Петля / The Loop

      — Давай сразу начнём, — уверенно произносит Гермиона, рукой припечатывая коробку со «Скрабблом» обратно к его коленям.              Малфой с любопытством разглядывает её, и она ловит взглядом движение его языка по нижней губе, прежде чем мужчина, подумав, отвечает:              — Тебе будет легче, если мы разомнёмся. Мозг как мышца — требует тренировки.              — Мой мозг в последние дни достаточно натренировался настольными играми и чтением вслух, — нетерпеливо парирует девушка, в полный рост возвышаясь над сидящим на диване Драко. — Я чувствую, будто мы теряем время. Я хочу начать.              Есть в этом положении нечто странно волнующее — взирать на него вот так, сверху вниз. Гермиона надеется, что таким образом окажет дополнительное давление, и оказывается права. Драко неспешным движением сдвигает картонную коробку с колен на сиденье рядом с собой, показывая, что готов пойти ей на уступки.              Тоже опустившись на диван, Гермиона вновь чувствует подступающую неловкость. Ей непривычно смотреть на него вот так — долго, внимательно, пытаясь вглядеться в самую суть. Это одновременно тревожно… и волнительно.              Сегодня заметить змею получается быстрее, чем вчера. Двигаясь по уже пройденному пути, Гермиона чувствует себя увереннее — до тех пор, пока перед глазами не предстаёт медленно плавающая в воздухе восьмёрка.              Первые две попытки оказываются провальными. Вновь никакие действия не помогают добиться желанного результата, что только дестабилизирует её внутреннее состояние. Гермиона не хочет расстраиваться, но всё же ничего не может поделать. Она вспоминает слова Малфоя о том, что ни у кого не получается с первого раза, но всё равно наверняка выглядит немного подавленной, и сам Драко настаивает на перерыве.              — Мой любимый, — сдержанно произносит мужчина, когда они вновь возвращаются на диван, но каждый уже держит по чашечке чая. Малфой в этот момент выглядит карикатурно: поцеживая горячий напиток, другой рукой он так нежно придерживает блюдце, что для полной картины ему не хватает оттопыренного мизинца.              Гермиона мягко улыбается в собственную чашку, наверняка являющуюся частью какого-то праздничного винтажного сервиза, с позолоченной ручкой и расписными розами по кромке.              — Что? — Конечно, ни одно её движение не останется незамеченным им, и приподнятая светлая бровь, как дополнение общей картины, добавляет добрых десять очков комичности.              — Ты такой… аристократ.              Чашка замирает на полпути к блюдцу.              — Неужели?              — М-м-м. — Гермиона знает, что дразнит его, но ничего не может с собой поделать. — Ещё и эти рубашечки — прямо лондонский денди.              Она целенаправленно избегает его прямого взгляда, делая вид, что очень заинтересована узором на фарфоре. Наконец, помолчав, с почти безнадёжным выдохом Малфой произносит:              — Говоришь так, будто это плохо. Я просто хорошо воспитан и люблю красивые вещи.              Гермиона думает, что он закончил, а потому чуть приподнимает голову и тут же встречает упор серых глаз, когда Драко добавляет чуть ниже:              — …и красивых женщин.              Её щеки предательски алеют, но, вопреки сюжетам бульварных романов, не от смущения, а от неловкости. Гермионе совсем не хочется провоцировать такое его поведение — ей нравится, когда на какое-то время они оба просто… забывают о причинах её нахождения здесь и могут сконцентрироваться на простых вещах.              Хотя назвать их сегодняшнее занятие простым едва ли можно даже с натяжкой.              Заведя пальцем за ухо выбившийся локон, девушка произносит:              — Пожалуйста, не надо.              Гермионе не нужно объясняться и уточнять — Малфой никогда не славился тугодумием, чтобы не понять её посыла. Сегодня ей хочется посвятить время чему-то действительно интересному, а не соблюдать их молчаливый танец вокруг да около.              