем не замаскированный, разносится по комнате. Закинув голову, Малфой обнажает ровный ряд белых зубов.       Это… странно. В такой момент можно почти притвориться, что они друзья. Давние приятели, встретившиеся в баре. Будто сейчас она озвучила шутку, понятную только им двоим, шутку с общей историей, и его это развеселило.        — Мои гувернёры заставляли цитировать главы «Волшебной природы человека» наизусть. Я её терпеть не мог.        — Тогда почему ты дал мне именно её? — Неприкрытое возмущение в её голосе только забавляет его сильнее.       Отсмеявшись, Малфой надавливает пальцами на переносицу.        — Хотел убедиться, что ты разделишь моё мнение.       Она не может поверить в то, что слышит.       — Прекрасно, мы убили целый день на бредни старика, считавшего, что жизнь обязательно наполнена страданиями и самосовершенствованием. А если нет, то ты вонючий грязный боров.       С заходом солнца тени на лице Малфоя становятся глубже, подчеркивая кривизну его улыбки и делая черты похожими на высеченные из камня. Глаза вновь зажигаются неуместной теплотой, словно Гермиона — маленькая девочка, притащившая рисунок из кружочков и палочек на одобрение старшему товарищу.       — Это… одна из самых интересных интерпретаций, что мне удавалось услышать. И коротких.       — Краткость — сестра таланта.       — «Трактат», между прочим, был запрещён к распространению в сорок девятом году. Можно сказать, ты держишь в руках раритет.       — Удивительно, как он продержался до сорок девятого.       — Практически коллекционное издание, я бы сказал.       — Ты… — Тут она замечает, что книга давно съехала с колен на обивку сиденья, а тело полностью развёрнуто в сторону собеседника. — Ты что, дразнишь меня?       Малфой легко пожимает плечами, не соглашаясь, но и не отрицая её догадку.       — Виновен. Как ты и сказала, здесь не то чтобы есть, чем заняться.       Между ними вновь возвращается тишина, только теперь забытая неловкость вновь возрастает. Гермиона долго не решается, перед тем как, наконец, произнести:       — Вот почему я здесь? Тебе нужна была компания?       Кто-то, кто скрасил бы твоё паломническое одиночество.       Малфой легко поднимается на ноги, прежде чем двинуться в сторону кухонного уголка:       — Мне нужна была ты.       Кожа покрывается мурашками от того, как просто это признание высвобождается из его рта. Созревающее годами, сейчас оно обрело свободу в этой комнате. Непризнанное Гермионой, но взращенное его собственной верой. Знание, с которым она предпочла бы никогда не встречаться воочию.

