Петля / The Loop

      Первое, что предстаёт перед глазами Гермионы после пробуждения — теперь уже чистое левое предплечье Драко. Тепло его тела, навалившегося на неё, и невнятное бормотание заставили ворох из непонятных, но приятных картинок бессознательного рассеяться.              После окончательного падения Волдеморта Аврорат столкнулся с непредвиденной неожиданностью — у всех пленённых тёмных волшебников исчезло прямое доказательство их причастности к делам Пожирателей Смерти. Самые находчивые тут же порывались менять свои показания, убеждая на допросах, что оказались здесь по ошибке, и демонстративно подкатывая рукава, что, впрочем, не возымело никакого эффекта.              Люди знали, кем они являлись на самом деле.              Гермиона не может не задумываться, кем же на самом деле был Драко. Она не может продолжать видеть в нём то, что месяцами пребывания здесь казалось неоспоримым, — не после того, как ей открылись самые сокровенные подробности его прошлого.              Её бабушка всегда увлекалась вязанием, а потому, когда Гермиона была ещё маленькой, периодически подзывала её и протягивала к лицу незаконченный ряд петель, впоследствии готовящихся стать новым свитером или шарфом.              — Посмотри, детка, — у бабушки всегда был очень властный и твёрдый голос, но в эти моменты он наполнялся искренней любовью, — видишь, как они ровненько располагаются друг к дружке? А издалека посмотришь, так чёрт-те что. — В такие моменты Гермиона всегда улыбалась, ведь взрослым было не положено ругаться в её присутствии.              — Вот так и с людьми, пока не присмотришься, невозможно разглядеть. Держи голову свежей и не руби с плеча.              В доме бабушки всегда пахло сигаретами и удушливым кондиционером для белья с лавандой, но Гермионе всё равно нравилось там находиться.              И пусть сейчас, укрытая теплом крепкого тела, Гермиона всё ещё не может согласиться со многими действиями Драко, но всё-таки… она начинает разглядывать петли.              Раньше ей казалось, что, отдавшись ему, она сможет вернуть разуму ясность, а себе — утраченное самообладание. Теперь же к ней приходит осознание, что она окончательно погрязла в нём. Вот только грязной Гермиона себя не чувствует.              Её тело обессилело от постоянных стенаний, так же как и уставшему разуму надоело постоянно ходить кругами. Гермиона искала выход там, где его нет, но признать это — признаться самой себе, сложить руки на коленках и просто… доживать свои дни? Как она может?              Решиться на такое не равно движению пальца по выключателю — это не что-то, что можно просто сделать. И тем не менее… сейчас у неё появились новые обстоятельства, которые нужно переварить.              Сознание Драко сперва походило на хаос, но в нём, приглядевшись, легко можно было заметить подобие порядка: даже нет — там царила прочно выстроенная иерархия воспоминаний и чувств, вот только рецептуры дозировки у Гермионы не было. А теперь ей хочется отпустить себя и вернуться к этим мыслям потом, потому что чёткого и однозначного отношения к увиденному она сформировать не может.              Однако есть ещё кое-что, побуждающее сделать паузу в потоке хаотичных размышлений, и оно неприятно скребёт ногтями грудную клетку, противно нашёптывая: «То, что ты сделала, было низко.»              «Драко не раз говорил, что чтение мыслей слишком интимно и лично, может, поэтому ты с такой готовностью раздвинула перед ним ноги — хотела договориться с совестью, уравнять счёт?»              Независимо от того, как часто Гермиона повторяет себе, что действовала из важных побуждений — помочь себе выбраться — скребущее чувство не исчезает бесследно. Как будто вторжением в его личную жизнь она опустилась на ступеньку ниже — туда, где Драко уже ждал её.              Бурное течение мыслей отвлекает мычание позади — беспокойное, тревожное.              — Драко.              Она легонько касается его плеча, стараясь разбудить, но не напугать. Выходит с третьей попытки, прежде чем сонный взгляд находит её глаза. Драко, дёрнувшись от внезапного пробуждения, прижимает её ближе.              — Что тебе снилось? — Гермиона порывается прямо спросить, что за кошмары его беспокоят, но вовремя придерживает язык.              Проведя ладонью по заспанному лицу, Драко, на мгновение задумавшись, отвечает:              — Да так, призраки прошлого. — Затем, мягко улыбнувшись и постучав по виску, добавляет: — Ну и бардак же ты здесь устроила.              Ей хочется как-то объясниться, только подходящие слова не приходят. Сглотнув, Гермиона отворачивается, не в силах выносить смердящую в грудной клетке вину.              На затылок мягко опускается тёплая ладонь, и Драко, притянув её к своему лицу, выдыхает:              — Вернись ко мне.              И целует её.              Эта фраза вызывает всполох разнообразных чувств внутри. Несомненно, он говорил о физическом сближении, но подобная формулировка заставляет её почувствовать, будто речь о чем-то большем. Возвращаются к тем, с кем когда-то были вместе, и то, как буднично и почти игриво эти слова соскальзывают с его языка, ещё долго не выходит из головы.       

