Глава 18. Попечение
1 мая 2024 г., 19:00
Примечания:
Благодарю вас за 400 лайков на Петле выходом новой главы! Спасибо за то, что проявляете активность и интерес к моей работе ❤
Шрамы имеют власть над людьми, они напоминают нам, что прошлое реально.
Ганнибал Лектер, «Красный дракон»
Гермиона просыпается абсолютно разбитой, когда солнце уже совсем высоко. Липкое чувство стыда, притупленное дрёмой, настигает её. Ей следовало спросить его. Вчерашний день слился в единую мешанину из концентрированных запахов зелий, холода кафеля ванной комнаты и слёз, впитавшихся в подушку. Она не знает, что скажет ему сегодня. Наверняка он там, ждёт её к завтраку, пока она отсыпается после беспокойной ночи, — и именно эта мысль заставляет одеревеневшее тело сдвинуться с кровати. Мельком взглянув в зеркало в гардеробной, Гермиона приходит к неутешительному выводу: опухшее лицо, синяки под глазами и втрое сильнее обычного спутанные волосы. Жаль, что в комнате нет личной ванной, и ей придётся предстать для серьёзного разговора именно в таком виде. «Прости меня» кажется таким же недостаточным, как налепить пластырь на вырванный с мясом кусок плоти. По реакции Драко было заметно, что она перегнула палку. И это ещё мягко сказано. Что, если он ждёт её с верёвкой в руке? Помнится, однажды он уже обещал ей. Наполнив лёгкие застоявшимся за ночь воздухом, Гермиона делает несколько шагов в коридор. Тишина. Это плохой знак. На кухонном островке хаотично расставлены продукты: десяток яиц, кусок сливочного масла, подтаявший на резном блюдце и полупустой кувшин молока, опрокинутый на бок. На полу — белая лужица, напоминающая пролитое воспоминание из Омута памяти. В ней медленно покачиваются, подобно корабликам, иссохшие цветки гранатового дерева. Оно мертво. Никакого больше намёка на плодоносность — сейчас оно, скрюченное и истощённое, выглядит так, слово в него ударила молния. И только некогда прекрасные соцветия теперь бездушно устилают пол вокруг коричнево-бордовым ковром. Что-то случилось. С ним что-то случилось, Драко, как вечный любитель порядка, никогда не оставил бы всё в таком виде… Где Драко? Гермиона замечает, что начинает задыхаться. Она пытается пустить в лёгкие кислород, но те словно свело — воздух застревает в горле, но дальше не идёт. Он обиделся на неё. Он передумал. Он её здесь бросил. За секунду Гермиона оказывается у его двери, закрытой, и чувствует, что вот-вот упадёт в обморок. Обычно дубовая заслонка приоткрыта бóльшую часть времени — на случай, если ей что-то понадобится. Так он говорил. Гермиона что есть силы прижимает ладонь к ручке и остервенело дёргает. Чуть позже она вспомнит свой предыдущий опыт с обваренными до мяса кистями, но в данный момент мозг не может думать ни о чём, кроме… Он здесь. Он спит. Он… не дышит? Малфой распластался на кровати, лицо уткнулось в подушку. На рубашке виднеются засохшие кровавые пятна, но спина… Спина не двигается. Да, при дыхании она должна двигаться, правда же? Как грудная клетка, только не так сильно. Ноги сами несут её к кровати, и с удивительной для девушки силой одним движением Гермиона переворачивает Малфоя на бок. — Драко! Ноль реакции. Его лицо такое измученное и бледное, что ей хочется как-то это исправить — сделать хоть что-нибудь, лишь бы… Малфой издаёт непонятный звук, нечто среднее между кряхтеньем и бульканьем, и через пару мгновений приоткрывает глаза. Щурится, пытается сконцентрироваться на ней. — Драко, что случилось? Сложить звуки в слова ему удаётся не сразу. — Отступило… пока что. Её мозг обрабатывает информацию с потрясающей скоростью, и, сложив всё воедино, Гермиона выдвигает гипотезу: — Ты что, пьян? Скорее всего, звук, исходящий из его рта, первоначально задумывался как смешок. — Да лучше бы я был пьян. Его