Петля / The Loop

      — Доброе утро. — Малфой, входящий обратно через дверь на террасу, встречает Гермиону тёплым взглядом. Его волосы липнут ко лбу, а лицо раскраснелось, и она не хочет представлять, как он только что занимался спортом. — Ты сегодня рано. Как спалось?              Гермионе не хочется отвечать, что забытое накануне вечером зелье дало о себе знать вновь возникшим зудом на коже, а просмотренные воспоминания и вовсе задали атмосферу её неспокойным снам, поэтому просто отвечает:              — Тебя мне всё равно не переплюнуть. Знаешь, в последнее время я сплю как убитая.              В его глазах пляшут чёртики, когда мужчина отвечает:              — Это хорошо. Рад, что тебе удаётся как следует отдохнуть.              Усмехнувшись, он протискивается между ней и диваном в сторону комнаты.              — Я приму душ и приготовлю нам завтрак. Как смотришь на рисовый пуддинг?              Гермиона не может сдержать улыбки и отвечает:              — Смотрю замечательно.       

***

      Когда за Малфоем закрывается дверь в ванную, Гермиона понимает, что забыла спросить о зелье, и решает не тревожить его, взяв пузырёк самостоятельно.              Возможно, так ей удастся успокоить… своё бурное воображение, подло подводящее её в ночное время.              Лестница, ведущая наверх, всегда представлялась Гермионе какой-то необъяснимо таинственной и пугающей — быть может, потому что ни она, ни сам Драко практически не бывают на втором этаже, предпочитая всё время проводить на первом.              Этот зал — кладбище. Все потерянные мысли, вещи — гораздо больше, чем смогут использовать двое даже за всю свою жизнь — всё это оседает на полках, продавливает их своим весом.              Мёртвое.              Умерщвлённая рыба и птица, сохраняющая свою свежесть на долгие годы. Похороненная под кипой заклинаний стазиса.              Вот почему Гермионе не нравится бывать здесь. Это место — библиотека памяти о вещах, которые ждут своего часа. Так же, как и она ждёт своего, — замершая, замороженная. Эта комната служит ей наглядным напоминанием о своём положении, и вот поэтому ей не нравится здесь находиться.              Передвигаясь по Хранилищу, Гермиона оказывается в самом конце, пока не находит взглядом старый, но колоритно выглядящий сервант, сверху донизу уставленный ровными рядами склянок.              Все зелья подписаны, и только сейчас Гермиона понимает, что не знает названия, но решает ориентироваться по внешнему виду. Однако её внимание быстро привлекает переливающийся ярко-розовый флакон, в единственном экземпляре одиноко выделяющийся среди однообразных зелий.              Ей не нужно читать название, чтобы понять, ведь она изучала его на шестом курсе в кабинете Слизнорта.              Внутри поднимается необъяснимая тревога. Для чего Малфою понадобилось любовное зелье… здесь?              Осознание настигает подобно удару в живот.              Он не стал бы… Или же стал?              Взгляд лихорадочно пробегает по этикеткам, не в силах остановиться даже на одной.              «Амортенция».              Зелье ослабления магии.              Дурманящая настойка.              «Умиротворяющий бальзам».              Усыпляющее зелье.              Противозачаточное зелье.              Гермиона чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Она опирается на полку обеими руками и делает несколько глубоких вдохов через нос.              Она не хочет думать, но мозг уже подкидывает ей красочные картинки. Вот Малфой подливает ей «Умиротворяющий бальзам» в сок за завтраком, чтобы ослабить бдительность; каплю «Амортенции» — в послеобеденный чай, но не слишком много, чтобы она не догадалась; противозачаточное и усыпляющее за ужином, чтобы она крепко спала и совершенно точно не проснулась посреди…              «Я мужчина, и, веришь ты или нет, у меня есть определённые потребности».              «Я желаю тебя, и я был бы глупцом, если бы начал это отрицать».              Гермиона вскидывает голову и, крепко зажмурив глаза, пытается успокоиться.               «…моя невеста. Совсем скоро она переедет ко мне, и мы поженимся».              «Я не хочу, чтобы ты много размышляла об этом».              