Зрачки Драко расширяются и словно занимают всё больше пространства радужки, когда он с придыханием произносит:              — Ты — самая красивая девушка, которую мне довелось повстречать.              Бум. Перед глазами вспышкой проносится хлёсткий удар змеиным хвостом, отражающий раздражение. Словно леской его слова обвиваются вокруг её ребер и тянут за собой, вперёд, но у Гермионы не остаётся времени испугаться: ей видятся очертания хогвартской библиотеки, прежде чем тени вокруг неё разрастаются, увеличиваются и деформируются, приобретая уже другие, но тоже знакомые декорации.              Парящие в воздухе свечи, декоративные сосульки и фигуры изо льда; яркие вспышки разноцветных мантий, хаотично кружащихся под давно забытую мелодию.              Святочный бал.              Словно в фильме, Гермиона видит саму себя, только более юную версию: щёки раскраснелись от энергичных танцев, неудобные туфли отставлены в сторону. Виктор Крам протягивает ей кубок тыквенного сока, и она даже не пытается казаться изящной, выпивая тот практически залпом.              Это так… странно. Смотреть на себя глазами четырнадцатилетнего Малфоя, словно бы заново переживая те самые моменты из прошлого, только под иным углом.              Вот к ней подходят Гарри и Рон — последний слишком активно жестикулирует, — и ей не нужно слышать, что именно он говорит, чтобы понять. Она помнит. Даже спустя столько лет. Помнит, как убежала и расплакалась в одной из ниш на нижних этажах, настолько горько и обидно ей было.              «Неужели Уизли впервые за всё это время открыл глаза — добро пожаловать во взрослый мир, чёртов придурок».              Голос звучит будто бы в её голове. От неожиданности Гермиона дёргается, нервно оглядываясь по сторонам, но самого Малфоя нигде не видит.              — Это что, твои мысли? — то ли смущённо, то ли заворожённо спрашивает она.              «Мысли, чувства — всё, что я захочу показать. Ты буквально в моей голове, ты не просто зрительница».              Этот голос, старше и ниже, она знает слишком хорошо. Их будто бы трое в одном сознании, и этот опыт не похож ни на один предыдущий. Гермиона ощущает мурашки на коже от Охлаждающих чар и аромат тыквенного пирога так явственно, словно и правда находится там.              У Гермионы захватывает дух. Это не сравнится ни с одним из фильмов или даже воспоминанием из Омута памяти.              Тем временем мысленный монолог Драко из прошлого продолжается, и вот девушка замечает, как её собственное лицо искажается в обиде и непонимании в ответ на едкие шипы, вонзаемые Роном в её сердце.              «Ты никогда не умела выбирать друзей, Гермиона. Приклеилась к двум недоумкам, воспринимающим тебя как должное — ходячий учебник, а не самостоятельную личность».              Она понимает, что это всё ещё мысли её юного однокурсника. От осознания, что он разговаривает с ней у себя в голове, неприятно крутит живот.              «О нет, ты расстраиваешься. Я хочу подойти и сказать, что этот кусок дерьма абсолютно того не стоит — в конце концов, он просто сгорает от ревности, и это единственная вещь, в которой я могу его понять. Если бы это было реальностью, от меня давно осталась бы крохотная горстка пепла и не более того».              Гермиона не хочет этого слышать, но не знает, как избавиться от голоса в голове, который сейчас больше походит на стук колокола.              «Ты так сильно хочешь быть одной из них, но они ничего из себя не представляют. Слепой сирота и оборванец, думающий только о себе, — даже сейчас, посмотри, он отыгрывается на тебе по полной, хотя на самом деле из вас двоих это он — идиот.              Твоя самооценка была слишком низка, чтобы выбирать друзей самой. Жаль, я бы показал тебе, каково это — не цепляться за первый попавшийся шанс из страха, что на бóльшее тебе не придётся рассчитывать.              