Петля / The Loop

      Гермиона ловит себя на мысли, что Малфой очень интеллигентно подкатывает рукава.              Сейчас, опершись локтями о кухонный остров и ковыряя вчерашний пудинг вилкой (что Малфой назвал абсолютным издевательством над столетиями культурных традиций), она наблюдает за не такими уж и простыми, как на первый взгляд могло показаться, манипуляциями.              Вот Малфой тянется к пуговице на манжете, легко поддевает её, подталкивая в петельку, и расстёгивает. Вот он придерживает рукав и загибает ткань, планомерно проделывая это действие несколько раз.              Гарри или Рон, к примеру, вечно просто сдвигали ткань рукава вверх ладонью, из-за чего она некрасиво собиралась гармошкой у локтя.              В этом же жесте есть нечто искусное — аккуратное и неспешное, как и сам Малфой. Мысли перетекают дальше, и вот Гермиона уже рассуждает о его воспитании: сколько раз ему пришлось повторить это движение, чтобы оно выдрессировалось, отпечаталось на подкорке? Именно воспитание — вот что ему никогда бы не удалось переписать в себе; оно проявляется в мелочах и незаметных с первого взгляда вещах.              Каково было расти в магическом мире, мире условностей, с самого рождения? Гермионе жаль, что она никогда не узнает, — и хотя она всегда с теплотой вспоминала свои юные годы, они не сравнимы с тем, что ждало её в Хогвартсе.              Первая настоящая дружба, погружение в новую жизнь, адреналин и постоянное стремление Гарри оказаться как можно ближе к любой передряге — всё это заставляет губы растянуться в светлой улыбке. Наверное, поэтому, убаюканная ровным ритмом ножа, измельчающего овощи и грибы, Гермиона не может сдержаться:              — Каким бы словом ты описал своё детство? Можно выбрать только одно.              Малфой замирает и поднимает на неё взгляд, но, видимо, искренний интерес в её глазах его удовлетворяет, так как мужчина неспешно возвращается к своему занятию. В какой-то момент ей кажется, что он и вовсе не намерен отвечать, пока с тихим лязганьем нож не оказывается отложенным на разделочную доску.              — Я не знаю. Соответствие?              Он возвращает ей вопрос, и Гермиона, облизнув вилку, прищуривается и пытается взглянуть на Малфоя сквозь зубчики.              — Быстротечное. Почему «соответствие»?              — А почему «быстротечное»? — В его выдохе — вся усталость магического народа, но Грейнджер уже знает, что, в конце концов, Малфой втянется в разговор.              Она немного двигает рукой, поворачивая вилку на пару градусов так, чтобы серые глаза точно попали в прорези.              — Чем ты вообще занимаешься? — Он опускает руки в карманы — «защитный жест Малфоя номер три» — и продолжает внимательно наблюдать за девушкой.              — Я пытаюсь поймать тебя. — Для большего удобства Гермиона прикрывает правый глаз, будто всматриваясь в видоискатель колдокамеры.              — Поймать меня? — Малфой хмыкает, изгибая бровь в ответ на её высказывание. Ну точно, фотомодель: стоит так, будто позирует для новенького «Ведьмополитена». «Топ пять мужчин, которых вам хотелось бы придушить больше всего в жизни». — Кто-то определённо встал с той ноги.              Гермиона откладывает вилку, опираясь на столешницу обеими руками.              — Давай прогуляемся?              Лицо Малфоя в такие моменты меняется с кинематографической комичностью. Стоит ей разбавить их взаимодействие щепоткой инициативности, как острые черты, словно пластилин, размягчаются под невидимыми пальцами: взгляд светлеет, заломы у губ распрямляются и сам он, кажется, выглядит лет на пять моложе.              — Сейчас время завтрака. — Он произносит это как можно сдержаннее, но довольный блеск в глазах уже выдаёт согласие. Малфой из тех, кто любит, когда его уговаривают — когда вопрошают, нуждаются, покоряются.              — Да, но можем ли мы найти местечко в нашем наверняка очень плотном каждодневном расписании и подышать свежим воздухом?              Что ж, она правда старается, однако ничего не может с собой поделать. И в конце концов Малфой кивает — с чрезмерной задумчивостью и драматичностью, конечно же.              — Вот только, — она старается удержать в интонации всю ту же беззаботность, — я бы хотела попросить тебя о помощи.              И если до этого Малфой выглядел довольным, то сейчас он демонстрирует такую степень окрылённого восторга, будто выиграл в пожизненной лотерее.              — Всё, что угодно, когда дело касается тебя.       