***

             — Хочешь немного поиграть? — Приподняв бровь, Драко с интересом разглядывает картонную коробку в руках Гермионы. Вальяжно растянувшись на кровати, он напоминает объевшегося сметаной кота.              Гермиона лишь пожимает плечами, начиная раскладывать фишки.              — Кажется, кто-то определённо жульничает. — В подтверждение своих слов он вытягивает указательный палец в её сторону.              Её фишки были заранее отобраны, и ей оставалось лишь надеяться, что Драко никак это не прокомментирует.              Наивная.              — Начинай. — Перекинув волосы через плечо, Гермиона старается сделать так, чтобы голос звучал максимально серьёзно.              Драко бормочет под нос что-то, отдалённо похожее на «маленькую мошенницу», и первым делает ход.              Они играют какое-то время, прежде чем ей выпадает первая возможность. Пальцы скованно переставляют четыре фишки, после чего Гермиона в нерешительности замирает.              «Вина».              Драко молча разглядывает получившееся слово, прежде чем сделать то, чего она подсознательно опасалась, — перевести внимательный взгляд на неё. Не давая ему времени совершить ход, Гермиона отнимает последнюю фишку обратно, и быстро, но решительно выкладывает новое слово.              «Извинение».              Выдержать его внимание эти несколько секунд оказывается труднее всего. Не зря он однажды сказал, что Гермиона трусиха, — в данный момент именно так она себя и ощущает. Драко размыкает губы, намереваясь что-то сказать, но затем, сведя брови вместе, напрягает челюсть и сглатывает. Встретить его прямой взгляд оказывается сложнее, чем ей представлялось, но это проще, чем произнести желаемое вслух.              Его пальцы запутываются в порядком отросших волосах, и, наконец, резко выдохнув, он тянется к мешочку с неиспользованным фишками. Его движения быстрые, но аккуратные — он всё отбрасывает и отбрасывает неподходящие буквы, прежде чем с лёгким раздражением отставить мешочек в сторону.              В эту минуту Гермионе сложно догадаться, о чём он думает.              Мягким прикосновением Драко поднимает её ладонь и медленно тянет на себя, пока, наконец, она не оказывается плотно прижатой к обнажённой груди в области сердца.              Сглотнув, Гермиона ловит его взгляд — кристально-чистый и, возможно, капельку робкий.              Он не говорит, но она понимает, и какая-то часть внутри благодарна, что он не использовал слова.       

