Петля / The Loop

      Пробуждение сопровождается ломотой в ногах и шее — Гермионе кажется, что миллионы маленьких иголок, ритмично пронзающих нервные окончания, способны лишить её возможности двигаться.              Потянувшись, Гермиона тратит мгновение, чтобы осознать — она в его спальне и в его кресле. Помутнённый взгляд встречает Малфоя, стоящего посреди комнаты и выглядящего… почти нормально.              Это дезориентирует. Ещё вчера он выглядел так, будто его вот-вот поцелует дементор, а сейчас с присущей ему аккуратностью просовывает руки в рукава рубашки.              Поправив ткань, чтобы та сидела идеально, Малфой наконец поворачивает голову и переводит взгляд на Гермиону — ей хочется вжаться в кресло и слиться с обивкой, вот насколько серые глаза переполнены равнодушием.              — Знаешь, возможно, тебе стоило остаться в постели сегодня. — От фразы, сорвавшейся с её уст, он словно покрывается коркой льда.              Гермиона чувствует себя в этом месте, его месте, напросившейся гостьей, и ей это не нравится. Быть может, вчера она… переборщила, перегнула палку вседозволенности?              — Зачем ты осталась?              И вот опять: он снова ведёт себя с ней так, будто она не более, чем пустое место. Всё ещё бледный и осунувшийся, но Малфой вернул себе контроль над ситуацией. Его вопрос пробуждает в Гермионе злость — не «почему» или «спасибо, что присмотрела за мной, Гермиона». Хотя последнего ей, кажется, не добиться и под пытками.              — Не знаю, — выплёвывает она, по-другому и не получается. — Наверное, чтобы убедиться, что ты не задохнёшься посреди ночи и не оставишь меня здесь одну умирать.              Его спина напрягается под плотной тканью рубашки, а пальцы замирают у воротника. Без дрожи и какого-либо напоминания о вчерашнем. Вербально он никак не реагирует на её высказывание, и это задевает ещё сильнее. Они и правда собираются игнорировать произошедшее?              — Мне уйти? — Гермиона старается звучать равнодушно, но раздражение, толчками выплескивающееся из груди, заставляет голос под конец задрожать.              Красное пятно неторопливо расплывается от края воротника по шее. Закончив расправлять манжеты — намеренно медленно, как ей кажется, — он вновь направляет на девушку полный равнодушия взгляд.              — Как тебе угодно. — И принимается управляться с ровным рядом пуговиц на рубашке.              Вскочив с кресла, настолько, насколько позволило её не до конца отошедшее ото сна тело, Гермиона мигом вылетает из комнаты, не забыв на прощание громко и демонстративно хлопнуть дверью. Возможно, это и выглядело по-детски, но ей плевать.              Оказавшись в своей комнате, она принимается нарезать круги, чтобы хоть немного совладать с бушующими эмоциями. Это она-то повела себя по-детски? Именно Малфой из них двоих сейчас показывает себя полным куском…              Глубокий вдох помогает немного прийти в себя и остудить пыл.              «Не борись со мной», — так он вчера сказал ей, а сегодня снова как ни в чём не бывало отталкивает неприступной холодностью. В конце концов, она могла бы действительно бросить его одного на произвол судьбы разбираться со своими проблемами — интересно, как бы тогда он заговорил.              Действительно могла бы?              Переливы цвета зелий оседают — нет, не в глубине раковины — в её воспоминаниях, и этот груз заставляет последние крохи раздражительности испариться. Было ли его поведение защитной реакцией или чем-то ещё — сказать сложно, но Гермиона вдруг ловит себя на одной отрезвляющей, подобной ведру холодной воды, опрокинутому на голову, мысли.              Забыться с ним легче, чем ей казалось.              И что, спрашивается, она делала последние дни? Играла с ним в настольные игры, читала книжки, смотрела воспоминания? Чтобы лучше понять его?              Позабытая злость возвращается с новой силой, только теперь она направлена уже на саму девушку. Ей хочется ударить себя по щекам, чтобы привести в чувства и напомнить простую истину — она этого не выбирала. Ничего из происходящего не было с ней согласовано, чтобы сейчас испытывать даже малейшее чувство вины за уничтожение его зелий, потому что…              В конечном счёте, в какую бы красивую обёртку он ни пытался всё это завернуть, она всё ещё его пленница. Эта простая мысль вдруг неприятно колет под рёбрами. Обвивается вокруг них подобно иссохшим корням, возвращая в голову ясность. С каких пор Гермиона Грейнджер сдаётся… так просто?              Он что, действительно просто сказал ей, что отсюда нет выхода, и она… поверила ему на слово? С чего бы? Кто он вообще такой, что его слова вдруг обладают настолько большой силой для неё?              Руки запутываются в волосах у корней и чуть их оттягивают — не больно, но причиняя еле уловимый дискомфорт.              Что. Она. Делает.              В какой момент её попытки искать выход из сложившейся ситуации сменились смирением? Когда она вдруг начала играть по его правилам?              Ответ встаёт в горле комом и отдает мерзкой горечью.              «В тот момент, когда, помимо ненависти ты начала испытывать к нему что-то ещё».              Тяжело опустившись на кровать, гораздо более мягкую и удобную, чем его кресло, Гермиона зажмуривается. Что бы сказал ей Гарри? Или Рон? Или, может, её отец?              Отец Гермионы всегда был тихим и довольно скрытным человеком — он не отличался многословием, а потому любые его немногочисленные советы надолго оставались в памяти. Он бы наверняка сказал что-нибудь о том, что важно бороться до конца, и неважно, каким сложным кажется путь.              Отец Гермионы знал, о чём говорит, ибо всего в своей жизни добился сам. Его родители были бедны, что, впрочем, не помешало ему занять место в одном из самых престижных вузов Великобритании, превосходно отучиться и начать свой собственный прибыльный бизнес, чтобы ни его жена, ни его дочь никогда не испытывали нужды.              Отец бы сказал, что, если не получается решить задачу, нужно просто продолжать подбирать ключи. Пока, в конце концов, замок не щёлкнет.              Рука неспешно тянется в карман, где так и остались два одиноких флакона усыпляющего зелья. Отставив их на тумбу, девушка задумчиво разглядывает бледно-жёлтую жидкость.              Обмануться Драко… вышло слишком легко. Он умён и очарователен — да, не стоит отрицать очевидного, но ей необходимо отделиться от этих чувств, если она планирует выбраться отсюда и вернуть своё право на обычную жизнь.              Ту, которую она сама выбрала.              Однако в случае с Драко это не так уж и просто.              Он хорошо её изучил и легко распознает любую фальшь, а у Гермионы недостаточно навыков хорошей лгуньи. Вполне возможно, что для того, чтобы реализовать намерение, семечком прорастающее у неё в голове, сперва ей придется… по-настоящему погрузиться в него.              Нырнуть в чёрное озеро и достигнуть дна, прежде чем как следует оттолкнуться двумя ногами.              С этими мыслями Гермиона остаётся в комнате до самого вечера.       