Малфой не такой человек, он не стал бы.              «Ты принимаешь свои зелья? Я просто подумал, что тебе стоит продолжать это делать. Хотя бы ещё пару-тройку дней».              «Ну ничего, скоро ты жить без меня не сможешь».              Однако её опасения не лишены логики. «Сама подумай, Гермиона, — издевательски шепчет внутренний голос, — для чего ещё ты ему здесь нужна? Он хочет тебя, и ты не дура, ты это видишь. Он и так и сяк пытался заполучить твоё расположение — а когда понял, что это не работает, выбрал более лёгкий способ. Ты ничего не помнишь наутро и просто думаешь, что крепко спала, когда на самом деле днями он может притворяться и играть с тобой в доброго парня, чтобы ночью делать всё, что ему заблагорассудится.»              — Но для чего… — Она не замечает, что шепчет вслух. — Для чего ему эти игры? Не проще ли сразу…              «Посмотри, как ему нравится роль хорошего парня. Спасителя. Помощника. Может, таким хитрым путём он себя удовлетворяет — ведь в твоих глазах он не хочет представать насильником, а в свиданиях ты ему отказываешь. Он молодой мужчина со своими желаниями, как же он их удовлетворяет? Для чего ещё ему понадобилось столько зелий в одном месте, с его слов, построенном специально для тебя?».              Гермионе кажется, что она вот-вот упадёт. Рассыпется, как детский конструктор, стоит только задеть одну из деталей. Она слишком… расслабилась здесь.              И разве не странно, что она вдруг сама на него засматривается, раздумывает о ширине его плеч или румянце на скулах? Есть только один способ проверить, и трясущимися руками девушка тянется к самому первому пузырьку со злополучным любовным зельем. С третьей попытки откупоривает колпачок и, не раздумывая, подносит весь флакон к лицу.              Делает вдох и в тот же момент чувствует, как сердце делает кульбит и проваливается куда-то вниз, в пятки.              Древесина, ветивер и запах после грозы проникают в лёгкие, подобно парам ядовитой тентакулы.              Чудом ей удаётся не выронить флакон из рук, лишь потому что на краю сознания плещется мысль о том, что в подобном случае весь этаж пропитается «Амортенцией», и тогда она точно надышится маревом зелья на несколько дней вперёд.              Прежде чем Гермиона успевает подумать, она оттягивает край кофты и лихорадочно сметает все пузырьки с этой полки в получившийся своеобразный карман. Главное, чтобы Малфой не поднялся проверить, чем это она тут занимается.              План приходит в голову молниеносно, и вот уже ноги сами несут её в ванную комнату на втором этаже — ту, которой они почти никогда не пользуются.              Оказавшись у раковины, Гермиона лихорадочно принимается откручивать крышки. Первой идёт «Амортенция». Задержав дыхание, девушка наблюдает, как ярко-розовая жидкость закручивается в спираль, прежде чем навсегда исчезнуть в недрах водопровода.              Та странная часть мозга находит интересным в этот самый момент вопрос: а как вообще работает канализация в этом месте. Но Гермиона, раздражаясь на саму себя, лишь отмахивается и начинает выливать пузырёк за пузырьком, отставляя пустые на пол и стараясь, чтобы стекло не стучало о плитку слишком громко.              Зелье ослабления магии по внешнему виду оказывается тем, что Малфой давал ей на протяжении нескольких дней. Якобы от аллергии. Ублюдок!              С остервенением пальцы опрокидывают один флакон за другим, пока белый мутный цвет окончательно не скрывается в черноте отверстия слива воды.              Блевотно-зелёный — дурманящей настойки.              Светло-жёлтый — усыпляющего зелья.              «Умиротворяющего бальзама» больше всего. Гермионе приходится вернуться к Хранилищу за оставшейся половиной, и объём партий этих зелий поражает воображение. Нежно-голубой цвет поглощается чернотой, и Гермиона торопится, выливая по два пузырька одновременно, зная, что время не на её стороне.              Отставив последний пустой флакон «Умиротворяющего» и взяв в руки переливающуюся ярко-фиолетовую склянку противозачаточного зелья, она вновь склоняется над раковиной, и в этот момент слух улавливает скрип открывающейся двери в ванную комнату.       