      ***

      На следующий день Гермиона принимает из его рук «Магический символизм» Клементины Чисхолм и, опускаясь на мягкое сиденье, поджимает под себя обе ноги.       В книге с приятной на ощупь кожаной обложкой описываются традиции и обычаи английского чистокровного общества, и Гермиона соврёт сама себе, если скажет, что текст не интригует её с первых же страниц. Переплетение языческих обычаев и культурных особенностей, приправленное пережитками католицизма и англиканства.       Гермиона хочет позже спросить Малфоя о его отношении к религии. Раньше она не особо задумывалась над этим вопросом, но теперь ей интересно, сколько из их «совместной истории» перекочевало в новый мир вместе с волшебниками. В конце концов, Статут о секретности был принят только в тысяча шестьсот девяносто втором, что по глобальным меркам не так уж и давно.       Малфой сегодня выглядит не так бодро и беззаботно, как вчера: лёгкая щетина покрывает щёки, а в глазах плещется усталость. Он наливает себе с полпальца огневиски, и каждый раз, стоит ему сделать глоток, Гермиона слышит лёгкое звяканье кубиков льда о стенку бокала.       Она доходит до восьми магических праздников, когда слышит тяжёлый выдох и краем глаза видит, как меняется его поза.       Малфой молчит. Но этот вздох был не просто вздохом — такой длинный, словно с протянутой «м-мм», только рот при этом прикрыт. Это — игра, и в невербальном словаре Малфоя такому вздоху наверняка есть определение «скучный» или «многообещающий». Когда спустя минуту игнорирования Гермиона поднимает глаза, мужчина напряжён, как струна.        — Ты можешь…. — Он запинается, и она может поклясться, что кончики его ушей немного розовеют. — Ты можешь делать это… вслух?       Кажется, Малфой смущён своей просьбой не меньше неё самой. Словно он попросил её о таком непотребстве, что даже произносить стыдно. В голове возникают недостойные образы, как он начинает ублажать себя перед ней — грязный извращенец, оргазмирующий под описания животных жертвоприношений. Гермиона ведёт головой из стороны в сторону, прогоняя неуместные картинки.       Ни один мускул на её лице не двигается. Всё, на что её хватает, — слабо кивнуть, опустив взгляд обратно к ровным рядам строчек. Она не переспрашивает, а он не уточняет.       — Мне начать сначала или?.. — Она старается, чтобы голос звучал невозмутимо. Сухо, профессионально, будто они на заседании Визенгамота обсуждают новый стратегический план поддержки волшебных существ на ближайший год.       — Как тебе удобно, — доносится до ушей тихий ответ. Малфой смещается на диване, откидываясь назад и придерживая стакан с алкоголем у бедра. Он что… робеет?       Набрав в лёгкие побольше воздуха, Гермиона начинает новый абзац. Тут же сбивается и откашливается — с непривычки, — но затем возвращается к тексту.       — «Имболк, символизирующий возвращение Солнца, знаменует собой домашний уют и свет. Принято почтить молодость Старых и Новых Богов такими угощениями, как колканонн, медовуха, сидр и бармбак. Наглядное описание плетения Креста Бригитты указано на двадцать седьмой странице». — Гермиона не знает, стоит ли ей перевернуть страницу или просто опустить этот момент, но решает продолжить и разобраться по ходу чтения. В конце концов, Малфой подаст голос или ещё раз выразительно вздохнёт, если что-то будет не так. — «…Литу, символ солнцестояния, празднуют в самую короткую ночь в году, двадцать второго июня. Молодым волшебникам и волшебницам причитается занять себя весёлыми и беззаботными играми, дабы провести этот день в лёгкости. Наиболее важный период для обретения силы и знаний. Для заговора на здоровье члена семьи понадобится окунуть змеиное яйцо в большой чан топлёного молока и поймать голыми руками, пока яйцо, выпрыгнув, не коснётся земли». — «…в Лугнасад, символ начала осени, полагается принести в жертву как минимум по два фунта урожая на каждого члена семьи, включая маленьких детей. Дословно же название этого праздника переводится как «Свадьба Луга», и потому он несёт в себе магическую силу плодородия и страстей. В пищу обязательно стоит употребить свежевыпеченный хлеб, головку сыра и мёд».       Гермиона чувствует себя то экскурсоводом, то героем экспозиции. От постоянного чтения вслух горло пересыхает, и она берёт паузу.       — Тебе нравится сладкое? — Она сама не знает, почему решает спросить.       — Не могу назвать себя поклонником. — Интонация лёгкая, гласные протяжные. — А тебе?       — В детстве я очень любила, но мои родители, — Гермиона позволяет себе запнуться всего на секунду, прежде чем продолжить, — они меня ограничивали. Считали, что сладкое слишком вредно.       Малфой молчит, гипнотизируя льдинки в опустевшем бокале. Ногтем стучит по стеклу, отбивая одному ему известный ритм.       — Нас всегда привлекает то, что нам недоступно, разве ты не видишь? Как ты можешь винить меня?       Теперь он смотрит прямо на неё — смотрит пронзительно, с чувством. Словно ищет намёк на любую реакцию, следит за каждой мыслью, отобразившейся на её лице.       Гермиона не знает, что ему сказать. Любой её довод разобьётся о крепость его собственной иррациональности и слепой убеждённости. Она ловит себя на мысли, что, пока Малфой молчал, находиться с ним рядом было почти сносно.       Тишину между ними можно разрезать ножом.