***

      Ей удаётся избежать столкновения с Малфоем, ко встрече с которым она пока не готова. Вечером она буквально крадётся в туалет, потому что заснуть с наполненным мочевым пузырём довольно проблематично.              На следующее утро, выйдя из ванной, она практически врезается в него. Возможно, ему тоже понадобилось воспользоваться уборной, но по его взгляду становится очевидно — он и сам не ожидал подобного столкновения.              С непроницаемым лицом Гермиона делает шаг в сторону, намереваясь обогнуть его, но Малфой делает то же самое, оставаясь на её пути. Так происходит ещё несколько раз, прежде чем, не выдержав, она не восклицает:              — Ну мы же не в школе!              Драко выглядит смущённым, но не хочет её отпускать — хотя и первым не начинает разговор. В бессилии Гермиона складывает руки на груди, сдувая прядь волос с лица.              Отчасти, ей и самой хочется прервать их молчание. Иногда оно было хрупким, как высушенные листья мандрагоры — да, не самое поэтичное сравнение, но что поделать. Сейчас же тишина между ними ощущается тяжёлой, давящей на желудок и тянущей внутренности куда-то вниз.              С сожалением Гермиона понимает, что причина, по которой всё кажется другим, в том…. что сейчас они снова порознь.              Раздельно.              Как в её первые дни нахождения здесь.              Потому что в любой другой момент, даже когда они спорили или ссорились из-за недопонимания, они были… вместе.              В одной комнате.              Это чудесным образом сглаживало углы. Вчера же расстояние между ними в две закрытые двери и небольшой коридор чувствовалось слишком остро и неправильно.              — Я собираюсь позавтракать.              Сталь в её голосе впору выплавить в пушечное ядро, которым она с удовольствием запустила бы в Малфоя. Если он не собирается извиниться, то она совершенно точно не собирается делать вид, что ничего не произошло.              — Я приготовил нам завтрак.              Вот так — простая констатация факта, и ей хочется спросить, с чего он вообще решил, что она захочет разделить с ним приём пищи. Но в ответ Гермиона только приподнимает бровь, вынуждая его продолжить.              Она наслаждается тем, какой дискомфорт в нём вызывает, и сейчас, запустив руку в волосы, Малфой смиренно выдыхает:              — Я… Я не хотел, чтобы ты уходила. Вчера.              И продолжает терпеливо смотреть на неё, словно эти слова обладают каким-то магическим свойством.              — И именно поэтому ты повёл себя со мной, как полная задница?              — Я был смущён! — восклицает он, покрываясь розовыми пятнами. Ещё одна его особенность, которую она, к сожалению, находит до ужаса очаровательной. — Ты стала… свидетелем моей слабости, и я бы предпочёл, чтобы этого никогда не происходило.              С каждым произнесённым словом его голос становится всё тише, и под конец он отводит взгляд.              Неплохо, но недостаточно.              — И?              Он смотрит на неё с кристально честным непониманием в глазах.              — И — что?              — Ты думаешь, что можешь просто принести мне всё это, и… что? Этого окажется достаточно? Я не отходила от тебя целый день.              Малфой гулко сглатывает, словно пытаясь протолкнуть вниз по горлу нечто горькое.              — Я знаю.              Снова молчание. Наверное, он абсолютно безнадёжен.              — И я должен был поблагодарить тебя за это. Но я не мог, потому что чувствовать себя перед тобой уязвимым — последнее, чего мне хочется. Это я, я должен быть тем, кто заботится о тебе и оберегает, а не наоборот.              Гермиона моргает, пытаясь осознать, к чему он ведёт. Она не ожидала подобной искренности и, говоря откровенно, теперь его смущение приобретает для неё немного другой окрас.              — Ты ничего мне не должен, — только и может ответить она, но без былого раздражения — скорее, с усталостью.              — Я должен тебе всё. Потому что ты — это всё, что у меня есть, и ты заслуживаешь к себе исключительно самого лучшего отношения.              Она просто пялится на него, пока Малфой, наконец, не заканчивает:              — …И я был неправ. Мне стоило поблагодарить тебя, просто это… ново для меня.              Такое чувство, что эти слова ей приходится доставать из него клещами. Малфой пронзительно смотрит на неё — так, словно от этого зависит его жизнь, не меньше, и его честность не может не подкупать. В особенности то, что сам он использовал то же самое слово, подобранное ей при их последнем открытом разговоре.              «Подумай сам, как это всё… ново для меня».              Выдохнув накопившееся напряжение, Гермиона плавно огибает продолжающего неподвижно стоять у двери в ванную Драко.              — Ну и где?              Он в замешательстве переводит на неё взгляд.              — Твоя благодарность, — поясняет девушка, подходя к столу и пододвигая к себе тарелку с омлетом и говядиной по-веллингтонски. — Я пока ещё так её и не услышала.              Глаза Драко загораются теплотой, когда он понимает, что больше она не испытывает злости. Оказавшись перед Гермионой, он медленно забирает вилку из её рук, поглаживая костяшки большим пальцем.              — Прости меня, — тихо, но с чувством произносит он. — Я повёл себя как дурак. Ты — самое восхитительное, что случалось со мной, и впредь я обещаю, что буду относиться к тебе с бóльшим уважением. Спасибо за то… что была рядом.              Ком встаёт поперёк горла, когда Гермиона, откашлявшись, смущённо произносит:              — Извинения приняты. А сейчас давай, наконец, поедим, потому что я просто умираю с голоду.       

***

      Остаток дня Драко остаётся до неприличия податливым. Они решают немного поиграть в «Скраббл», но в итоге так увлекаются, что наступает время ужина. В момент, когда он подливает ей сока, Гермиона решается разыграть ту самую карту, оттягивающую невидимый рукав:              — Ты говорил, что скоро у тебя день рождения.              Его рука на миг замирает, прежде чем аккуратно отставить графин.              — Да, я помню. — По его тону сложно понять, о чём он думает. Набравшись смелости, Гермиона продолжает:              — Я подумала над тем, о чём ты меня спрашивал. — Сейчас Малфой, кажется, и вовсе утратил способность к любому движению. Он внимает каждому её слову. — И хочу сказать, что каждый заслуживает отпраздновать свой день рождения так, как ему хочется.              — Продолжай, — хрипло просит, нет, умоляет он.              — И я пытаюсь сказать тебе, что услышала тебя, Драко. Какое платье мне выбрать?              Светом его глаз в этот момент можно напитать десяток электрических генераторов.              — Любое, какое тебе захочется, — с расстановкой произносит он, и вновь от его внимательного взгляда Гермионе хочется закрыться. Он смотрит на неё так, будто она какое-то невиданное божество, спустившееся с небес.              — Значит, ужин. И когда он?.. — глухо спрашивает Гермиона, имея в виду день рождения, лишь бы немного расколдовать, похоже, абсолютно окрылённого Малфоя.              — Завтра.              Это… так скоро. Шкатулка с мыслями внутри дребезжит, прежде чем с хлопком затвориться.              — Но учти, если ты будешь вести себя так же, как и вчера, — я тебя ударю.              Кривоватая улыбка заставляет уголки губ Гермионы приподняться, когда Малфой, не теряя своего воодушевления, подмечает:              — Справедливо.       