***

Музыкальное сопровождение к сцене: Requiem, K. 626: VII. Lacrymosa

             Удивительно, как …. их дни различаются и одновременно с тем сливаются в единый клубок из поедания вкусной пищи, чтения, колких разговоров и смятых простыней. Но что кажется поистине очаровательным — это как Драко откликается на каждое её прикосновение.              Гермиона ещё никогда не встречала таких людей.              Конечно, это не должно было стать неожиданностью — не после того, как он жадно искал-впитывал каждое их взаимодействие всё время, что она находилась здесь. Однако сейчас Драко словно лишился кнопки «Стоп», и стоит Гермионе едва касаясь провести по плечу или якобы случайно задеть его, он тут же ластится к ней, как котёнок.              Он подставляется под её прикосновения и просит ещё; перехватывает ладонь на полпути и оставляет невесомые поцелуи на костяшках; бережно обнимает, стоит им, абсолютно выдохшимся, растянуться на постели после жаркой путаницы из ритмично двигающихся навстречу друг другу тел.              И Гермионе начинает нравиться то, какая она рядом с ним. Какой он её видит.              Однажды, проснувшись, она застаёт его в гостиной, плавно покачивающегося под неспешную классическую мелодию.              — Не знала, что ты лунатишь. — Хмыкнув, Гермиона прислоняется к стене, скрестив руки на груди.              — Тш-ш, сейчас будет моя любимая часть.              Обведя взглядом комнату, она вновь концентрируется на фигуре Драко, двигающейся в одному ему понятном ритме. Драко оказывается возле неё, вовлекая в свой странный хаотичный танец. Он немного напоминает ей религиозных фанатиков, поймавших связь с космосом, особенно, в сочетании с завывающим хором на заднем фоне.              — Это называется крещендо. — Его тёплый выдох касается ушной раковины, как только они разворачиваются. — Моцарт словно настраивает звук, создавая прочную, высокую башню, прежде чем… — Драко вскидывает палец вверх, словно призывая прислушаться, когда начинает играть особо сильная часть. — …Обрушить его на слушателя, словно карточный домик под дуновением ветра. Разве это не восхитительно?              — Она похожа на похоронную музыку, — пожав плечами, отвечает Гермиона. — И по какому же случаю у нас музыкальный вечер?              Драко вновь начинает кружить её, несмотря на то, что композиция уже закончилась, только теперь уже более интенсивно.              — Я её чувствую, я снова её чувствую…              — Что?              — Магию этого места. Ну же, прислушайся.              Они замирают, и Гермиона ещё раз оглядывает комнату, напрягая слух. Только всё напрасно — даже ветер за окном не достигает их обители. Кажется, что они буквально замурованы в вакууме, и, кроме собственного дыхания, ничего не просачивается сквозь тишину этого места.              «Убежища», вспоминает Гермиона его слова.              «Этот камень живой, он всё чувствует».              Такое поведение не может не казаться странным, но затем, попытавшись успокоить себя, Гермиона думает: а что, если это его галлюцинации, вызванные приступами?              Значит ли это, что один из них вот-вот может случиться, — или как иначе объяснить звуки в его голове, которые слышит только он?              — Ничего, — неловко выдыхает она, сдаваясь. На секунду ей и вправду жаль, что она не может уловить то самое магическое нечто.              Драко лишь пожимает плечами.              — Ничего. Значит, для тебя ещё не время.       

***

      — Знаешь, а ты странный — хвалишь Зевса, но восхваляешь именно Тараниса, — в один из дней подмечает она, обводя рукой обновлённое пространство комнаты.              Гостиную наполняют запахи полыни и зверобоя, а на всех поверхностях вдобавок к зажжённому камину расставлено множество свечей. Даже на уродливом кусте нацеплены какие-то жёлтые ленточки.              Драко сказал ей, что сегодня — день Солнцестояния, а потому скрупулёзно отнёсся к подготовке.              — И что же тебя смущает? — подняв бровь, тянет Малфой.              — Просто ты нелогичный, вот и всё. Где статуи в три раза превышающие человеческий рост, жертвенники и всё такое?              Драко слушает, борясь с улыбкой. Вновь Гермионе кажется, что она сказала нечто глупое — нечто абсолютно очевидное для него, но являющее пропастью в знаниях для неё. Драко лишь подходит ближе, нежно заправляя волосы ей за ухо:              — Я много раз говорил тебе, — мягко выдыхает он. — Не всё в этом мире поддаётся логике.       

***

             Гермиона получает лёгкий шлепок по руке, когда тянется к заготовленным Малфоем сладостям — на журнальном столике стоит стакан молока и стеклянная баночка с мёдом.              — Это для недружелюбных фей. Хотя, — Драко косится в её сторону, отодвигая лакомство подальше. — Сейчас ты как раз напоминаешь одну из них.              В ответ Гермиона лишь закатывает глаза.              — Тогда мне можно выбрать угощение.              — Для тебя я припас фрукты и сырную тарелку, я думал, они больше придутся тебе по вкусу. И немного медового вина. — Ей хочется стереть это наглое и преувеличенно удивлённое выражение с его лица.              — Я собираюсь переодеться. — Поднимаясь с дивана, Гермиона, предположительно вальяжно, огибает его фигуру и направляется в свою комнату.              — Ты могла бы, — на миг он запинается, закусив щёку изнутри и взъерошив волосы, — возможно, сегодня надеть нечто особенное?              — Например?              — Лучше всего встречать Литу в ярких, цветочных одеждах, — говорит Драко, оказываясь ближе. — В твоём гардеробе как раз найдётся парочка нарядов специально для празднования.              — Хочешь пойти со мной и показать мне?              Если бы Гермиона знала, какое воодушевление и блеск в глазах может вызвать такое простое предложение, возможно — но только возможно, — она бы сделала его немного раньше.       