голос действует на неё странно успокаивающим образом и помогает немного перевести дух: от него в самом деле не пахнет алкоголем, а краснота глаз вполне может быть вызвана бессонной ночью. Он такой бледный, что почти сливается с простынёй. — Это оно? — Гермиона не знает, почему не решается произнести слово “приступ”, — в конце концов, вчера Драко сам именно так его и обозначил. Но сейчас внутри плещется странное чувство, что таким образом она даёт ему немного пространства. Соблюдает границы, не будучи слишком бестактной. Малфой прерывает зрительный контакт, откидываясь обратно на подушки и прикрывая глаза. Кажется, что на это движение у него уходят последние силы. — Здесь их не было, — он еле шевелит губами, так что Гермионе приходится напрячь слух, чтобы расслышать, — приступов. До сегодняшнего дня. Она сглатывает, пытаясь побороть нарастающее давление чувства вины. «Не сейчас, — говорит она себе. — Сперва помоги ему, прежде чем впасть в вязкую трясину самообвинения». — Я сейчас вернусь, только захвачу воды. — Она поднимается с кровати, на уголок которой присела ранее, но на секунду застывает в дверном проёме. Драко же не двигается и вообще ни коим образом не даёт понять, что вообще услышал её, — потому девушка решает действовать быстро. Включить воду, подставить стакан. Пока он набирается, бросить тряпку на пол и наспех убрать следы пролитого молока. Притормозить у ванной, заглянуть внутрь, достать с верхней полки серебристую шкатулку, напоминающую набор первой помощи. Всё верно: бинты, мазь на основе бадьяна, ножницы, иголка с ниткой. Диагностическое зеркальце, крохотный кусок безоара, мазь от ожогов, крововосстанавливающее зелье. Быстро взглядом пробежавшись по содержимому, Гермиона наспех захлопывает крышку и суёт шкатулку под мышку. Сперва ей кажется, что Малфой уснул. Но когда она придвигает кресло — такое же, как и в её комнате, — ближе к кровати, он реагирует на неприятный звук. Приоткрывает один глаз, чтобы найти источник шума, и закрывает обратно. Гермиона подносит стакан и держит вплотную у его рта, пока Драко делает маленькие, но жадные глотки. Движение его кадыка вновь завораживает её, и Гермиона с опозданием отодвигает пустой стакан в сторону. — Как мне тебе помочь? — Никак, — отвечает он с такой лёгкостью и безмятежностью, словно говорит о квиддичном счёте. — Уже никак. Хорошо, что он не видит выражения её лица в данный момент. Возможно, он ожидает, что она уйдёт. Но, если он не хочет её видеть, он ей об этом скажет, не так ли? Именно подобные размышления заставляют Гермиону вернуться к первоначальному плану: водрузив аптечную шкатулку на колени, она, прочистив горло, произносит: — Повернись, пожалуйста, спиной. Вот теперь она привлекла внимание Драко — он разглядывает её с задумчивым выражением, после чего переводит взгляд ниже, и глаза его загораются осознанием. — Не стоит, Гермиона. — Если ты не сделаешь это сам, — голос немного поднимается, однако она стойко выдерживает взгляд, — тогда мне придётся повернуть тебя. Она старается передать всю кипящую внутри решительность в своей позе и взгляде, и, похоже, это работает. Помедлив, Малфой возвращается на живот, открывая её виду светло-голубую ткань с металлическими разводами. Недолго думая, Гермиона достаёт ножницы и принимается резать ткань. — Извини за рубашку, — бормочет она в процессе. — Кровь присохла, но я уверена, в твоём гардеробе найдётся ещё штук двадцать таких. Звук, с которым лезвие разрезает ткань пополам, действует восхитительно успокаивающе. — Однако не синий океан. — Его голос приглушён подушкой, и Гермиона задумывается о том, как он вообще дышит. Сперва эта фраза кажется ей не имеющей смысла, но потом Гермиона вспоминает. — Точно, — выдыхает она, рассматривая его ранения. — Куда