***

      Оставшись одна в своей комнате, Гермиона перебирает все возможные наряды в гардеробе. Малфой не поскупился — кажется, даже пригласи её на приём сама королева, что-нибудь подходящее бы нашлось.              Отодвинув в сторону вызывающее, на её взгляд, изумрудного оттенка платье, одно из многочисленных, она не может сдержать усталого выдоха. Ей нужно одеться так, чтобы ему понравилось. Какой его любимый цвет? Она так и не узнала.              Взгляд упирается в один из ящичков с украшениями, и Гермиона, помедлив, с какой-то не присущей ей осторожностью открывает его.              Грузные серьги, переливающиеся колье, громоздкие диадемы, наверняка стоящие баснословных денег. Всё лежит в красивых коробках и чехлах. Отодвинув от себя очередную массивную безделушку из белого золота, рукой Гермиона нащупывает нечто большое, но по весу достаточно лёгкое.              Развернув украшение, она сперва и не понимает, как его вообще носить. Но, признаться честно, оно её привлекает своей сложностью.              Между пальцами приятно струятся переливы золотых нитей с нанизанным на них мелким бисером. Они причудливо соединяются между собой, образуя одному мастеру понятный узор. Помедлив, Гермиона медленно расправляет нечто в руках, поднося к лицу.              Да, так правильно.              Из трюмо ей открывается вид на себя, и сперва кажется, будто и вовсе это кто-то другой. Из прорезей поблёскивают глаза, а всё лицо опутывает паутина нитей, ромбовидными переплетениями спускающихся по скулам и ниже. Сейчас Гермиона напоминает себе какую-нибудь египетскую царицу, чей облик, пусть и не полностью, скрыт от других.              Возможно, именно это ей и стоит сделать.              Притвориться завтра кем-то другим.              Эта мысль находит странный отклик внутри, словно бы внутреннее разрешение насладиться происходящим — просто понарошку, сказав самой себе, что действовать она собирается не из истинных побуждений, а придуманных ей же самой. Такой облик манит и притягивает своей сложностью, его хочется разглядывать, но самого важного всё равно не увидеть. И это удивительно… идёт ей.              Повинуясь импульсивному порыву, Гермиона медленно стягивает с себя ночную сорочку, постепенно открывая взгляду всё больше и больше обнажённой кожи. Избавляется и от нижнего белья, делая пару шагов назад и открывая себя напольному зеркалу, сохраняющему секрет только для неё.              Это… волнительно.              Впервые она проделывает нечто подобное, беззастенчиво разглядывая собственный силуэт, подсвечиваемый полумраком гардеробной. Маска на лице и плавные линии, не оставляющие места для полёта фантазии.              Гермиона ловит себя на мысли, что ей нравится, как выглядит её тело. Округлые груди, аккуратные соски, плавный изгиб бёдер. В полумраке её фигура, подчёркнутая рассеянным светом, приобретает выразительность.              Гермиона чувствует непреодолимую власть и силу, наблюдая за собой в отражении, — словно это не она, а какая-то другая её версия, более удачная и осознающая собственное превосходство. На миг в голове вспыхивает мысль, что неудивительно, что Малфой так заинтересовался ей, потому что женщина напротив — привлекательная, манящая — не оставляет другого шанса.              Только когда она спускается взглядом к ступням, магическая атмосфера порядком рассеивается. Ей не нравится, куда направляются мысли, а потому, наспех сняв украшение и задвинув его подальше в ящик, Гермиона одевается.              Ей не нужно носить его завтра, чтобы вновь это почувствовать.              С такими мыслями она забирается в кровать и забывается сном.