Ты просто не знаешь своей силы, Гермиона, но однажды я положу весь мир к твоим ногам, потому что ты — самая красивая девушка, которую мне довелось повстречать».              Резко развернувшись, тень её прошлого скрывает слезящиеся глаза за копной волос и выбегает из дверей Большого зала.              «И это твои лучшие друзья? Если так, милая, ты очень одинока».              — Перестань! — не выдерживает Гермиона, и спустя мгновение вновь оказывается на излюбленном диване.              Она тяжело дышит, исподлобья поглядывая на мужчину напротив. Он кажется таким же безмятежным, как и всегда, но по тому, как резко он дёргает пуговицу у горла, высвобождая себя из строгого шёлкового плена, Гермиона понимает: ему это тоже далось тяжело.              — Зачем ты это сделал? — цедит она сквозь зубы, даже не пытаясь скрыть раздражения.              — В этом и был смысл, разве нет? — Малфой пытается вернуть себе контроль и выглядеть более спокойным.              — Это воспоминание не похоже на то, что ты собирался мне показать.              — Я помог тебе, — хрипло выдыхает Малфой, и от того, как невозмутимо его глаза исследуют её собственные, хочется треснуть его по лицу. — Поздравляю, у тебя получилось.              — Я бы справилась и сама. — Гермиона не выдерживает и поднимается на ноги, глядя на Малфоя сверху вниз. — А теперь получается, что ты сделал всю работу за меня.              — Неправда. — Он так же неспешно поднимается на ноги, отражая её атаку и привычно возвышаясь над ней. — Как я и сказал, я лишь оказал помощь.              — Ты уже хорошо дал мне понять, насколько беспомощной считаешь меня, только вот, если ты подумал, что сможешь таким образом самоутверждаться за мой счёт, я спешу тебя разочаровать.              Не разговаривает — шипит; того и гляди, набросится и впрыснет яд. Малфой долгое время разглядывает Гермиону, морщинка у бровей становится более выраженной, пока он, наконец, осторожно не спрашивает:              — Что с тобой?              Это хороший вопрос, с ответом на который ей придётся помедлить. Гермиона не знает, что завело её больше: что он не дал ей самостоятельно пройти путь погружения в сознание и таким образом разделил её возможный успех пополам, или что она услышала в воспоминании.              Конечно, Гермиона на это не купилась. Всё, что там происходило, есть результат его собственного видения, не более.              Тогда почему так неприятно колет внутри от того, что он попал в точку?              И, если замечал он, было ли это так очевидно и для других тоже?              Неужели Гермиона была настолько жалкой?              Она понимает, что Малфой всё ещё ждёт ответа. Настороженный, собранный. Тогда её окончательно прорывает:              — Что со мной? Да посмотри на себя. Считаешь, что знаешь меня лучше всех, можешь судить меня, делать выводы о моей жизни, хотя на самом деле это ты — ты никогда не знал, что такое настоящая дружба.              Малфой моргает, затем ещё раз, прежде чем сказанное доходит до его сознания.              — Тебя расстроило, что я тебе показал? Я просто подметил очевидное.              — Оскорбляя и унижая моих друзей. Это был мой выбор, Драко. Я их выбрала. Как бы тебе ни хотелось верить в обратное.              Ей хочется съёжиться под внимательным взглядом, когда в голосе Малфоя прорезаются стальные нотки:              — И чем это в итоге обернулось? Поттер не заслуживал тебя. А уж Уизли так точно был тебя недостоин.              Она задирает подбородок, готовясь ужалить посильнее:              — Если уж Рон не был меня достоин, тогда ты — тем более.              Она видит, как дёргается его глаз, — ловит и смакует это мимолётное движение.              — Я знаю, — отвечает Малфой, неосознанно закрываясь.              И замолкает.              — Я не собираюсь смотреть другие воспоминания, если они пропитаны такой же ненавистью к моим друзьям.              — Как пожелаешь. — Ему словно силой приходится выталкивать каждое слово из собственного рта. — Хотя ты могла бы просто мне сказать, и я приглушил бы шум мыслей.              Своим ответом он без усилий сбивает с Гермионы спесь. Почему она не догадалась о таком варианте?              «Вообще-то это было твоё первое погружение в чьё-то сознание, откуда тебе знать, как всё устроено?» — нашёптывает внутренний голос. Но тот другой, более тёмный, лишь лукаво молчит.              Гермиона, имея достаточную возможность открыться самой себе, понимает — как бы она ни отыгрывалась сейчас на Малфое, часть её испытала мрачное удовольствие. Потому что он тоже заметил.              Она открывает рот, собираясь продолжить спор, но произносит лишь:              — Ладно.              Малфой остаётся неподвижным, словно и вовсе её не расслышал.              — Ладно?              — Как скажешь, Малфой. Я не знала, что так можно. В другой раз я попрошу тебя сделать так, как ты сказал.              Его глаза, вопреки её ожиданиям, покрываются коркой льда.              — И вот я снова Малфой.              Она даже не заметила, как это проскользнуло, — привычка, выработанная за школьные годы. Гермиона не намеревалась говорить так специально, чтобы подчеркнуть дистанцию или нечто в том же духе, скорее произнесла не задумываясь. Теперь, стоя напротив окаменевшего мужчины, она снова делает первый шаг к нему:              — Почему тебе так не нравится, когда я зову тебя по фамилии? — Она заглядывает ему в глаза и почти шепчет. Надеется на честный ответ. Это — максимум, на который он может рассчитывать; извинение за вспыльчивость, которое Гермиона никогда для него не произнесёт.              У Малфоя красивая челюсть. Выраженная, с чёткими скулами. Пожалуй, Гермионе пора бы давно это признать, и сейчас, напряжённый, Драко выглядит на пару лет старше. Он сглатывает и, выталкивая воздух из лёгких, произносит:              — Имя — самое интимное, что есть у человека, ты знала? В моём детстве обращение по имени было одним из немногих доступных выражений близости. А так уж сложилось, что к своей фамилии я чувствую всепоглощающую ненависть, но никак не могу от неё избавиться. — Он глядит прямо на неё. — Не смотри на меня так.              — Как так?              — Убери эту жалость, она мне не нужна.              — Я не жалею тебя.              — Да? А вот твоё лицо говорит об обратном. — Малфой сводит брови вместе, гиперболизировано демонстрируя жалостливое выражение.              — Я не жалею тебя… — снова начинает Гермиона, на этот раз намереваясь завершить предложение: — но я тебе сочувствую. Должно быть, тебе было довольно… одиноко в детстве.              Малфой лишь иронично приподнимает бровь на её замечание.              — Бедный маленький Драко, пожалей меня, Гермиона, — вот, каким ты видишь меня? — В тон его незамедлительно возвращаются те самые издевательские нотки из прошлого. — Мне это не нужно.              — Нет, — произносит она и с удивлением отмечает, что говорит правду. — Не таким.              Малфой лишь продолжает сверлить её взглядом.              — Дети не должны расплачиваться за грехи своих отцов, — выдыхает она ему в лицо, действительно имея в виду то, что сказала. Выражение лица Драко сменяется на непривычно тоскливое, когда он отвечает:              — Жаль, что далеко не все придерживаются такого же мнения.              — Мне тоже. — Гермиона чувствует неуместное желание дотронуться до его руки, слабо огладить. Просто успокаивающий жест, выражающий поддержку. — Поэтому ты уехал?              Малфой вздрагивает всем телом и, вновь сведя брови, рассматривает её какое-то время. Неизвестно, что именно он пытается найти, но в конце концов приглушённо произносит:              — Ты не знаешь, не так ли?              И в этом вопросе спрятано нечто большее, пробуждающее тонкие щупальца тревоги, ползущие по телу. Его интонация и непривычно разбитый вид не оставляют Гермионе никакого шанса.              — Не знаю… о чём?              Малфой горько хмыкает, отводя взгляд и проходясь рукой по уложенным волосам.              — Сперва я не был уверен, но давно догадывался. Тебе никто не сказал.              — Не сказал что? Я помню, Гарри упоминал, что ты уехал, но это было слишком давно.              — Ну конечно, — вздыхает Малфой, всё так же отказываясь смотреть ей в глаза. — Зачем, если речь о ком-то вроде меня.              Это предложение, пропитанное печалью, заставляет Гермиону всё быстрее терять терпение. О чём бы он сейчас ни говорил, это имеет для него первостепенное значение. И это что-то, что до сих пор болит.              — Драко, — мягко шепчет Гермиона и замирает: ждёт, когда он поднимет взгляд. И это работает. Внимательные карие глаза встречаются с отчаянными серыми. — Расскажи мне.              Она видит, как Малфой мечется, вся его поза выражает сомнение. Гермиона даёт ему время, и, наконец, до ушей доносится тихое:              — Они отменили мой оправдательный приговор.              Гермиона делает крохотный шаг ближе к нему, чтобы лучше различать невнятное бормотание.              — В каком смысле?              Ухо обжигает горячий выдох:              — В прямом. Меня оправдали, Гермиона, но в день моего освобождения один из мерзких ублюдков обронил: «Скоро увидимся». Я не придал этому значения, пока вечером того же дня не получил записку с тремя предложениями и незарегистрированным порт-ключом в один конец. Они собирались заявиться наутро и арестовать меня под выдуманным предлогом, а, как ты можешь догадаться…              Он замолкает, и девушка продолжает сама:              — …За нарушение испытательного срока тебе могли бы избрать одну из самых серьёзных мер пресечения.              Мысли кружатся в голове, не желая укладываться.              — Они бы не стали, — бормочет Гермиона, но сама не понимает, кого пытается убедить — его или себя. — И кто сказал тебе?              — Неравнодушный друг семьи. — По его ответу становится понятно, что других подробностей ждать не стоит. — Есть всё же одно достоинство чистокровных семей — нам не чужда взаимопомощь, так как мы всегда чувствовали себя довольно обособленно.              — Но кому и зачем это могло понадобиться? Ты был оправдан международным трибуналом на глазах у сотни людей.              По молчанию Драко Гермиона понимает, что сказала что-то не то.              — Гермиона, — мягко, но устало выдыхает он. — Ты всегда была довольно… оптимистична в том, что касалось окружающих тебя людей. Но ты никогда не видела, насколько этот мир прогнил. Причём уже давно.              — Я бы поспорила с оптимистичностью. — Гермиона слабо улыбается, неосознанно желая немного разрядить обстановку.              — Не обижайся на мои слова, но после войны ты сама нарисовала себе картинку и долгое время пыталась ей соответствовать. Твоя социальная жизнь — это коллаж. А в мире очень много страшных людей. Именно поэтому я должен был сделать то, что собирался.              Она подсознательно напрягается, но силой воли остаётся стоять на месте.              — Я думаю, что всё зависит от нашего восприятия, Драко. Я старалась увидеть яркие моменты, а не разглядывать серые.              — И как, сработало? — Она может поклясться, что уловила проскользнувшую в его голосе издёвку. — Давай я расскажу тебе правду. Сколько ярких моментов может увидеть арестованный в Азкабане молодой мужчина, ожидающий «справедливого и честного» суда, но каждый день подвергающийся пыткам с целью выбить из него признание о тех вещах — страшных вещах, — которых он никогда не совершал?              Её кожа покрывается мурашками, но Малфой, словно предчувствуя, опускает ладони на её плечи, таким образом удерживая и не давая сбежать, и продолжает:              — Или ты удивишься, но бордели по всему миру просто переполнены яркими моментами, когда спекулирующие образами героев войны падшие женщины зарабатывают грязные деньги с помощью метоморфов и оборотных зелий? Знала ли ты, что даже спустя столько лет можно прийти и нагнуть Золотую девочку за тройную цену? Достаточно ли это ярко для тебя?              