уж нам до синего океана. Он абсолютно точно тогда понял, что она что-то замышляла. Его спина выглядит… плохо, но не ужасно. Гермиона вспоминает свисающие куски плоти с плеча Рона или свои постоянно расходящиеся шрамы после битвы в Министерстве, и понимает: нормально. Можно справиться. Его кожный покров напоминает картину — пугающую, но картину: бледную, с красновато-синюшными следами, кровоподтёками и засохшими следами крови. Багровые синяки располагаются по всей спине, но больше — у лопаток. Однако кажется, что переломов и слишком глубоких ран нет, что радует. Разогревая пасту с бадьяном в руках, Гермиона произносит: — Сейчас может немного щипать. Малфой как будто до этого находился в какой-то прострации, а сейчас наконец осознал, что она собирается сделать, — мышцы на спине моментально каменеют. — Ничего не делай. — Тебе будет не так уж и больно, и если ты… — Гермиона. — Он даже чуть повернул голову в её сторону, чтобы звучать более властно. — Я же говорил, мне не нужна твоя жалость. — Драко? — произносит она отстранённо, полностью концентрируясь на его спине. — М-м? — помедлив, неохотно отвечает он. — Будь добр, помолчи минутку. И тогда Гермиона начинает втирать мазь в его повреждённую кожу, а он, выдыхая, сдаётся. Часть её, та самая, размышляет, что в пережитой ими войне всё же были свои плюсы. Она проделывала подобное с Гарри и Роном бессчётное количество раз — быть может, она бы смогла вылечить Драко даже с закрытыми глазами. Синева кровоподтёков медленно начинает отступать, пока Гермиона методично зачёрпывает маленькие порции бадьяна, растирает в руках, и пальцами распределяет по особо крупным пятнам. Малфой, повернув голову набок, так и лежит с закрытыми глазами, медленно дыша через рот приоткрытыми губами. Сейчас, растрёпанный и умиротворённый, он походит на ребёнка, безмятежно отдыхающего в кровати. Гермиона начала с поясницы, постепенно двигаясь выше, и теперь, дойдя до лопаток, на мгновенье мешкает. Тут с чего ни начни — проще вылить целый флакон зелья и размазать по спине. Так она, наверное, и сделала бы, но ей приходится работать с мазью, а потому, набрав побольше, Гермиона наносит толстый слой на особо плохо выглядящий синяк. А затем делает то, чего меньше всего ожидает от себя, — неспеша дует на обработанную поверхность. Алебастровая кожа Малфоя моментально покрывается мурашками. Гермиона часто так делала — раньше, — это действительно помогает снизить неприятное жжение от взаимодействия бадьяна с раной, просто… Ладно, она сама не знает почему. Очевидно, Малфой не из людей с низким болевым порогом — за всё время он даже не дёрнулся. Трепещущие ресницы раскрываются, и помутнённый взгляд пытается найти глаза Гермионы. Медленно убрав руку от его спины, Гермиона решает задать свой вопрос первее, чем он вообще откроет рот: — Зачем ты это делаешь? И ей не нужно уточнять, что именно. — Потому что, — его голос хрипит от долгого молчания, — если я не буду ранить себя, то буду ранить тебя. Пальцы замирают у изогнутого края баночки с мазью. Это… не то, что Гермиона могла предположить. Возможно, сложную историю из детства. Но не это. Всё время Малфой внимательно наблюдает за ней, словно бы ища определённую реакцию, но, видимо, не находит, и на лице его проскальзывает удовлетворение. Закончив с мазью, Гермиона тянется к бинтам. Перевязывать взрослого мужчину оказывается не так уж и просто, но в итоге ей удаётся приноровиться: придерживая бинт ладонью, ей приходится просовывать руку между его животом и матрасом. Каждый раз Малфой напрягается, и каждый раз она делает вид, что не замечает. Мы подумаем об этом позже. Закончив, Гермиона с тихим щелчком захлопывает крышку шкатулки. — Давай поедим. Тебе не мешало бы подкрепиться. Кажется, что Драко собирает