***

      Так и зародилась эта маленькая традиция — или, как сама Гермиона окрестила её, «чтение по ролям, но без ролей». Проснуться, принять душ, позавтракать, и вот уже Малфой перебирается на диван, придерживая ладонью очередную книгу.       Чаще всего он просто гипнотизирует Гермиону взглядом: она не уверена, моргает ли он вообще. Порой она четко видит, как он пытается ей что-то объяснить. Оправдаться. Как сейчас, когда он, помолчав, произносит:       — Это всё было для твоего благополучия. Если бы существовал другой выход, я бы выбрал его. Но я не мог.       Или:       — У меня был один шанс, как я мог рисковать? Что, если бы ты не пошла со мной по своей воле? Я бы потерял тебя. Навсегда. Мне нужно было перестраховаться.       Гермиона молчит. Ей нечего ему ответить.       Он чувствует вину, но не за то, что похитил её, а за то, что одурманил. Ей же до его чувств дела нет.       Порой он садится на пол рядом с диваном, наливая себе с мизинец огневиски. Не спеша цедит, вытянув длинные ноги на ворсистом ковре.       Он босой, как и всегда. Гермиона может разглядеть его длинные пальцы на ногах и ногтевую пластину, гладкую и аккуратную. Интересно, делает ли он сам себе педикюр, или ему повезло с рождения.       В такие моменты он поднимает на неё взгляд, снизу вверх, и в закатном солнце он так похож на мальчишку, совсем юного и открывшего ей сердце, что становится не по себе.       Гермиона не хочет очароваться этой напускной открытостью.       Возможно, он хочет умаслить её фальшивой покорностью. Или ему нравится вот так вот иногда отдыхать, давать ей иллюзию власти, но её это задевает. В этом жесте Гермиона видит нечто издевательское: он направляет к ней свои раскрытые серые глаза, пока она сидит в его доме и читает его книги вслух, потому что ему так хочется.       Она в который раз задумывается о сюрреалистичности происходящего. Скажи ей кто-нибудь десять лет назад — точно бы не поверила. И, скорее всего, трижды бы обдумала, являться ли на его судебное заседание или вдоволь отоспаться и объесться блинами в тот день.       Есть ли у неё выбор?       Конечно, она могла бы уйти обратно в комнату. Однако тогда ей ничего не останется, кроме как изводить себя от скуки. Нет, лучше уж здесь. Читая. Пусть и вслух. Даже если для него.       Когда Малфой выпьет, он становится особенно нежным. Однажды он даже прислоняется виском к её ноге, вроде бы случайно, но они оба знают, что нет. Прислоняется и закрывает глаза.       Минуту спустя Гермиона ненароком двигает голенью и меняет положение.

***

      — Не обязательно бракосочетаться в присутствии целой уймы народа, Гермиона.       За ужином из хаггиса с тушёным луком-пореем они обсуждают одну из последних прочитанных глав.       — Но разве для свадебного ритуала не нужно третье лицо? Священник, свидетель, работник министерства?       — Обычно, если церемония закрытая, в место силы прибывают волшебник, его наречённая и некто более старший, более опытный в магическом искусстве. Но это, скорее, дань традиции.       — С точки зрения процессуальности это не совсем уместно, — задумчиво произносит девушка, зажав в пальцах вилку и активно жестикулируя. — Должен же быть кто-то или что-то, что признает брак законным. И речь не просто о традициях.       Малфой, сидящий во главе стола, бросает на неё полный теплоты взгляд.       — Все обычаи древней магии основаны на ритуальности. Не обязательно было называть что-то своими именами — главное, сделать всё правильно. — Тут он замолкает, задумчиво глядя сквозь Гермиону. — Для того, чтобы связать себя с кем-то, нет необходимости привлекать свидетелей. Вообще-то, два взрослых человека вполне самостоятельно могут справиться с консумацией…       — Уже жалею, что спросила.       Она видит, как в отблеске пламени камина, который Малфой для чего-то зажёг, его лицо рассекает ухмылка.       — Ты упускаешь суть. Главное — это намерение и последовательность. А так и «роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет».       Гермиона тянется к рукаву и проводит ногтями по участку кожи, соприкасающемуся с шёлковой блузой.       — Не могу поверить, что ты действительно цитируешь Шекспира. Он же маггл.       — Что сказать, я полон сюрпризов.