Он продолжает, но Гермиона чувствует головокружение. С каждым словом Малфой заводится всё больше, пока, наконец, не получает резонный вопрос:              — Я сожалею о том, что случилось с тобой в Азкабане. Но бордели? Мне интересно, что там делал ты, раз так много знаешь о рынке предложений. Неужели захаживал выпить чаю?              Её голос звучит ровно, и на этот раз их взгляды пересекаются. Гермиона уже читает ответ в его глазах, даже до того, как Малфой открывает рот:              — Нет, — выдыхает он смущённо. Он отпускает её плечи, рукой поправляя волосы. — Но я этим и не горжусь. Я мужчина, и, веришь ты или нет, у меня есть определённые потребности.              Это абсолютно не та тема, которую Гермиона рассчитывала сегодня поднять, но теперь она просто не может остановиться:              — Ну и как, — с желчью выплёвывает она, — сколько раз удалось нагнуть Золотую девочку, или сбился со счёта?              — Я не… — Он замолкает, смущённо отводя взгляд в сторону. — Всё не так, как ты думаешь.              Гермиона решает сорвать пластырь раз и навсегда, проясняя свои мотивы нахождения здесь:              — Тебя привлекает… это? — Она сглатывает, безутешно пытаясь протолкнуть ком в горле. Разговаривать с ним о сексуальных предпочтениях оказывается ещё более неловко, чем она думала.              — Это?              — Игры в чаепития, греческие мотивы, история. У каждого мужчины свой скелет в шкафу. Все чего-то хотят.              — Меня привлекаешь ты. — Он признаётся так просто, будто слова месяцами сидели на языке в ожидании своей очереди. — Я хочу тебя.              — Так вот для чего я здесь? — Гермиона удивлена тем, как стойко держится. Словно обсуждает условия контракта, которые ранее не были оговорены. — Мы просто ходим вокруг да около?              Выражение его глаз не описать иначе, как голодное.              — Да, я желаю тебя, — с неприкрытой горечью в голосе произносит Малфой. В его взгляде появляется опасный огонь, а в позе — решительность. — И я был бы глупцом, если бы начал это отрицать. Я хочу сыграть на твоём теле, как на музыкальном инструменте, заставить тебя издавать такие звуки, от которых ты сама начнёшь смущаться, чтобы ты выгибалась и тяжело дышала навстречу каждому моему движению… Вот, чего я хочу на самом деле. Но я знаю… знаю, что мои желания не находят в тебе отклик, — это тоже нормально. Нас с тобой связывает нечто более глубокое, нежели инстинктивные потребности, и я никогда не стал бы настаивать на чём-то подобном.              Он заканчивает свою исповедь, тяжело дыша и раскрасневшись. И только сейчас Гермиона замечает, что задержала дыхание вместе с ним. Сглотнув и стараясь не выдать, какую реакцию на неё оказали его слова, она вновь решает ступить на излюбленную дорожку — напасть, чтобы не защищаться самой:              — Ты не можешь просто бросать это мне в лицо. На что, в конце концов, ты надеешься?              Всего миг — она улавливает, как его взгляд перебегает на ту самую закрытую дверь, прежде чем широкие плечи опускаются, а в ответ доносится смиренное:              — Ни на что. Мы с тобой — родственные души. Я не хочу, чтобы ты много размышляла об этом. Прости, я вообще не должен был говорить тебе подобных вещей.              Гермиона говорит, что сегодня больше не хочет практиковать легиллименцию, и Драко с ней соглашается. Он немногословен, а потому девушка неловко удаляется в свою комнату.              В тот вечер её пальцы безутешно кружат по клитору, пытаясь выбить один оргазм за другим. С тихим вскриком, приглушённым подушкой, Гермиона кончает в третий раз за вечер, прежде чем отключиться. Но и этого оказывается недостаточно.