последние крохи самоуважения перед ней, прежде чем глухо произнести: — Поверь мне, я не смогу. — Тебя стошнит? — Она готова узнать о его состоянии как можно больше, чтобы понять, что именно с ним происходит. — Нет. — Он выдыхает, слегка покачав головой. — Это не…. Малфой заканчивает звуком, средним между разочарованием и смущением, и замолкает. — Тебе не нужно ничего делать, я всё приготовлю сама. — Не знал, что ты умеешь, — бурчит он в ответ, но ей прекрасно понятно, что так он лишь пытается скрыть собственный дискомфорт. Она и сама так делает. — Ну давай же, Драко, — мягко произносит Гермиона. Что ж, если сегодня ей предстоит занять роль уговаривающей мамочки, она не сильно возражает. — Я голодна, но не хочу оставлять тебя одного. Просто посидишь рядом со мной, пока я сделаю нам завтрак. Что-то лёгкое и быстрое. Она видит, как он прикрывает глаза, сдаваясь. Пытается игнорировать это пугающе яркое желание проявить к нему заботу, пока поднимается с места и, не дожидаясь его, открывает дверь. Малфой опирается обеими руками на матрас и поднимается — так, словно не пользовался ногами уже несколько дней. Только сейчас Гермиона понимает, что он стоит перед ней полуголый, и отводит взгляд. Он без усилий управляется с пуговицами на рубашке — по крайней мере, такой вывод делает Гермиона. — Даже близко не синий океан, — с придыханием произносит Драко, и она поднимает взгляд как раз в тот момент, чтобы заметить его фирменную кривоватую улыбку. Малфой делает к ней шаг, и от того, как он смотрит на неё, отчего-то становится так тепло, что… Бах. Всего миг — лишь один, и Малфой оказывается на полу. Как мешок картошки, небрежно брошенный грузчиком на землю. Драко трясёт. Не просто трясёт — кажется, что сейчас он раздробит себе об пол все кости. — Боже… — выдыхает Гермиона, мигом оказываясь возле него. Не зная, что ещё предпринять, она наваливается на него всем телом, стараясь остановить подёргивания рук и ног. Она боится, что он может причинить себе вред. — Драко! — Её попытки удержать его руки не приводят к успеху — как ни крути, а Малфой в разы сильнее её физически. — Как? Как мне помочь тебе? И тогда он делает то, что вызывает внутри Гермионы первобытный страх. Малфой мычит. Этот звук — один из самых ужасных, что ей приходилось слышать, он похож на стон умирающего животного в последние секунды жизни. В этом мычании столько боли, что её сердце разбивается на части. Гермиона и сама готова задохнуться — от комка воздуха, образовавшегося в горле. Каким-то чудом ей до сих пор удаётся остаться на месте, потому что Малфой выглядит так, будто готов скинуть её с себя в любой момент. Малфой выглядит так, словно вот-вот… Нет. Она видит только его белки и дрожащие веки, азбукой Морзе передающие ей сигнал о помощи. Глаза застилают слёзы, но злое движение руки смахивает их прочь. Гермиона не знает, на кого эта злость направлена: на несправедливость ситуации или на неё саму — беспомощную и бесполезную. Это неправильно, всё неправильно. Кое-как ей удаётся расстегнуть две верхние пуговицы, чтобы хоть немного облегчить ему дыхание. Его судороги ускоряются, как будто прямо сейчас к нему подключили провода и бесперебойно подают ток. Рука взлетает вверх и больно бьёт Гермиону по плечу, но она лишь продолжает звать его. Пока, наконец, это не заканчивается. Малфой замирает под весом её тела, всё такой же каменный, — и лишь иногда мышцы остаточно подёргиваются. Он возвращается, и наблюдение за этим процессом вызывает такое удовлетворение, что невозможно передать: лицо его постепенно наполняется краской, а дыхание выравнивается. Вдруг Драко резко открывает глаза и смотрит прямиком на неё, но взгляд его настолько дикий, что Гермиона с ужасом в сердце понимает — он её не узнаёт. Так смотрят загнанные