***

      — Чем ты тут занимаешься? — Словно в замедленной съёмке Гермиона оборачивается, чтобы проследить, как меняется лицо Малфоя. От любопытного тона не остаётся и следа; брови на мгновение сходятся вместе — на ту секунду, которую занимает осознание. Затем глаза леденеют, а лицо искажается гримасой, когда Малфой подлетает к пустым склянкам и в беспомощности хватается за несколько из них.              — Что ты наделала?! — Он похож на раненого зверя, мечущегося по комнате и пытающегося спасти хоть что-нибудь, но тщетно. Зайди он на пару минут раньше, наверняка смог бы отстоять последние три склянки, но Гермиона не готова сдаваться без боя. Только поредевший ряд противозачаточных одиноко поблёскивает лиловым светом.              Она видит, как начинают дрожать его руки, и понимает, что что-то не так.               Малфой наконец замедляется и поднимает на неё взгляд. На его измученном лице настолько ярко проявляется то самое выражение, что ей становится не по себе.              Предательство.              — Что ты наделала…? — На этот раз — шёпотом и обречённо.              Пальцы Гермионы находят край раковины и крепко вцепляются в него для устойчивости. Рот открывается и закрывается сам по себе, потому что слова вдруг никак не хотят ложиться на язык.              — Почему, Гермиона? — Крылья его носа раздуваются, а челюсть сведена так, что, кажется, ни одно заклинание не сможет её разъединить.              — Что это были за зелья?              Она видит, как звереет его взгляд в ответ на вопрос.              — Может, стоило задаться этим вопросом прежде, чем…              Он обводит взглядом пустые склянки на полу, не заканчивая предложение. Качает головой, прикрыв глаза, словно пытается успокоиться или сбросить наваждение.              — Ты ведь и сама знаешь, не так ли? — Вдруг он смотрит прямо на неё, одним взглядом заставляя скрючиться пополам. — Большинство из них подписано. Ты умная ведьма.              Эта фраза заставляет Гермиону опереться о раковину ещё сильнее — только чудом её ноги не разъезжаются в сторону, словно набитые пухом.              — Ты сделала это специально, да? Назло мне.              — Назло тебе? Я испугалась, чёрт возьми, Драко.              — И за что же?              Гермиона гулко сглатывает.              — За свою жизнь. И безопасность.              Малфой издевательски приподнимает бровь в ответ на её реплику.              — Боялась, что отравлю тебя седативным?              — Там были не только седативные. Ещё сильные снотворные, и зелья «Сна без сновидений», и блокирующие магическую активность, и… — Она выдыхает, распрямляя спину и находя опору. — «Амортенция». Для чего тебе это всё?              Теперь Гермиона переходит в нападение, но Малфой внимательно рассматривает её лицо, прежде чем до него доходит скрытый смысл сказанного ей. Гермиона легко отмечает этот момент, ведь в его взгляде прорезается незнакомая ранее враждебность.              — Я предпочту услышать твои предположения. Наверняка они у тебя есть, не так ли? Раз ты сломя голову побежала прямиком сюда.              Гермиона сглатывает и резко втягивает воздух, решая раскрыть все карты разом. Им ни к чему ломать комедию.              — А какие ещё предположения могли возникнуть у девушки, вдруг нашедшей такой набор?              Малфой буравит её взглядом, способным прожечь на коже дыру. Молчит. И это молчание Гермионе не нравится — ей тяжело его выносить.              Если она оказалась верна в своих предположениях, то на что он способен прямо сейчас, когда она раскрыла его игру? Мог ли Малфой заколдовать её здесь, в ванной комнате? Нет, наверняка сперва спустится за палочкой к себе или даже притащит её за волосы вниз. Сейчас он выглядит как человек, способный на нечто подобное.              Не выдержав внутреннего напряжения, она спрашивает напрямую:              — Сколько из этих зелий ты давал мне, Драко?              Этот вопрос отбирает все остатки былой храбрости. Мужчина напротив, кажется, вовсе не двигается и не дышит.              — Твоё предположение, милая. Я жду.              Он смотрит так, словно без остановки проходится по ней невидимым сканером. Или размышляет, как лучше теперь от неё избавиться.              — Ты когда-нибудь добавлял «Амортенцию» в мою еду?              Он жёстко усмехается в ответ, прежде чем ответить:              — Да, именно так всё и было. Я опаивал тебя зельями, чтобы потом… Что? Ну же, продолжай.              Гермиона чувствует, что что-то не так. В его едких словах — броня, попытка защититься, но нет правды.              — Послушай, Драко, я просто хочу понять…              — Понять что? — Малфой не выдерживает и со звериным рыком кидается к ней, приближаясь вплотную. — Разве я тебя хоть словом обидел? Думаешь, что, выбери я такой зверский путь, мне доставляло бы удовольствие твоё непостоянное поведение? — Он выглядит так, будто Гермиона ударила его по лицу. — Ты играешь со мной как хочешь, но, самое главное, вечно в чём-то подозреваешь. Так скажи мне, умнейшая ведьма десятилетия, если я настолько ужасен, что могу просто… опоить тебя, получив, что мне нужно, то какой смысл мне проходить через всё это?              Картинка, воздвигнутая собственным сознанием Гермионы, начинает медленно рушиться. Не полностью, но появляются осязаемые трещины. Она видит, какую боль причиняет ему своими словами — одним лишь предположением, но сейчас не понимает, что с этим сделать.              Малфой продолжает обречённо вглядываться в её глаза.              — Я, конечно, мазохист, но даже для меня это слишком.              Гермиона вздрагивает — то ли от его признания, долгое время висевшего между ними, то ли от пронзительного взгляда. Во рту пересохло, и, смочив губы языком, она собирается с мыслями:              — Ты не можешь судить меня за такое предположение, Драко. Я увидела все эти зелья — что я, по-твоему, должна была делать?              Непроницаемая маска опускается на его лицо, когда Малфой холодным тоном произносит:              — Ты могла бы спросить меня. И я бы тебе ответил, разве я хоть раз отказал тебе? Но, — его губы искривляются, и Гермионе хочется пальцем сгладить это горькое выражение на его лице, — если кто-то решит, что ты монстр, — пути назад уже не будет. Не так ли?              Малфой не ждёт от неё ответа, уверенный в собственной правоте. В глубине души Гермиона понимает, что он действительно прав. Всё это время она смотрела на него через призму его поступков — поступков, которым у неё нет объяснения, но что если… Что если всё это время она игнорировала другие его действия?              Как он каждый раз подаёт сигнал, прежде чем войти в её комнату; как, несмотря на явное желание во взгляде, не даёт глазам опуститься ниже её лица в разговоре. Как с готовностью пускает в свою голову — к самому сокровенному. Как приносит ей одеяло и поправляет чёртову лямку на плече, хотя запросто мог бы спустить ту ниже — разглядывать, глумиться, взять её силой.              Драко Малфой абсолютно не походит на человека, способного воспользоваться ситуацией.              На секунду, всего на одну, Гермиона хотела бы чтобы это оказалось зелье. Ведь тогда ей не пришлось бы сталкиваться с непримиримой реальностью, в которой все чувства внутри неё, не имеющие названия, являлись настоящими. Не плодом соединения химических элементов, а собранные воедино в её собственном сердце. Пророщенные внутри, пустившие корни и разрастающиеся с каждым днём, подпитанные его взглядами, прикосновениями…              Гермиона ощущает это, как накатывающую волну — что-то, чему нет названия и объяснения, плавно отодвигается на задний план, прежде чем обрушиться в полную силу и сбить с ног.              — Нет, — тихо выдыхает она, не в силах справиться с подступающими эмоциями.              Малфой выглядит так, словно готов завыть от безысходности.              — Для кого это всё? — Сейчас и её голос звучит горько, под стать его собственному.              Драко больше не смотрит на неё. Вместо этого он, обессиленный, сползает спиной вниз по выложенной плиточной мозаикой стене.              — Для меня. — Его голос похож на голос мертвеца, настолько безжизненно он звучит.              — Я не понимаю.              — Что здесь непонятного? — Он вновь поднимает на неё взгляд, и Гермионе становится неуютно возвышаться над ним; она, поджав ноги, тоже опускается на пол. — Они мои. Были моими.              Малфой протягивает к ней свои дрожащие руки, словно в доказательство.              — С самого детства седативные зелья — неотъемлемая часть моей жизни.              Его пальцы дрожат так сильно, словно он только что получил неслабый заряд Круциатуса. Гермиона отводит взгляд, смутившись.              — Нет же. Смотри. Ты же хотела узнать. — Он практически выплёвывает последнее слово, и внутренности Гермионы обжигает горячим стыдом. — Они нужны мне, чтобы предотвратить припадки. Но теперь, — он вновь переводит взгляд на пустые колбы рядом с ними, — теперь я не скоро смогу сварить новые. Ты уничтожила все мои запасы на текущий год.              Ей невыносимо на него смотреть, но она не отводит взгляда.              В голове стучит одно-единственное слово — импульсивность.              — А подавители магии? Ты давал их мне.              Он буравит её взглядом, медля с ответом.              — Знаешь, почему ты всё это время чесалась, как ненормальная?              Гермиона отрицательно качает головой, пытаясь проглотить огромный ком в горле. Малфой откидывается головой на стену, опираясь локтями на колени и заставляя кисти безвольно подрагивать в воздухе.              — Ты не колдуешь.              Больше он ничего не говорит. Должно быть, непонимание ярко выделяется на её лице, так как Малфой снова хмыкает и продолжает:              — Ты не колдуешь. Знаешь, какова реакция тела волшебника, если он долго не пользуется магией?              Она терпеливо ждёт, когда он продолжит. Сейчас они сидят друг напротив друга — в крохотной ванной, посреди беспорядка, который она сама устроила.              — Магия — это наша природа. Она у нас в крови. Знаешь, что будет, если лишить волшебника возможности следовать своей природе?              Его голос, всё такой же безжизненный, пугает Гермиону. Ей хочется взять Малфоя за плечи и хорошенько встряхнуть, лишь бы хоть какая-то эмоция проявилась в его тоне.              — Зуд — это только начало. Со временем он стал бы таким невыносимым, что тебе захотелось бы содрать с себя кожу. — Малфой переводит взгляд на неё, но смотрит словно бы насквозь. Словно её вообще здесь нет. — И это не метафора. Ты бы скребла себя ногтями, пока на коже не возникли постоянно кровоточащие раны. Везде, по всему телу. На тебе бы и места живого не осталось. Ты бы была согласна на что угодно, лишь бы избавиться от этого чувства. Даже на смерть.              От его слов кончики пальцев холодеют. Гермионе не хочется представлять, как кто угодно проходит через нечто подобное.              — На летних каникулах мне было запрещено пользоваться палочкой, и всё было нормально.              В этот раз его остекленевший взгляд фокусируется на ней — всего на миг, но этого достаточно, чтобы убедиться, что Малфой её услышал.              — Так происходит не всегда. Телесная реакция на стресс, если так тебе понятней. Зелье ослабления магии… помогает успокоиться и переждать.              Они молчат ещё какое-то время, и молчание подобного рода Гермионе выносить сложнее всего.              — Почему тогда ты забрал мою палочку? Почему бы не дать мне колдовать, раз последствия такие ужасающие?              Она видит, как его кадык дёргается при глотании. На сей раз Малфой обрушивает на неё взгляд со всей своей тяжестью, так что ей хочется поёжиться.              — Для того, чтобы дать аврорам понять, что ты здесь? Они, конечно, никогда не смогли бы проникнуть внутрь, но получили бы примерное понимание о твоём местоположении.              Гермиона ковыряет кутикулу на пальце с такой интенсивностью, что, кажется, может оторвать свой указательный палец с мясом. Она собирается с духом, чтобы задать следующий вопрос:              — А противозачаточные зелья?              