***

      Гермиона неловко протягивает золотой атлас в его сторону. Малфой отчего-то смотрится в её комнате нелепо, как неподходящий предмет мебели, вычурный сервант, оставленный посреди гостиной при ошибочной транспортировке. Быть может, всё дело в росте.              — Синий океан? — переспрашивает он, и по голосу сложно судить, распознал ли он её игру.              Гермиона кивает.              — Ну или просто синий. Хотя бы. Я задумалась о твоих словах насчёт гардероба. — Удивительно, как ей удаётся сохранить серьёзное лицо и не поморщиться. — Ты был прав. Мне нравится вот это, только цвет абсолютно не мой.              План казался простым до абсурда: умаслить, попросить сменить цвет одежды и посмотреть, куда он спрячет палочку. Малфой не носит её с собой, по крайней мере, не постоянно. Когда на нём тонкий лён, её очертания было бы легко заметить. Однако сейчас Гермионе нужно больше информации.              Малфой напряжённо вглядывается в её лицо. Наконец, твёрдой хваткой он забирает платье из её рук и медленно, будто лениво двигается в сторону гардеробной.              Гермиона порывается подскочить к нему, заглянуть через плечо, если нужно, и только усилием воли остаётся на месте, считая удары колотящегося сердца. Сейчас эта идея уже не кажется настолько блестящей. Спустя пару минут Малфой неспешно выходит к ней, сжимая в руках тёмно-синюю ткань и молча протягивает ту девушке. Сглотнув, Гермиона старается скрыть разочарование.              — Ты знаешь, как очаровательно выглядишь, когда взволнована?              Сердце пропускает удар.              — Спасибо? — Ей даже удаётся улыбнуться, в надежде, что это поможет ослабить его бдительность.              Мягкий материал касается её вытянутой ладони, струясь сквозь пальцы.              — Ты бы хоть заглянула сама. — Эта фраза, относившаяся к гардеробной, звучит слишком серьёзно из его уст. Даже, возможно, угрожающе, но появившаяся следом кривоватая ухмылка полностью меняет накалившееся настроение. Малфой проходит взглядом по её телу — мельком, прежде чем сообщить, что ждёт её к завтраку и удалиться.              Не забудь Малфой заботливо прикрыть дверь, наверняка смог бы услышать громкий вдох, нарушивший воцарившуюся в комнате тишину.              Ему даже колдовать не пришлось, чудесным образом аналогичное платье, но нужного цвета само оказалось на тремпеле.              Синий океан. Надо было загадать сраный перламутр или цвет вороного крыла, или буквально что угодно, но нет, она выбрала грёбаный синий океан.              Гермионе не понравилась его внимательность. Он слишком хорошо ориентируется в её эмоциях, а из неё, к сожалению, ужасная лгунья. Гермиона знает, что не стоит шутить с ним — с его доверием. Потерять его проще простого, а потому и действовать нужно осторожнее, но решительнее.              Раздраженно вздохнув, Гермиона сбрасывает с себя ночнушку, позволяя той лужицей упасть на пол, и натягивает на тело ткань такого любимого ею цвета.       