животные перед убоем. Так смотрит человек, которому нечего терять. — Это я, — повторяет она снова и снова — непонятно, больше для себя или для него. — Это я, Драко. Я. Он пытается отпихнуть её и отползти к изножью кровати, что, впрочем, удаётся с трудом, так как девушка всё ещё налегает на него. — Всё хорошо. Это я. Драко сглатывает, и тут его взгляд проясняется — Малфой издаёт полувздох-полувсхлип и обмякает в её руках. Гермиона не замечает, как покачивает его за плечи в своих руках, пока он, на этот раз мягко, не пытается отодвинуть её в сторону. Драко не встречается с ней взглядом, а она чувствует, что ей нужно хоть чем-то нарушить тишину, однако страх что-нибудь испортить побеждает. Так они и сидят: он — прислонившись к изножью кровати, и она — неловко поджав под себя ноги посреди комнаты. — Впервые началось, когда мне было шесть. — На удивление, Драко сам начинает говорить, всё так же гипнотизируя точку на полу. — Возможно, именно тогда я впервые заметил, что моему отцу не плевать на меня. Случись за окном третья магическая война, и даже она не заставит Гермиону перестать слушать в этот момент. — Нарцисса долго… пыталась понять, что со мной, возила к лучшим колдомедикам, даже обращалась за помощью к покровительствующим Богам. — Его голос равномерный и спокойный, но Гермиона может поклясться, что она единственная, кому выпала возможность услышать эту историю. — Она привезла меня в Салем, к одному из самых сильных магических источников. Люди съезжались со всего мира, но мало кто знал, каким величием обладало это место, — такие знания передаются из поколения в поколение. Кто-то был бесплодным и просил о семье, а Нарцисса — о здоровье единственного сына. Помню, мне было так спокойно и хорошо там… Потому что его с нами не было. Пальцы Драко приходят в движение, поигрывая с ворсом ковра. — Потом всё прекратилось… на какое-то время. А когда вернулось, меня вновь изучали и исследовали, ведя плечами. Рекомендовали спорт, сказали, что это может быть хорошей профилактикой судорог. Отец тогда сделал всё, чтобы меня в команду взяли. Кажется, что он разговаривает вовсе не с ней. — Сам начал варить зелья, с ними всё было… терпимо. До шестого курса. — А что было потом? — аккуратно интересуется Гермиона, когда молчание слишком затягивается. Малфой вздрагивает и будто впервые вспоминает о её присутствии: рассматривает так, словно боится, что она исчезнет. — Потом я чуть не стал наркоманом, но вовремя остановился. — Эту фразу он произносит уже жёстче, словно это она надоедает ему со своими бесконечными вопросами. Затем, опомнившись, смущённо добавляет: — Двух приступов за один день… Ещё не было. Ужасно осознавать, что его состояние стремительно ухудшается. И всё благодаря… Мы подумаем об этом позже. — Знаешь, — выдыхает Гермиона, — я думаю, будет лучше, если ты вернёшься в постель. Малфой соглашается.***
Завтрак им, очевидно, приходится отложить. Спустя минут тридцать Драко проваливается в сон, и у Гермионы появляется время немного расслабиться. Убранство его комнаты так похоже на её собственное — сейчас, когда у неё есть возможность осмотреться, она наконец-то это подмечает. Отсутствие углов, кровать, кресло. Тумба и лампа. Дверь, похожая на ту, что ведёт в гардеробную. За большим окном простираются причудливые гряды леса и гор — они напоминают Гермионе слои на свадебном торте Билла и Флёр. По холмам разного размера тянутся светлые дорожки, не занятые густым покровом деревьев. Наверное, они образовались от схода снега с верхушек — теперь на ум приходит другая ассоциация. Гермиона думает о рисунках человеческого мозга и ганглиях, похожих на отростки и проходящих через всё тело. Это напоминает игру, и Гермиона не собирается останавливаться. Слух улавливает движение на