В тот же миг она видит, как Малфой меняется. Будь он котом, наверняка шерсть встала бы дыбом, — настолько сейчас он источает враждебность.              — Я принимаю их с четырнадцати лет, — стальным голосом произносит он. — И мы больше никогда не будем об этом говорить.              Гермиона встречает его взгляд, и не без труда может разглядеть за бравадой неприязни нечто ещё. Защиту. Возможно, своим вопросом она задела какую-то больную для него тему, а потому решает отступить.              — Но «Амортенция»?              Она отмечает, как плечи Малфоя немного расслабляются.              — Что бы я ни ответил, ты меня не поймёшь.              Гермиона не замечает, как немного склоняется в его сторону. Голос, вопреки стараниям, звучит мягче, когда она соглашается:              — Возможно, и нет. Но мне бы хотелось.              Малфой следует за её движением взглядом, но сам остаётся неподвижным. Глаза Гермионы встречаются со всё ещё занятыми тремором кистями, но уже не так сильно, как раньше, и это, наверное, хороший знак.              Гермиона чувствует необъятную усталость. Ей надоело бороться с ним, а потому в порыве из ниоткуда взявшейся смелости она произносит:              — Мне бы хотелось… понять тебя.              Бам. Эти слова что-то меняют в Малфое. Взгляд вдруг проясняется, и, издав непонятный звук — нечто между всхлипом и хмыканьем, — Драко прорывает:              — Это не просто… дорожить кем-то. Заботиться. Тосковать. И не иметь возможности просто находиться. Хотя бы не рядом, а где-то там, поблизости.              Выражение его лица такое тоскливое, что Гермионе становится не по себе.              — И тогда… единственное, что остаётся, — это иллюзия. Запах. Что-то, что помогает вставать по утрам и двигаться к цели. Даже если порой это сложно. В такой момент даже камни в этом доме становятся мягче — поразительно, что с человеком творит нужда.              На этот раз Гермиона не находится с ответом. Она переводит взгляд на свои руки — кутикула покраснела от навязчивых движений. Отдалённо девушка замечает, что не находит в себе сил злиться или раздражаться, — ощущение, что из них обоих выкачали все соки.              — Да, — выдыхает она, окончательно отступая. — Наверное, ты прав. Я не понимаю.              — Другого я и не ожидал.              Последние силы уходят на то, чтобы не проникнуться тоской в его голосе и усталостью во взгляде. Потеряв счёт времени, Гермиона не знает, сколько они просидели так: может, минут двадцать, а может, и весь день. Заднюю поверхность бедра холодит кафель, но уйти в этот самый миг представляется ей чем-то неправильным.              В какой-то момент Малфой нарушает тишину охрипшим от долгого молчания голосом.              — Ты знаешь, милая, я и представить не мог, что с тобой так трудно.              — Я не люблю это слово.              Он в раздражении вздыхает, и теперь его взгляд полон не только усталости, но и смирения.              — Ты отвергаешь любые проявления моей нежности, однако и когда я груб, то ты закрываешься. Я не знаю, как мне быть с тобой, Гермиона.              Она какое-то время молчит, закусив губу в поиске ответа.              — Ты же понимаешь, почему твоя нежность отталкивает меня, правда?              На этот раз в его усмешке чувствуется неприкрытая горечь.              — Потому что я противен тебе. Ты сама так сказала.              Нет. Она этого не говорила. Он это предположил, а она просто… не стала отрицать. Наверное, это может показаться запутанным, но это не одно и тоже.              Поразительно, как для человека, изучавшего её годами, порой Малфой проявляет себя… настолько не зрящим в корень.              Возможно, находись они в другой ситуации, она бы его переубедила. Призналась, что, честно говоря, находит его довольно привлекательным. Особенно, когда он не ведёт себя… странно. И не надоедает. Что у него красивая выразительная линия челюсти, а ещё привлекательные кисти. Она много времени провела, наблюдая за его руками. И что его глаза имеют интересный оттенок, который меняется от количества света в комнате или от его настроения.              