***

      Разговоры с Драко — антидот к безмолвной пустоте. Сейчас, стоя на деревянном помосте под палящим солнцем, Гермиона чувствует себя почти прекрасно. Лёгкий атлас совершенно не укрывает от жары, но и практически не чувствуется на коже, а потому любое, даже малейшее движение ветра приятно обволакивает тело.              Малфой, на котором плотная чёрная рубашка и тёмные брюки, кажется, не может похвастаться тем же.              — …абсолютное безрассудство. Нет никаких фактов, подтверждающих его принадлежность к волшебному миру.              — Так же, как и ничего, что могло бы это опровергнуть. Взгляни только на его творчество — разве тебе этого недостаточно?              — И я решительно не понимаю, почему ты настолько упёрт! Бог с ним, с «Кентервилльским привидением», это может быть просто попаданием пальцем в небо…              — …об этом известно, пожалуй, всем, кроме тебя…              — …сотни, сотни авторов писали о призраках, и они были магглами!              — …Что совершенно не отменяет сказанного мной ранее…              — …в конце концов! Ты просто видишь то, что хочешь…              — …уделяй ты больше внимания художественным книгам в молодости…              Гермиона теряет дар речи, развернувшись к нему всем телом.              — В молодости? Я что, по-твоему, старуха?              Речь теряет львиную долю пламенности, так как Гермионе приходится прищуриться и сложить ладонь козырьком, чтобы смотреть прямиком на Малфоя сквозь жёсткие солнечные лучи.              — Ну, ты старше меня, а раз я в твоём представлении старик, то и ты — старуха. Хотя я, конечно, предпочёл бы обойтись без настолько ярких характеристик…              Его голос такой спокойный, что хочется стукнуть. Или перекинуть через деревянное ограждение.              — Хорошо. — Грейнджер упирает руки в бока, безуспешно сдувая прилипшую от пота прядь со лба. — Убеди меня.              — «Портрет Дориана Грея», — незамедлительно отвечает Малфой. В конечном счёте ей приходится сменить положение, отвернувшись от солнца и оказавшись рядом с ним.              — Поясни.              — «Портрет Дориана Грея»…              — Я прекрасно расслышала с первого раза…              — …за то, что не перебиваешь. Сама посуди — про что этот роман?              Гермиона берёт недолгую паузу, разглядывая еловые верхушки.              — Про противоречие человеческой природы. Про выбор. Про то, что не все высказывания должны восприниматься буквально.              Теперь уже Малфою приходится щуриться, чтобы взглянуть на неё. Он облокачивается о перила, и Гермиона замечает каплю пота, ползущую от виска по шраму.              — Ты слишком углубилась. Буквально: что там происходит?              Он стоит перед ней, раскрасневшийся и потный, но даже вида не подающий о собственном дискомфорте. В этот момент Малфой так удивительно горит жизнью, что невольно хочется засмотреться подольше. Малфой — такой же человек из плоти и крови, как и она сама. Его тело работает, устаёт, перегревается, выводит токсины, и это осознание отчего-то оглушает не хуже бладжера.              Малфой тем временем решает продолжить сам, так и не дождавшись ответа.              — Юноша покупает портрет, в котором заключена часть его души, и это делает его бессмертным. Однако, как оказывается далее, подобного рода сделка влияет на него определённым образом, понемногу выжигая всё человеческое и оставляя только низменность и порочность. Ах да, а ещё он не стареет. Никого не напоминает?              — Это же просто провокация, изображающая английскую аристократию в весьма неприглядном свете. — Её язык самостоятельно генерирует ответ, пока мозг отвлечён мыслями другого рода.              — Просто признай, что в моих словах есть логика.              Тут Гермиона наконец-то отрывает взгляд от движений его губ и возвращает выше.              — Ну это мы ещё посмотрим.              Малфой усмехается, на секунду сдавшись во власть палящего солнца и зажмурив глаза.              — Пожалуйста, скажи мне, что в твоих лёгких достаточно свежего воздуха и мы можем вернуться назад.              — Абсолютно точно да. Назад, во власть Гранатового домика.              Низкий смех, с которым Малфой придерживает для неё дверь, отдаётся приятной щекоткой в солнечном сплетении.       