кровати — Малфой ворочается в беспокойном сне. Интересно, что в данный момент происходит у него в голове. Остаётся лишь надеяться, что хотя бы сейчас он получил законное право на отдых. Гермиона неслышно проскальзывает на кухню и кое-как на скорую руку делает несколько бутербродов. Оставив дверь в комнату открытой, конечно же. Вернувшись к Драко с тарелкой, она рассматривает спящего мужчину. Скользит взглядом по острой линии челюсти, по выступающим скулам — сейчас ещё более выразительным, чем обычно. По бисеринкам пота на лбу и по нахмуренным светлым бровям. По почти зажившему шраму на виске, оставленном ею. И дальше — по прилипшим к вискам прядям, почти прикрывающим глаза. Рука двигается отдельно от тела. Один — пальцы тянутся к виску, невесомо обводя границы шрама. Два — поднимаются выше, убирая волосы от лица. Три — серый расплавленный металл смотрит прямиком на неё. От неожиданности Гермиона резко отнимает руку и прижимает к бедру. Как долго он наблюдает за ней? В его глазах — непонимание, в его глазах — вопрос. Драко не говорит прямо, но недосказанность повисает между ними, как свечи под потолком Большого Зала. Одно понятно точно: он совершенно не ожидал подобных проявлений близости от неё. Но не то чтобы Гермиона и сама понимала, что именно ей движет. “Ты знаешь, что”, — ехидно произносит внутренний голос и… Мы подумаем об этом позже. — Почему ты не залечил его? — Чтобы помнить, разумеется. Никаких “разумеется” для Гермионы не существует — ей такую логику понять сложно. Как только война закончилась, Гермиона обратилась к лучшим колдомедикам, лишь бы не видеть маленькую белую точку от кинжала возле сонной артерии, стоило ей только взглянуть на себя в зеркало. — Я сделала нам бутерброды, пока ты дремал. — Она искренне надеется, что оттенок её лица остаётся таким же, как и прежде. — Спасибо, — на тихом выдохе шепчет Малфой, однако не двигается с места, продолжая лёжа рассматривать её. — Похоже, сегодня без легилименции. — Гермиона, очевидно, пытается пошутить, но на миг лицо Драко искажается такой болью, что ей хочется забрать свои слова назад. — Пожалуй, придётся пропустить, — прокашлявшись, хрипит он. — Тебе лучше? — Руки всё ещё прижаты к бёдрам, так как Гермиона отчего-то чувствует неловкость. — М-м, давай просто не будем об этом говорить. Ладно. — Я сейчас вернусь. — Почему-то ей кажется важным дать ему понять, что она не уходит насовсем. Зайдя в свою комнату, Гермиона забирает томик мифов — единственную книгу, находящуюся у неё, а не в “личном хранилище Малфоя”. Когда-то давно он говорил ей о значимости книг — возможно, если она ему нравится, Гермиона не против будет почитать для него немного… — Что там у тебя? — с любопытством спрашивает Малфой, когда она возвращается в его комнату. — Одно особенное издание. Мы-то с тобой понимаем ценность книг для людей, верно? Она садится в кресло с ногами, стараясь делать вид, что не замечает светящийся взгляд Малфоя, направленный на неё.***
— «И сказал Оракл Кроносу, что будет он низвержен одним из сыновей своих. Решил Бог Времени, что возьмёт власть в свои руки — и с той минуты дети Кроноса были обречены. Сразу после рождения стал поглощать он собственных детей: Гестию, Деметру, Геру, Посейдона и Аида. Одного Зевса удалось спасти — Рея, жена Кроноса, вывезла младенца тайком на остров Крит. Там его охраняли воины и били копьями о щиты каждый раз, когда маленький Зевс плакал — так удавалось им обмануть Кроноса, пока Зевс не возмужал и не начал войну с собственным отцом. Она берёт паузу, чтобы сделать глоток воды. Малфой всё это время внимательно наблюдает за ней, полулёжа на импровизированной горе из подушек. И это смущает. Он словно пытается разгадать какую-то загадку, подбирая отмычки к замку. Может ли он догадываться