***

             Драко перебирает одежду в её гардеробной с особой вовлечённостью, что даже вызывает в Гермионе толику веселья.              — Возможно, вот это? — В его руках — длинное ярко-жёлтое платье, украшенное узором из алых маков.              — Я не люблю жёлтый. — Гермиона разглядывает наряд и морщится.              Поспешно проронив: «Конечно», — Драко вновь скрывается из виду.              Эта ситуация забавляет её, и, если быть с собой откровенной, ей нравится чувствовать, как он старается угодить. Она отклоняет ещё несколько вариантов — больше для вида, чтобы продлить это приятное ощущение, — прежде чем Драко выносит платье тёмно-бирюзового цвета.              Оно облегающее, с корсетной вставкой, а по всей поверхности расстилается причудливый орнамент из бордовых листьев и цветов, отделанных золотой нитью.              — Это подходит. — Гермиона поднимается с кровати, оказываясь к его фигуре ближе, чем предполагала. — Мне нравятся эти длинные листья папоротника на подоле.              Драко отводит руку с тканью в сторону, делая шаг навстречу. Его взгляд меняется, уступая место уже привычному ей возбуждению, дымкой застилающему глаза.              — Папоротник распускается в эту ночь, — с жаром шепчет он ей в губы.              — Случайно не знаешь, где здесь ближайший? — Сглотнув, Гермиона тянется к нему. — Говорят, его пыльца помогает отыскать сокровища.              Жар его руки, опустившейся на талию, заставляет судорожно выдохнуть.              — Без понятия, ведь я своё уже нашёл.              Платье лужицей собирается на полу.       