Гермиона даже могла бы сознаться, что ей нравятся их разговоры. Только умолчала бы о фантазиях. Но сейчас… она чувствует, что это чересчур. Что она не готова. Что это только даст ему больше власти над ней — власти, которой Гермиона не готова ни с кем делиться.              Малфой принимает её молчание как подтверждение своих слов.              Вместо всего того, что крутится на языке, Гермиона решает ответить по-другому:              — Потому что это… пугает. Ты пугаешь меня, Драко.              Он смотрит на неё так, словно она произнесла при нём Непростительное. Его лицо, искаженное страданием и, возможно, страхом, вынуждает Гермиону пояснить, прежде чем он надумает себе лишнего:              — Подумай сам, как это всё… ново для меня.              На слове «ново» она немного запинается, потому что это не совсем то, что отражает их ситуацию. Ново — это про смену работы, про запланированный переезд, про зарождающиеся после пары свиданий отношения.              Гермиона продолжает смотреть на него, грустно продолжая:              — Ты жил с этим годами, но не я. Ты просто свалился… как снег на голову.              Ты и твоя одержимость мной.              Малфой внимательно слушает, впитывая каждое слово.              — И теперь. — Она прикрывает глаза, сдаваясь. — И теперь я больше не знаю, что мне делать. Как мне быть. У меня была жизнь. Были планы.              И тебя в них не было даже близко.              Они вновь молчат. Вероятно, Малфой ждёт продолжения, но Гермиона чувствует себя настолько выжатой, что не знает, что ещё ему дать. Даже с прикрытыми глазами она ощущает на себе его изучающий взгляд.              До её ушей доносится тихая фраза, произнесённая низким голосом:              — Просто будь собой. Этого достаточно.              Его слова что-то ломают в ней. Конечно, стоит учитывать контекст, и умом Гермиона понимает, что Малфой имеет в виду: расслабиться и принять неизбежность ситуации, о чём он ей сам однажды и сказал. Но в отрыве…. Особенно то, с какой нежностью и лёгкостью он это произносит, заставляет одинокую слезинку скатиться по щеке.              Никто и никогда не говорил ей подобного, в особенности — ни один мужчина в её жизни.              Просто будь собой. Этого достаточно.              Сколько лет она потратила на то, чтобы доказать другим — доказать себе, что она достойна. Достойна находиться в магическом мире наравне с теми, кто был в нём рожден; достойна занимать руководящую позицию и выполнять важные дела, а не просто играть социальную роль женщины — хранительницы очага.              Малфой, сам того не зная, задел внутри неё нечто — нечто тонкое, хрупкое, то, что она так старательно скрывала от других. И это нечто внутри неё, вопреки любой логике, откликается. Тянется к нему, как мотылёк к уличному фонарю, — только бы ощутить, только бы поверить.              Гермиона приоткрывает глаза, ловя всё тот же внимательный взгляд потемневших серых глаз. Дыхание Малфоя глубокое, но размеренное, и она на мгновение очаровывается плавным движением его грудной клетки, прежде чем вернуться к глазам. Она видит, как они оба ранят друг друга этим разговором и как она задела его своим вспыльчивым поведением, и в этом наблюдает их извращённое родство.              Всё же в чём-то Малфой оказался прав — есть между ними нечто общее. И сейчас Гермиона читает это во внимательном выражении лица напротив.              Она не знает, кто из них потянулся к кому первым, но вот она уже сжимает его рубашку, пока его руки крепко прижимают её к себе.              Это не объятие, скорее крик о помощи двух утопающих людей.              Она практически сидит на его коленях, но не обращает на это внимания, пока между ними творится нечто более важное. Драко обжигающе горячий даже сквозь разделяющую их ткань, и в его крепких прикосновениях девушка находит странное успокоение.              