о?.. — Что? — не выдержав, спрашивает Гермиона. Малфой моргает и немного отмирает, выходит из транса, поведя головой. — Как думаешь, — уставшим голосом произносит он. — Почему из всех детей Рея решила сохранить жизнь именно Зевсу? У неё уходит пару минут на размышления. — Не знаю. Наверное, потому что он был самым младшим? — Да, но почему, — его голос наполняется какой-то необъяснимой печалью. — Почему не… Остальным тоже? Разве они не были достойны? Серые глаза всматриваются в неё с таким вниманием, словно от её ответа действительно многое зависит. Словно бы они и вовсе обсуждают не придуманную кем-то историю, а нечто более… приближённое к действительности. Ох. Осознание проскальзывает иголкой, но задерживается в голове недостаточно долго, чтобы помочь прийти к определённым выводам. Как вспышка — возникшая из ниоткуда, поманившая, дразнящая и оставившая после себя только недоумение — а что же вообще это было? — Я думаю, — начинает она, смочив губы. — Возможно, Рея не сразу осознала масштаб случившегося. Может, думала, что он исправится или успокоится — знаешь, некоторые женщины живут со своими мужьями годами в надежде, что нечто в них изменится в лучшую сторону. А потом просто… смирилась с его сумасшествием и поняла, что она хоть что-то, да может изменить. Малфой впитывает каждое слово прямиком из её уст. — Мне кажется… — добавляет она через время, — …кажется, что она могла любить всех своих детей одинаково. Просто Зевсу повезло больше, как последнему из родившихся. Брови Малфоя сходятся к переносице, обрабатывая информацию. — Ты действительно так считаешь? Гермиона кивает. — Что за мать, которая не любит своего ребёнка? Малфой переводит взгляд в потолок, будто бы примеряясь к её словам. — Ты когда-нибудь хотела стать матерью? Его вопрос возвращает Гермиону обратно в пучину мыслей, из которой ей так хотелось бы выбраться. Рон. Семья. Карьера. Прошлая жизнь. Планы на будущее. Размеренность. — Когда-то, — её голос предательски хрипит. — Но сейчас это уже неважно. С её ответом воздух накаляется и сгущается клубами, но соврать в данной ситуации было бы неправильно. Гермиона чувствует на себе тяжёлый взгляд, но делает вид, что рассматривает ровные ряды текста на странице. Помедлив, Малфой хмыкает, выражая одобрение. — Почему именно я, Драко? — Легко притвориться, что она и вовсе ничего не говорила — вот насколько тихо звучит её голос. — Почему не любая другая девушка? Внутри больше нет злости — только выкошенное поле смирения. — Если бы я только знал, — обречённо выдыхает он, заставляя её поднять взгляд. И она ему верит. Драко выглядит так, будто и сам задавался этим вопросом бесчисленное количество раз. — Почему ты просто… не переборол свой зарождающийся интерес? — О, я пытался. Ты даже не представляешь, как сильно. Ей не становится легче от этого признания, но сейчас, в этой комнате, вопреки любой логике, ей хочется видеть в нём союзника. Сможет ли Гермиона сделать то же самое, о чём спросила его? Перебороть, задушить всё то, что воет внутри по ночам? Гермиона сама не замечает, как начинает ковырять кутикулу на большом пальце, но замечает он. Прилипает взглядом к её кистям и, словно проглотив дольку лимона, кривится, произнося: — Мне очень жаль, так жаль твои руки. Она рассматривает свою кожу — нетронутую, залеченную. Без единого шрама или напоминания. — Это произошло по твоей вине. — Я знаю. Сейчас он выглядит так, словно этот разговор причиняет ему физическую боль. Гермиона набирает в грудь воздуха, решаясь продолжить: — Ты послужил причиной, и ты же все залечил. Разрешил последствия. Ей сложно по-настоящему винить его — только не сейчас, когда он так слаб. И ей тоже хочется разрешить последствия, потому что тонкий противный голосок внутри то и дело пробивается, мерзко напоминая, из-за***