***

             Гермиона решает почитать на диване, пока Драко занимается последними приготовлениями. Читать, лёжа на животе, покачивая в воздухе ногами, всегда было её любимым занятием в Хогвартсе. Когда все соседки по комнате уже готовились ко сну, Гермиону зашторивала полог и зажигала крохотные огни Люмоса, с головой утопая в истории и теряя счёт времени.              Сейчас, боковым зрением ловя отблески свечей, можно было на секунду вновь окунуться в это чувство. И, конечно же, увлечённая чтением, Гермиона никак не заметила, что ткань на бедре поползла вверх, увеличивая разрез и оставляя любопытной паре глаз чуть меньше пространства для воображения.              Она задерживает дыхание, когда чувствует первое воздушное прикосновение к щиколотке.              Пальцы ног немеют, и она не в силах пошевелить ими, даже если бы захотела. Его движения — лёгкие, выверенные и исследующие. Её реакция — абсолютно смущающа и необычна.              Не то чтобы никто раньше не касался её ступней, просто…. Это никогда не было чем-то. Кроме момента на третьем курсе, где Джордж в общей гостиной приподнял её ноги, чтобы освободить себе место на диване. Ещё однажды она призналась Рону, что её ступни очень чувствительны и её возбуждают прикосновения к ним, и он даже попытался, но в итоге она не получила желаемого и больше никогда не возвращалась к этой теме.              В её голове это было чем-то… Нет, не извращённым, просто странным.              Сейчас же Малфой исследует каждую клеточку её ступней с таким интересом, словно она подкинула ему стоящую головоломку. Кажется, что любое движение способно его спугнуть, а потому Гермиона даже забывает, как дышать.              Драко притрагивается к своду стопы так, словно совершает паломническую миссию, и Гермиона не сдерживает стона, предательски пробравшегося наружу под тенью выдоха.              Время замирает.              Пересилив собственное смущение, она поворачивает голову в его сторону, и наверняка его взгляду открывается не очень привлекательная картина: она, распластанная на диване, раскрасневшаяся — грудная клетка ходит ходуном от сбившегося дыхания.              Щёки заливаются бордовым стыдом при мысли, что он видит её такой — уязвимой, и всё понимает.              Но его взгляд меняется — в нём проскальзывает непонятная эмоция, похожая на смесь удивления и решимости, прежде чем замершие пальцы вновь приходят в движение.              Только двигаются они теперь вверх по ноге. Сперва поднимаются по подъёму стопы, огибая и слабо постукивая по косточке на лодыжке.              Гермиона неподвижна — ей хочется уткнуться в диванную подушку лицом, скрыв смущение, но гораздо больше хочется, чтобы рука на её голени никогда не останавливалась.              — Знаешь, — изменившимся голосом начинает Драко, опускаясь на диван и продолжая движение руки, — ты напоминаешь мне ясенец.              — Почему же? — Пересохшие губы двигаются сами, пока мозг стремительно отключается от реальности под натиском обжигающих прикосновений.              — Очаровательное безобидное соцветие, вот только… — Пальцы пробираются выше, замедляясь и выписывая круги под коленной чашечкой. — Стоит поднести спичку, и вспыхнет пламя. Ты об этом знала?              Его голос трудноразличим за бешеным стуком в ушах — ещё чуть-чуть, и Драко коснется начала выреза на платье.              — Никогда не была сильна в гербологии. — Гермиона не слышит сама себя, но Малфой, не сводящий с неё глаз, намеренно делает паузы, прежде чем возобновить движение.              — Всё из-за выделения эфирных масел при цветении. — Пальцы движутся выше, и Гермиона сводит бёдра. Всего на миг Малфой жадно встречает это движение взглядом, прежде чем вернуться к её лицу. Подушечки его пальцев обжигающе горячие.              — И кто бы мог подумать, что цветок в моих руках настолько чувственный. — Этот, казалось бы, безобидный комментарий заставляет Гермиону на пару секунд прикрыть глаза. Теперь ей кажется, что Драко, нащупав её слабое место, намеренно играет с ней.              Однако, он воспринимает её движение иначе.              — Гермиона. — Его взгляд расфокусирован и почти чёрный в полумраке гостиной. — Я не сдвину эту ткань ни на миллиметр… если ты не захочешь.              Она молчит.              — А я думала, что ты уже поднёс спичку.              — И потушу её, как только ты скажешь, — хрипло выдыхает он, словно нарочно дразня и задевая край платья.              — Любишь же ты постоянно болтать, — с нескрываемым раздражением произносит она.              Драко, тихо выругавшись себе под нос, уже смелее проходит по внутренней стороне её бедра.              — Я не привык торопиться, разворачивая подарки.              Его пальцы исполняют одному ему известный танец, то дразнящими движениями нажимая, поглаживая, то отступая на другие, менее чувствительные зоны.              — А я думала, подарки в Литу получают лишь злобные ворчливые феи.              — Твоё приглашение было сложно проигнорировать. — Его голос опускается всё ниже и ниже, и происходящее напоминает своеобразную игру.              Драко непозволительно и недостаточно близко, и Гермиона готова открыть рот, чтобы упрекнуть его в этом, как вдруг чувствует сладко-мажущее движение вдоль ластовицы белья.              Только вот она не воспламеняется.              Она сгорает сразу, мгновенно, отрицая своё имя и сущность, оставаясь одной лишь формой в его руках.              Малфой выдыхает сквозь зубы, осмелев и задавая движениям ритм. Гладит, скользит, дотрагивается до самого сокровенного, отделённого лишь кружевной тканью. Ему жарко, и им определённо не хватает воздуха на двоих.              