***

      Вернуться в прохладу каменной тюрьмы оказывается даже… приятным. Пока Малфой разливает для них по бокалам холодный сок, Гермиона засматривается на единственную закрытую для неё в Убежище дверь. Абсолютно аналогичная её комнате тёмная дубовая дверь с резным орнаментом на ручке — совершенно точно межкомнатная, а не ведущая на выход.              «Там нет ничего интересного» — так однажды сказал Драко, и сейчас кажется, будто это было настолько давно, что даже случилось не с ней. И не с ним. Гермиона частенько рассматривала её, правда так, чтобы Малфой не замечал, но никогда не пробовала открыть. Кроме того, самого первого раза.              Может, там личный портрет Драко Люциуса Малфоя, хранящий осколок его души и постепенно вытягивающий из хозяина всю человечность? Мог ли Малфой создать свой собственный крестраж? Чисто теоретически да, но ей совершенно не хочется в это верить.              — Что в этой комнате?              Тишину нарушает лёгкий стук стекла о поверхность стола, будто Малфой собирался поставить бокал ровно, но в последний момент не удержал и почти выронил. Гермиона оборачивается на звук, чтобы увидеть, как он поспешно прячет руки в карманы.              Малфой молчит.              Гермиона поднимает взгляд на его лицо, чтобы вновь столкнуться с излюбленной восковой маской — символом закрытости.              — Что там, Драко?              Он выдыхает, беря себя в руки, и распрямляет спину.              — Там — моя самая большая надежда и самое несбыточное желание.              Он произносит это так низко и хрипло, с подтекстом, который ей непонятен, и уже по его интонации Гермиона понимает, что бóльших пояснений ждать бессмысленно. Что там может находиться? Любопытство и тревожная мнительность пытаются договориться внутри, отгоняя различные пугающие образы.              Гермиона внимательно разглядывает замершего у стола мужчину, прежде чем всё же решиться на вопрос:              — Ты когда-нибудь покажешь мне?              Малфой молчит, и по его лицу пробегает тень, будто ему физически больно.              — Мне бы очень хотелось. Но я сомневаюсь, что это возможно.              Он опускает взгляд ниже, в район её предплечья, и тут же хмурится. Гермиона прослеживает траекторию, с удивлением отмечая, как собственные пальцы скребут кожу на локтевом сгибе. В это время Малфой уже оказывается рядом, протягивая маленький прозрачный пузырёк с мутной голубоватой жидкостью.              — Выпей это.              Гермиона подозрительно косится на зажатую в его ладони склянку.              — Что это за зелье?              — То, которое тебе поможет.              Ей не нравится его ответ и такая резко возникшая скрытность. Словно там, на веранде, под лучами солнца они на мгновение почувствовали себя другими людьми, а холодный камень их мрачной обители вновь поставил всё на свои места, вернув привычную неловкость.              — Это аллергия. Мне просто нужно сменить гель для душа, коих у тебя предостаточно.              Малфой никак не реагирует на её замечание, и её это раздражает. Это всё равно что разговаривать со стеной, и сейчас в его поведении отчётливо прослеживается идея, что он, как обычно, знает больше неё самой.              — Это не поможет.              — А что это тогда? — Теперь и он наверняка чувствует её нарастающую злость. — Что поможет?              Малфой угрюмо кивает на зелье, возвращая взгляд к её лицу.              — Оно поможет.              С ним всегда так — один шаг вперёд, два назад. В один момент он шутит, улыбается и любезничает, чтобы в другой вновь покрыться коркой льда и напомнить, кто здесь хозяин.              Гермионе не хочется пить ничего прямо сейчас из вредности, а потому она молча забирает флакон, стараясь при этом как можно меньше касаться его пальцев, и относит в свою комнату.              Она не выходит до самого обеда, пока Малфой через дверной проём не обещает, что, если она не присоединится к нему, он принесёт тарелку прямо в комнату и накормит её сам.       