Она читает ещё какое-то время, пока за окном не начинает темнеть. Дважды отлучается в туалет, на обратном пути останавливаясь на кухне, чтобы захватить упаковку перечных чёртиков и лакричных кусачек. Драко ест вдвое меньше неё, и Гермиона не может не задумываться, насколько плачевно его состояние. К вечеру ему вновь становится хуже — глаза начинают лихорадочно бегать, а лоб покрывается испариной. Малфой всё меньше говорит с ней, просто слушая историю за историей, пока, наконец, не прикрывает глаза. Гермиона дочитывает момент с высечением Пигмалионом Галатеи из камня, когда Драко вдруг резко просыпается и впивается в неё диким взглядом. — Мне нужно моё зелье. Только с третьей попытки ей удаётся заставить себя напомнить ему, что зелий больше нет. — Моё зелье… — бормочет он, порываясь вскочить с кровати. — Оно там, на полу, я видел, моё зелье, мне нужно зелье… С невиданной ранее ей силой Гермиона упирается ему в грудь, возвращая на место. — Лежи. Я посмотрю. Никуда не уходи, даже не вздумай, ты понял? Наверное, в её тоне звучат властные нотки, потому как Малфой расслабляется под её руками. Гермиона поднимается на второй этаж и открывает дверь в ванную, где ей открывается удручающая картина: пол устлан пустыми склянками. Лишь в углу сиротливо поблёскивают бутыльки фиолетового контрацептивного зелья. Однако Гермиона наклоняется ближе, и её взгляд находит притаившуюся в тени пару зелий «Сна без сновидений». Отложив в карман флаконы и со светло-жёлтым, и с фиолетовым содержимым, Гермиона возвращается к Драко, искренне надеясь, что ему хватило ума оставаться в постели. Часть её приходит в ужас, когда она представляет, что ей вновь придётся застать его в припадке — бьющегося о матрас, хрипящего и мычащего. Однако он только беспокойно движется при виде неё, входящей в комнату, и сейчас больше походит на потерявшего рассудок пациента Мунго. Открутив колпачок усыпляющего зелья, Гермиона протягивает его Малфою. Это не даёт никакого эффекта. — Моё зелье, — повторяет он, как заведённый. — Мне нужно моё зелье. — Тш-ш, оно здесь. Выпей, и тебе станет легче. — Не это. — Слова вырываются из его рта с булькающим звуком. — Не это. Моё зелье. Гермиона в задумчивости засовывает руку в карман, доставая другое — контрацептивное. При виде плавающих в стекле фиолетовых спиралек Драко моментально успокаивается. Всё ещё немного дезориентированная, Гермиона наблюдает, как Малфой опрокидывает в себя пузырёк целиком. — И ни одна женщина не понесёт от такого ничтожества, — выдыхает он, прикрыв глаза, прежде чем моментально отключиться. Аккуратно вытащив пустую склянку из его руки, Гермиона хмурится. Он сказал это ей? Скорее всего, Малфой и сам не понимал, что говорит. Однако эта фраза не просто так соскользнула с его языка. Думал ли он так… о себе? И если да, были ли это его собственные слова или сказанные кем-то и доведённые до автоматизма? “Я принимаю их с четырнадцати лет, — звучит его грозный голос в её голове. — И мы больше никогда не будем об этом говорить”. Горло сжимается от тоски, когда Гермиона осознаёт, что для Малфоя это нечто большее, имеющее первостепенную важность. Но она никогда не даст ему понять, что знает. Какое-то время понаблюдав за расслабившимся мужчиной, она вновь забирается обратно в кресло, стараясь устроиться поудобнее. Решено: сегодня она остаётся здесь. Теперь противный голос внутри наконец-то успокаивается.
Примечания:
Что ж, вот мы и узнали чуть больше о причинах состояния Драко. Кстати, и не только о них - помнится многие строили теории и предполагали, что для Драко важно продолжить свой род с Гермионой, и что в закрытой комнате нас ожидает детская... Интересно, изменилось ли ваше мнение после главы? И если нет, то почему?