Она и забыла, как это приятно, — обнимать кого-то. Не замечает, как тёмная пелена отступает и сменяется мутной от слёз.              Гермионе хочется объяснить ему, в чём дело. Рассказать, что на самом деле так напугало её и выбило из равновесия. Она не решается, а потому просто сдвигает руки выше, запутываясь в платиновых волосах и медленно перебирая их под собственное успокаивающееся дыхание.              Малфой лишь шумно выдыхает, и, кажется, отмирает: ладони на её спине приходят в движение, тоже начиная выписывать хаотичные узоры.              Он как губка, впитывает в себя всё и быстро учится. Драко бы не решился нарушить их хрупкое взаимодействие первым, но сейчас, когда она сделала это сама, он успокаивающе поглаживает её спину.              И как только Гермиона могла подумать, что этот искалеченный, израненный, истосковавшийся человек способен на подобную мерзость. Он же как котёнок, молчаливо и стойко ожидающий свою порцию молока.              На секунду она задумывается, каково это — быть им. Желать кого-то, но не иметь ни одной возможности это осуществить. Сейчас и все его предыдущие выпады кажутся не такими устрашающими. Конечно, а кто не хотел бы пытаться сохранить контроль над ситуацией до последнего?              Нос улавливает аромат его лосьона для бритья, что-то свежее и эвкалиптовое, потому что впервые его лицо так близко к её собственному. Она чувствует его горячее дыхание на своей ушной раковине.              Гермиона думает, что, поверни она голову чуть в сторону, её губы оказались бы ровно напротив его. Стоит только чуть немного податься вперёд и…              И тут Гермиона замирает в его руках. Осознание ситуации вдруг обрушивается на неё, и это слишком, слишком много для одного дня.              Она собиралась поцеловать Малфоя.              Одно дело — размышлять и фантазировать, но, дав этому случиться в реальной жизни, она бы навсегда отрезала себе путь к отрицанию. Она не готова принять правила его игры, пусть даже глубоко внутри неё уже давно распаляются угли отнюдь не платонического желания.              Драко не из тех, кто мог бы спустить всё на один раз. Нет, они оба знают, что, поддавшись соблазну однажды, он больше никуда её от себя не отпустит.              Хотя не то чтобы это имело большой смысл в их ситуации.              «Ты в него не влюбляешься».              Гермиона вскакивает на ноги так быстро, что Малфой чуть не падает назад от неожиданности. Она только успевает произнести: «Мне очень жаль», — и буквально убегает к себе в комнату.       

***

      Позже Гермиона слышит стук в дверь, и Малфой говорит, что ей нужно поесть. Голос подводит и становится неестественно высоким, когда она отвечает, что не голодна.              Она слышит, как он топчется у комнаты.              — Гермиона, пожалуйста, выйди, и мы поговорим.              Она чувствует, что он расстроен, и от этого неприятный узел в животе закручивается только сильнее.              — Мне не здоровится. Пожалуй, остаток дня я проведу в постели.              Однако Малфой не уходит. Ей кажется, что вот сейчас он дотронется до ручки и повернёт ее — дверь не запирается, ему ничего не стоит это сделать. Но он продолжает ожидать по ту сторону, словно решаясь.              — Я сделал что-то не то?              Отчаяние в его голосе доставляет ей практически физическую боль. Если бы ты только знал, Драко, если бы только понял…              Однако Гермиона слишком смущена своими чувствами и тем, что собиралась сделать, что не может сейчас выйти к нему. Её собственное намерение испугало её, а Драко же ищет причину в себе. Она избавилась от его зелий — зелий, в которых он так нуждался, атаковала его, а после чуть было не поцеловала. О последнем он, конечно, не догадывается.              — Всё в порядке. Я просто приболела.              Эти слова даются ей сложнее всего, и Гермиона надеется, что он всё же отступит. Потому что меньше всего сейчас ей хочется причинить ему боль. Гермиона слышит выдох по ту сторону двери и удаляющиеся шаги, прежде чем позволяет себе горько расплакаться.