Петля / The Loop

      Память иногда подкидывает странные вещи — Гермиона не помнит, что делала ровно месяц назад, но иногда вспоминает вкус манной каши, которой её кормила мама, когда ей было три. Это одно из похороненных временем воспоминаний, заблокированных за ненадобностью, но иногда, как сейчас, оно выползает из закоулков сознания, чтобы напомнить о себе.              Гермиона не знает, что думать об этом.              Она не из тех детей, кого воспитывали постоянной похвалой и вниманием, чтобы породить безусловную любовь и здоровую самооценку. Напротив, в ней всегда жило понимание, что любят её тогда, когда она старается — когда она молодец. И Гермиона старалась.              Родители никогда не произносили подобных фраз, но это знание просто… поселилось в Гермионе как истина, как «дважды два — четыре», а для того, чтобы на тебя обратили внимание, нужно показать всё, на что ты способна.              Ей не с кем было обсудить свои детские переживания. Отец всегда был довольно жёстким и скупым на эмоции человеком, а её мать… Ну, вряд ли она сама знала, каково это — быть безусловно любимой дочерью, а потому не могла дать этого и своему ребёнку. Сомнения овладевали Гермионой постоянно, но рядом не было никого, чтобы ими поделиться, а потому она научилась продумывать и планировать всё в своей жизни на десять шагов вперёд.              Возможно, именно поэтому Гермиона всегда робела перед сильными властными мужчинами. Она испытывает необъяснимый трепет, стоит одному из них оказаться в пределах досягаемости, — при этом любые размышления о длительной связи её отталкивают.              Гермиона не выносит, когда мужчина командует ей, но при этом…. Ну, ладно, в постели у неё есть определённые предпочтения, но встретить властного в сексе, но покорного в повседневной жизни человека ей пока ещё не доводилось.              Обычно такие мужчины пытались продавить её или настоять на своём, чего она не выносила. Драко, хоть и не является ни тем, ни другим, каким-то непостижимым образом смог совместить в себе оба этих качества. Это своего рода заманчивая фантазия. При свете дня он всячески пытается ей угодить. С наступлением ночи он без лишних слов настойчиво овладевает ею.              Однако, когда его взгляд загорается в ответ на какое-то действие — простое, обыденное… Так, словно Гермиона только что доказала при нём теорему о классификации простых конечных ингредиентов — вот тогда, тогда в животе разливается жар, словно кто-то заботливо приложил грелку.       