Гермиона напрягает пальцы ног и вытягивает ступни, чтобы облегчить нарастающее напряжение внизу живота. Забытая книга съезжает с края подушки и с приглушённым стуком падает на пол.              Драко меняет угол, опуская свободную ладонь рядом с талией и практически нависая над Гермионой. Сейчас его бёдра плотно соприкасаются с её ягодицами, и почему-то она не находит момента лучше, чем сейчас, чтобы озвучить то, что сидело в голове пару дней:              — Ты же знаешь, что можешь кончить в меня?              Наверное, дело в том, что она не видит его лица в этот момент — предложение кажется до абсурда нелепым и криво сформулированным. Однако сейчас Гермиона желает ощутить его, а сознание уже уплыло достаточно далеко, чтобы трудиться над подбором более поэтичных синонимов. Она могла бы сказать ему, что у неё спираль — плюс каждый вечер перед сном она исправно видит ту самую колбу с зельем в его руках, но Драко издаёт низкий гортанный звук, опаляя выдохом шею.              — Хочу взять тебя здесь и сейчас, — в исступлении шепчет он, продолжая подводить её к грани. Руки сжимаются на диванной подушке, и Гермиона кивает, надеясь, что он распознает её согласие.              Давно пора.              В какой-то момент его пальцы сменяются членом, и Гермиона втягивает воздух через нос. Он легко скользит в неё, и, возможно, следы её возбуждения могли запачкать диван, но сейчас это не имеет никакого значения.              Есть в этом что-то безбожно эротичное — в его смеси выдержки, и сдержанности, и животного поведения. Гермиона буквально чувствует, как в какой-то момент в его голове щёлкнул переключатель, и сейчас Драко толкается в неё с хорошо знакомым ей темпом.              В его руках она становится мягкой и податливой, как пластилин. Кажется, в эти моменты он мог бы вылепить из неё что угодно — и она бы ему позволила.              Его свободная ладонь хаотично сдвигает лиф в сторону, дотрагиваясь до сосков. Гермиона приподнимается на локтях, чтобы ему было удобнее, и тогда он отводит волосы в сторону, обнажая её шею и зажимая их в кулак.              Кажется, даже пламя свечей следует за его движениями. С каждым новым толчком кулон на шее подпрыгивает, чтобы вновь опуститься на разгорячённую кожу.              — Ты спрашивала, зачем я это делаю. Спрашивала, почему мне это нравится, — хрипит Драко, толкаясь в неё рваными выпадами. Он несильно тянет её волосы, заставляя откинуть голову назад. — Мне нравится, что здесь ты принадлежишь мне. Нравится, что я мог бы сделать с тобой всё, что захочу, — даже убить, и никто бы не остановил меня. Я, блять, в полном восторге от мыслей, что всё это время ты зависишь от меня так же, как я зависел от тебя все эти годы.              Гермиона зажмуривается, пальцы на ногах судорожно сжимаются — верный знак приближающегося оргазма. Он говорит ей неправильные вещи, больные вещи, но по какой-то неведомой причине она не может перестать слушать.              — Но я бы никогда так не поступил. Я желаю проникнуть в тебя. Заполнить тебя собой, остаться в тебе навсегда. Быть так глубоко, как только возможно. Я желаю этого так сильно, что порой забываю, как дышать.              Эта фраза электрическим разрядом идёт от слухового нерва прямиком к клитору. Гермиона сводит ноги, насколько позволяет их положение.              Проникновение. Какое интересное слово. Драко так проникновенно рассказывает обо всех вещах, которые хотел бы с ней сделать, что невольно заслушиваешься.              Похоть уничтожает любые барьеры скромности и надуманных проблем. Сложно продолжать стесняться, когда на тебя смотрят, как на божество. Они движутся инстинктивно — так, будто знают друг друга уже миллионы лет.              Никакое слово не описало бы того, чем они занимаются в данный момент.              Драко правит ею.              Видимо, в такие моменты внутри него проявляется какая-то особая скрытая власть: он больше не сдерживает себя, и быть свидетелем этого процесса весьма увлекательно.              У Гермионы в голове никак не вяжутся два образа: Драко, который сейчас вбивается в неё сзади, вжимаясь пальцами в бедро, и Драко, краснеющего при просьбе почитать ему вслух. Как в этом мужчине сочетаются подобные качества: скованность и бесстыдство, страсть и ограниченность, чувственность и закомплексованность — тот ещё вопрос.              Гермиона находится на его территории — на его диване, в его постели, его личном царстве с одному ему понятными законами, и сейчас он походит на довольного короля, получившего своё.              Деспотичного, но не жестокого.              Стон, с которым он изливается в неё, служит катализатором и сотворяет с телом Гермионы нечто необъяснимое — удовольствие словно дёргает невидимый крючок внутри, присоединённый к пупку.              И тогда, отпустив себя, Гермиона замечает это.              В послеоргазменной неге она слышит музыку, только ни один, даже самый талантливый композитор, не смог бы написать подобное. Это набор звуков, который человеку априори невозможно воспроизвести, они не поддаются описанию. Как если бы хор и шёпот множества существ сконцентрировались в одном месте и перетекали прямиком в её слуховые рецепторы.              Драко наваливается на её спину, обмякнув и переводя дыхание, покрывая плечи невесомыми поцелуями, но всё внимание Гермионы занято этим неведомым явлением — слуховой галлюцинацией, но слишком реальной, чтобы быть выдумкой. И ей хочется плакать, потому что в этот момент кажется, что сами ангелы поют для неё.              Затуманенный взгляд встречает высушенное дерево напротив, чтобы воочию увидеть, как прямо на глазах Гермионы на одной из ветвей вырастает и распускается бутон — словно кто-то нажал функцию перемотки на пульте.              Зацветший гранат издевательски наблюдает за Гермионой в ответ в пляшущем отблеске пламени камина.