***

      Гермиона в «Норе». В кухне смешались ароматы сдобной выпечки, бергамота и, совсем немного, лимонного сока, который Молли добавляет в моющее средство.       Это Рождество — первое из подобных, омрачённое гибелью Фреда, но Молли и Артур стараются вернуть всё на круги своя. Точнее, сделать вид.       Гермиона подходит к волшебным часам, в который раз рассматривая причудливые позолоченные надписи. Стрелка Артура указывает на «Работу», так как его опять внеурочно вызвали в выходной. Молли на заднем дворе раскидывает отраву для садовых гномов, она «Дома». Взгляд медленно переползает на самый верх, туда, где на обычных циферблатах значится число двенадцать.       Фред Уизли.       В груди неприятно щемит от осознания, что его стрелка больше никогда не двинется с места. Символично, что «Смерть» выгравирована вверху, отдана началу часа — можно представить, что «его» черёд ещё не наступил.       Вдруг один из золотых указателей сдвигается с места и стремительно огибает цифровой круг.       Гермиона приглядывается, чтобы заметить — это стрелка с её именем. Она ловко проходит между надписями «Путешествует», «В школе» и «На работе», медленно подбираясь и останавливаясь рядом с…       — Нет… — Тихий неверящий выдох, перебитый громким стуком сердца.       Смерть.       Фред Уизли.       Гермиона Грейнджер.       — Нет, нет, нет, — повторяет она как заведённая, только внутри разливается пустота. — Ты же знала, что так будет.       — Молли! — В поисках утешения она бросается к фигуре в дверном проёме, однако женщина неловким движением стягивает ярко-зелёные перчатки, стряхивает снег с волос и проходит вглубь дома.       — Молли!       Гермиона в отчаянии цепляется за потрёпанные рукава дублёнки, только всё без толку.       Молли её не слышит.