***

      После довольно напряжённого и тихого обеда Малфой поднимается с места чуть раньше Гермионы, чтобы протянуть ей «Легилименцию и оклюменцию. Почему одно неотделимо от другого».              Молча.              Гермионе хочется ввязаться с ним в спор, сказать, что ему крайне повезло, и она согласна проводить с ним время в одной комнате исключительно потому, что это морально легче, чем сидеть одной в замкнутом пространстве.              Вместо этого она так же молча принимает книгу из его рук, точнее практически выхватывает и гордо направляется в сторону дивана.              Убрав со стола, Малфой присоединяется к ней.              — «Нами, ассоциацией авторов, было принято решение раскрывать азы этих двух непростых навыков в совокупности друг с другом. Рассматривать одно без другого, на наш взгляд, всё равно что описывать времена года, руководствуясь только зимой и летом и игнорируя промежуточные сезоны, осень и весну».              Краем глаза Гермиона отмечает, как Малфой прикладывает руку к лицу, возможно, в результате усталости, хотя ей абсолютно плевать, и продолжает:              — «Мы затронем только сам процесс подготовки и первоначальные этапы, что, учитывая сложность и многосистемность как легилименции, так и оклюменции, уже является довольно обширной работой. Важно помнить, что погружение в сознание другого, как активное, так и пассивное, — процесс довольно трудоёмкий и зависящий от множества факторов. Прежде всего, важно понимать, что человеческий ум не книга, а мысли не напечатаны внутри черепа. Поэтому в нашем совместном труде мы расскажем, как подойти к этому заданию с наибольшей деликатностью и учётом всех возможных переменных».              Гермиона не замечает, как текст захватывает её. Вообще-то, у неё имеется опыт изучения оклюменции — скорее попытка. Она никому в жизни не расскажет, но на пятом курсе, наслушавшись от Гарри о его занятиях со Снейпом, поставила перед собой задачу самостоятельно освоить данный навык. Из этого не вышло ничего толкового, и Гермиона, расстроившись, решила, что для изучения ей просто не хватило напарника, на котором можно было бы потренироваться.              Что, конечно, очень помогло успокоить внутреннего критика и убедить себя, что проблема не в ней и не в её недостаточности, хотя какое-то время эта миссия висела в сознании с пометкой «не завершено».              Первая часть книги оказывается посвящена легилименции, вторая — оклюменции. Способность мага проникать в голову другого требует немалой выдержки и усидчивости, и чем выше навык легилимента, тем ярче его способность считывать образы, мысли и даже целые воспоминания. Оклюменция же, наоборот, служит своего рода защитой от подобного непрошенного вмешательства. Чтобы успешно овладеть ей, требуется полностью очистить свой разум от любых мыслей, в главе даже приводятся полезные упражнения — например, некая техника «белого стула». Можно не только спрятать самые потаённые воспоминания, но и целенаправленно создать ложные, которые легилимент никогда не отличит от правды.              Заканчивая читать параграф про опытного мага, который так запутал своё сознание для врагов, что в итоге те не смогли разорвать связь и покинуть пределы его разума, сойдя с ума, Гермиона трёт уставшие от напряжения глаза. Переведя взгляд на Малфоя, она замечает, что он полулежит на диване, прикрыв веки. Его грудная клетка плавно движется при каждом вдохе и опускается при выдохе.              — Ты спишь? — шёпотом интересуется Гермиона, планируя прочесть ещё страниц двадцать про себя, прежде чем отправиться спать.              — Нет, — следует практически моментальный ответ довольно бодрым голосом, что резонирует с внешним расслабленным видом Малфоя.              — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?              Он вздыхает, раскрывая глаза и направляя на неё помутневший взгляд.              — Да. Например, сейчас.              — Я имела в виду по-настоящему. Знаешь, есть такая вещь, как полноценный сон.              На это Малфой хмыкает, пересаживаясь поудобнее.              — Да что ты. Расскажи мне, что ты знаешь об этом.              Значит, он в курсе её кошмаров. Гермиона открывает рот, намереваясь вступить с ним в спор, но ловит себя на мысли, что слишком утомлена. Малфой, внимательно наблюдавший за ней до этого, добавляет:              — Видишь, у нас с тобой гораздо больше общего, чем ты готова признать.              Пальцы неосознанно впиваются в книжную обложку, чтобы через секунду разжаться.              — Знаешь, Драко, — выдыхает она устало, — между нами примерно ничего общего. Я имею в виду, в реальности, а не в твоих выдуманных фантазиях.              Он медленно выписывает пальцем восьмёрки на диванной обивке.              — Как ты можешь быть так уверена, что речь идёт исключительно о моих фантазиях?              Его голос, мягкий и тягучий, обволакивает её, но Гермиона противостоит соблазну.              — Потому что я знаю. Я знаю себя. — Она разворачивается к Драко. В полумраке глаза его кажутся тёмно-серыми затягивающими безднами.              — А я знаю себя, — так же мягко парирует он, словно уговаривает маленького ребёнка. — А ещё я знаю тебя.              — Ты ничего обо мне не знаешь.              — Я знаю о тебе всё.              Она больше даже не удивляется его растущей самоуверенности, потому что в глубине души уже знает, что их разговор не окажет должного воздействия.              — Давай же, — гипнотизирует и почти шепчет он, словно змей-искуситель. — Испытай меня.              Она делает закладку на странице и откладывает книгу в сторону.              — Мой любимый цвет?              — Гер-ми-она, — практически пропевает он. — Ты меня обижаешь. Голубой. Спроси что-то, что хотя бы не публиковалось в «Воскресном Пророке».              — Моя любимая книга?              — «Эмма». Та, что у тебя в доме, это подарок твоей матери на четырнадцатилетие.              Температура в комнате резко падает на несколько градусов. Чисто теоретически, её литературные предпочтения не такой уж большой секрет, но в такие подробности посвящены лишь близкие друзья.              — Ты был у меня дома?              — Нет, но я часто бывал неподалёку. — Безмятежный тон Малфоя никак не соответствует словам, льющимся из его рта. — Я же говорил. Я любил наблюдать.              — И за чем именно ты наблюдал? — Пересохшее горло отказывается работать как следует.              — За тобой. Как ты живёшь, чем занимаешься, как проводишь свободное время. Иногда — с кем. — На последних словах его голос приобретает выразительную жёсткость, которую сам Малфой, впрочем, безуспешно пытается скрыть.              — Это, чёрт возьми, моя личная жизнь.              — И ты ни разу за все года не удосужилась задёрнуть проклятые занавески? — Он цокает, словно подтверждая легитимность собственных действий. — Знаешь, в какой-то момент я даже думал, что ты специально оставляешь своё окно доступным. Для меня.              — Я знаю, что для твоего эго это может показаться невыносимым, Малфой, но я даже не вспоминала о тебе после судов и… прочего.              — Драко, — мягко поправляет он. — Следующий вопрос?              Гермиона выдыхает, чувствуя, как тело прошибает мелкая дрожь.              — Мой патронус?              — Выдра.              — Любимое мороженое?              — Фисташковое с тёмным шоколадом, которого, кстати, у нас предостаточно. Хочешь? — Он приподнимает бровь, и Гермионе хочется стереть это спокойное самоуверенное выражение с его лица.              — Сколько у меня братьев и сестёр?              — Ни одного. Ты единственный ребёнок своих родителей-магглов.              — Первый поцелуй?              — Виктор Крам. — Она вновь слышит прорезавшиеся жёсткие нотки. Малфой ревнует? У него не было и нет никаких прав на неё, чёрт бы его побрал.              — Жалеешь, что не опередил его?              Она смотрит прямиком ему в глаза и удовлетворённо отмечает удивление. Малфой не ожидал провокации.              — Да, — хрипло выдыхает он.              — Какой факультет предложила мне шляпа на первом курсе?              — Когтевран.              — Ты задумался. Ты не знал наверняка.              — Не знал, — легко соглашается Малфой. — Но это было ожидаемо.              — Мой любимый алкогольный напиток?              — Ты не пьёшь алкоголь. Ну, практически. А когда пьёшь, это всегда шампанское или эльфийское вино, впрочем, довольно паршивое.              Гермионе хочется накричать на него и одновременно сбежать, потому что каждый чёртов раз он оказывается прав.              — На твоём суде я соврала. В чём?              Малфой мгновенно оживает, опираясь локтями о колени и подаваясь ей навстречу.              — Ты соврала на моём суде?              Его секундная растерянность победой разливается по венам, впрочем, эффект быстро сходит на нет.              — Видишь, Дра-ко, — пропевает она на его же манер, — очевидно, что некоторых вещей ты всё же обо мне не знаешь.              — В чём ты соврала? — повторяет он с нарастающим лихорадочным блеском в глазах. Теперь она окончательно теряет ощущение победительницы — за ним приходит осознание, что Малфой абсолютно точно не отпустит её без ответа.              — Я устала и хочу спать.              — В чём, Гермиона?              Он оказывается к ней практически лицом к лицу, возбуждённый и жадный до знания, которым раньше не обладал. Гермиона видит это в его взгляде, и это чувство знакомо ей не понаслышке.              — Если я скажу, мы закончим удивительный опрос на сегодня?              Малфой энергично кивает, продолжая гипнотизировать её глазами. Возможно, если бы он мог, он бы сейчас залез прямиком в её голову — вскрыл череп голыми руками и достал оттуда ответ.              — Я не знаю, помнишь ли ты…              — Я помню всё, что касается тебя.              Раздражённый выдох вырывается из её груди.              — …я отвечала на вопросы обвинения и в конце для пущего эффекта привела пример с шахматным термином.              Малфой больше не перебивает её, но Гермиона знает, что в его голове крутится то самое слово — слово, которое он и сам сказал ей, как только она здесь оказалась.              Цугцванг.              — Я также сказала, что его использовали маггловские военные, но это была неправда. Я это придумала.              Малфой продолжает пялиться на неё, будто ожидает продолжения. Сейчас Гермионе кажется, что этот факт абсолютно не важен и бесполезен, — в самом деле, какая разница, что она там говорила практически десяток лет назад?              — Зачем? — тихо шепчет он практически ей в лицо.              — Что — зачем?              — Зачем ты это придумала?              Вопрос ставит её в тупик. Она сама не знает ответ.              — Мне казалось, что это было правильно… — тоже почему-то шепчет она, заметно растеряв спесь.              — Что правильно?              Господь, он выглядит так, словно от её ответа зависит вся его жизнь, и Гермиона понимает, что Малфой завёл её в ловушку, которую она же сама и расставила.              — …помочь тебе, — выдыхает она, сдаваясь.              Малфой моргает дважды, прежде чем осмыслить сказанное ей. Лукавая улыбка расползается на его лице, как пятно бензина по воде.              — Ты соврала перед сотней магических работников ради меня.              Нет. Всё было не так, а он вновь вывернул всё удобным для себя образом. Сейчас Малфой похож на чеширского кота — внешним видом он показывает, что она сделала ему самый дорогой подарок на свете.              — Драко…              — И потом ты говоришь мне, что ничего обо мне не думала? Что нет между нами ничего общего?              Ловушка над её головой захлопывается с громким треском. Гермиона соблазнилась кусочком ароматного сыра и до боли защемила хвост в мышеловке.              В его глазах бушует океан.              — Ты говоришь, что ты жертва, Гермиона, но на самом деле я это тот, кто угодил в твои дьявольские силки. Когда ты выбрала меня, у меня не осталось ни единого шанса.              — Я тебя не выбирала. — Жёстко, но шёпотом, а иначе голос задрожит.              — Ты мне предложила. — Непонятно, поправляет ли Малфой сам себя или соглашается с вышесказанным.              Наконец, совладав с собой, Гермиона несильно толкает его в грудь, заставляя отодвинуться.              — Прекрасно! Я тебе предложила, но вот незадача — я абсолютно точно уверена, что этого не делала! — Она продолжает впечатывать ладони в его грудь, что, кажется, не взимает абсолютно никакого эффекта. — И, если ты так в этом убеждён, быть может, совершенно случайно в этом прекрасном месте найдётся омут памяти, — толчок, ещё один, — и ты добродушно соизволишь мне показать, когда же именно и при каких обстоятельствах это произошло? — Снова толчок. — Потому что я, похоже, страдаю от неправильно наложенного Обливиэйта, иначе как ты объяснишь мои проблемы с памятью?              Малфой без труда перехватывает её руки, удерживая их у своей грудной клетки, мягко поглаживает большим пальцем косточки на запястье, наверняка наслаждаясь прикосновением. Он собирается сказать что-то, но затем его взгляд концентрируется за её спиной, а лицо приобретает задумчивое выражение.              — Омута Памяти здесь нет, — отрешённо произносит он, — но у меня, кажется, есть другая идея.              Гермиона оборачивается, чтобы проследить за его взглядом. Там, с другого конца дивана, на неё смотрит экземпляр «Легилименции и оклюменции».