      ***

      Проснувшись в холодном поту посреди ночи, Гермиона чувствует, что зуд только усилился. Может, ей стоит спросить о другом геле для душа — или отправиться наверх и поискать самой, когда взойдёт солнце.       На секунду в голове мелькает мысль: а что, если завтра она выйдет, а Малфой тоже её не заметит?       И, вопреки здравому смыслу, кожа покрывается мурашками.       В ночи гостиная предстаёт перед девушкой иначе: более таинственной, даже имеющей некое очарование. Лунный свет заливает помещение, создавая причудливый театр теней.       Гермиона поворачивает вентиль кухонного крана так медленно, как только может. Прохладная вода тонкой струйкой бежит прямо в стакан, и девушка осушает два подряд, прежде чем медленно приступает к третьему.       Кошмары имеют свойство терять значимость с восходом солнца, но сейчас, в ночи, они всё так же выразительно живы в памяти.       Делая глоток за глотком, Гермиона обводит взглядом комнату, останавливаясь на сухих ветках гранатового дерева. Сейчас тень, отбрасываемая ими, похожа на тёмные щупальца. Цепкие, холодные и иссохшие — да нет же, это никакие не щупальца, а скрюченные пальцы старика.       Простояв так некоторое время, она заново набирает стакан воды в четвёртый раз, и, не особо задумываясь о смысле своего действия, опорожняет его на иссохшие корни, уходящие глубоко в землю. Выглядит это так, будто для растения специально была сделана выемка в камне, неудивительно, что оно совсем загнулось без должного питания и освещения.       В голове возникает мысль вернуться к себе, но глаза сами находят тонкий тёмный прямоугольник, расположенный ровно на углу журнального столика.       Малфой не убирает книгу к себе, если они не успели закончить, и потаённое желание вновь расцветает в груди. Ей сейчас не помешает отвлечься. Хотя бы пятнадцать минут, прежде чем вновь растянуться на жалящей кожу постели.       Сегодня они начали «Гонимых из Салема» — весьма посредственный, на её взгляд, роман, признанный, однако, золотой классикой Великобритании. И не дай бог кто-то спросит, почему она сейчас выбирает листать страницы с отъездом Барталамеуса вместо логичного отдыха, — девушка будет всё рьяно отрицать.       Возможно, этот роман не настолько плох.       Сегодня полнолуние, а потому ровного молочного света достаточно, чтобы разглядеть буквы, нужно только немного сконцентрироваться. Длинная ночнушка мешает как следует скрестить ноги, а потому Гермиона полусидит-полулежит на диванной подушке, вчитываясь в монолог преданной Лукреции.       Наверное, за время нахождения здесь постоянная бдительность помогла ей выработать реакцию не хуже аврорской, иначе как объяснить, что слух улавливает еле слышное движение по ту сторону его спальни?       Чёрт.       У них была договорённость: Гермиона читает только в его присутствии, и сейчас она не может предсказать никакую его реакцию. Кажется, совсем недавно между ними состоялся тот самый разговор о доверии и выборе, а ощущения бечёвки, накинутой на ногу, достаточно свежи в памяти.       Что ему сказать? Что мучила жажда, но затем очень захотелось насладиться чарующим видом полной луны? Внутри нет сомнения, что Малфой захочет к ней присоединиться.       Стараясь как можно быстрее, но незаметнее вернуть книгу на положенное место, девушка принимает единственное оставшееся решение: совершенно не грациозно разваливается на диване и прикрывает глаза, имитируя сон.       О том, что она скажет Малфою, если тот решится её «разбудить», она старается не думать.       «Давай решать проблемы по мере их поступления», — вспоминаются любимые наставления от Гарри, а потому Гермиона концентрирует всё своё внимание на дыхании, стараясь сделать его как можно плавнее.       Малфой двигается почти бесшумно, она бы и вовсе его не услышала, но даже сквозь бешеный стук крови в ушах она слышит чувствует, как он делает несколько шагов из комнаты и останавливается.       Он её рассматривает.       Кожу начинает печь пуще прежнего, а бретелька от ночной комбинации медленно ползёт вниз.       Очень не вовремя.       Малфой подходит ближе. Сейчас он своей фигурой заслоняет лунный свет, находясь прямо напротив. Что он собирается делать? Гермиона готова отбиваться, если на уме у него нечто неприятное.       Малфой меняет положение и, как девушка может догадаться, наклоняется к ней ближе. Теперь она чувствует слабый порыв его дыхания на своём плече. На секунду, всего одну, тёплые пальцы поддевают бретельку и аккуратно натягивают обратно на плечо.       Гермиона не двигается и, кажется, не дышит.       Что это было, Драко? Для кого это?       Был ли это акт игры или жест вежливости? Может, ты боялся, что я предстану перед кем-то в компрометирующем виде? Только здесь, кроме нас, никого.       Удивительно, как мужчина, часами напролёт разглядывающий её в последние дни, не пользуется ситуацией, а, наоборот, скрывает лишнее с глаз долой.       Ей хочется рассмеяться, сложиться пополам и сжать живот обеими руками.       Малфой отступает, но только чтобы уйти обратно в комнату и вернуться — и вот обнаженная кожа ног ощущает приятную тяжесть одеяла. Одеяла, пропитанного древесным запахом с ноткой ветивера.       Постояв возле неё ещё какое-то время, Малфой так же тихо удаляется обратно в комнату.       Для пущей убеждённости Гермиона решает запастись временем, чтобы точно не пересечься с Малфоем и подождать, пока он уснёт. Однако сама не замечает, как проваливается в сон.