***

      Теперь они почти всегда проводят время в комнате Драко. В основном, читая или познавая друг друга. Иногда — в гостиной.              — Мы это сделали. Ты и я, — шепчет он между поцелуями. — Без тебя я бы никогда не справился, ты — мой идейный вдохновитель.              Гермиона пытается понять, в какой момент ощущение пустоты уступило место необъяснимому чувству наполненности. Происходящее между ними априори не могло быть здоровым, и всё же, несмотря ни на что… Оно и не злое, вымазанное в черни и вываленное в гнили. При мысли о Драко всё внутри укладывается в некое подобие порядка — и Гермионе с этим тепло.              Драко позаботился о том, чтобы ей не было скучно: научные работы, старые подписные издания, сшитые по темам, магические шахматы, винил с классическими и популярными исполнителями. Со временем список их развлечений всё расширяется. Время, проведённое вместе, растягивается и деформируется, подобно куску пластилина в руках ребёнка. Довольно затруднительно понять, прошла ли минута, час, день или год? Закаты сменяются рассветами, и память порой подкидывает те ещё испытания: то проявит лица старых приятелей, то, напротив, сотрёт напрочь значимые события.              Гермиона не может вспомнить черт матери, но отчётливо видит, как в третьем классе Лизи Харгроув заходится истерикой, надувая носом уродливый пузырь, когда поднос с её обедом «случайно» взлетает в воздух и опускается прямиком ей на голову.              — Знаешь, — как-то начинает Драко, пока она приводит себя в порядок, — я подумал, что тебе стоит перенести свой гардероб сюда. Хотя бы несколько вещей, — добавляет он в ответ на её удивлённый взгляд.              — Что, прости? — После непродолжительной борьбы влажные волосы, наконец, укладываются в нормальный пучок.              Драко легко пожимает плечами, добавляя:              — Так будет удобнее, и тебе не придется постоянно перемещаться между комнатами.              Его слова не лишены смысла.              Есть ещё кое-что, скрашивающее состояние Гермионы, — это возникающая привязанность к вещам. Теперь она уже не может сказать, что всё в этом доме принадлежит Драко. Сейчас исключением стали её домашние тапочки, томик с «Мифами» и маленький аккуратный кулон.              Они принадлежат только ей.              Однажды Гермиона говорит, что ей не нравится её белоснежный банный халат, и тогда Драко приносит ей новый — нежно-голубой. Она лишь морщится и, задумавшись, произносит:              — Я хочу твой, чёрный.              Что неправда, ей просто нравится, как Драко лебезит перед ней.              — Всё, что ты захочешь, — отвечает он, легко пожимая плечами.              Драко всячески пытается угодить ей, и осознание собственной значимости для него дарит Гермионе двойственные ощущения. С одной стороны, ей бы хотелось насмехаться над ним, тыча пальцем и упрекая в подобной слабости: посмотри, на что ты готов ради женщины, которой ты не нужен… Она переживает ни с чем не сравнимое удовольствие, видя, какую власть имеет над ним. Но есть и другая часть. Та, нежно трепещущая где-то в грудной клетке, время от времени задевая крыльями прутья; испытывающая робкое влечение, шепчущая: посмотри, как ты завладела всем его вниманием…              За эти дни происходит ещё кое-что — её собственное либидо возрастает так сильно, что иногда Гермиона спрашивает себя, как ей удавалось так долго не замечать в себе черт нимфомании.              Возможно, это как-то связано с тем, что теперь Драко выбрал своей новой миссией уделять её ступням больше внимания, чем ей самой. При каждом удобном случае он дотрагивается до её ног: поглаживает, случайно проводит кончиками пальцев или дразнит лёгкой щекоткой.              Драко и сам, похоже, готов выделить на исследование её тела всё свободное время, коего у них предостаточно, и на удивление эта мысль воспринимается… с предвкушением. Раньше частое желание близости с партнёром всегда было если не проблемой, то нежелательным пунктом для самой Гермионы. Не то чтобы ей не нравился секс, просто… он не нравился ей настолько сильно. В общем-то, сама она справлялась на порядок лучше и быстрее, но то, что Драко заставляет её почувствовать, с трудом поддаётся описанию.              Рядом с ним Гермиона ощущает себя женщиной — и не то чтобы ей нужен был мужчина поблизости, чтобы понять свою уникальность. Просто сейчас она может… расслабиться, довериться ему, а не пытаться взвалить все беды мира на свои плечи. Хотя бы в моменты, когда их тела соединены самым что ни на есть древним из возможных способов.              — Теория существования родственных душ ни разу не выдержала маломальской критики, поэтому и существует только как миф, передающийся шушуканьем в школьных спальнях.              Они только что закончили «Иссекая пламя» Клементины Уотерфорд, и Гермионе даже немного жаль потраченного времени.              — Ты, как всегда, слишком много думаешь.              — Неужели помимо вероисповедания ты отличаешься ещё и слабостью к древним байкам? — она приподнимает бровь, и это определённо привычка, перенятая у Малфоя.              — Для тебя будто существует только две грани — либо научно доказанный факт, либо ерунда. Мне нравится иногда пофантазировать.              — Я предпочитаю опираться на истинные суждения, а не тратить время на гадание по кофейной гуще.              — Концепция истины, — помедлив, мягко произносит Драко, — переоценена и бессмысленна. Что является аксиомой для одного, может не быть таковой для другого.              Гермиона уже открывает рот, намереваясь продолжить это маленькое противостояние, но в последний миг замирает. Её внимание начинает бродить по комнате, переключаясь с неё самой на мужчину напротив, — и то, что они оба находятся здесь и в таких условиях, демонстрирует слова Малфоя не хуже достойной карикатуры.              — Ладно. — Она неохотно возвращает взгляд к тексту, проводя языком по губам.              Драко как-то слишком подозрительно затихает, пока не вынуждает её, наконец, вновь оторваться от своего занятия и поднять на него взгляд.              — Вот, к примеру, мы с тобой — родственные души. Ты и я. — Он склоняет голову набок, словно пытаясь отследить в девушке какие-то невидимые изменения.              — Довольно поэтично. — Потянувшись за очередной книгой, Гермиона принимается пролистывать довольно посредственный том о волшебных ядах. И, несмотря на то что Драко располагается на другом конце дивана, она чувствует себя волнительно. — Но это, конечно же, истина, не поддающаяся критике?              Однако тут память подкидывает другое, более раннее воспоминание, и, прежде чем дать ему ответить, Гермиона задаёт следующий вопрос:              — Я хочу кое о чём спросить. — Заложив страницу, Гермиона откладывает книгу в сторону. Уловив его заинтересованность, она продолжает: — Почему, несмотря на очевидное желание, ты как-то сказал мне забыть об этом разговоре, ведь мы — это нечто большее?              Драко в задумчивости прихватывает губу, нахмурившись и, видимо, пытаясь вспомнить, о каком именно разговоре идёт речь.              — А что ещё я должен был сказать, — лениво выдаёт Малфой, — «пожалуйста, позволь мне опуститься на колени и погибнуть между твоих бёдер, потому что я мечтаю об этом примерно десять лет»?              Гермиона сглатывает, сводя ноги. Он провожает это движение взглядом.              — Тебе нравится, когда я говорю тебе подобные вещи?              — Вовсе нет. — Первая реакция — защитная, но затем Малфой поднимает бровь, как бы говоря, что она его не убедила, и Гермиона даёт слабину: — Может, совсем чуть-чуть. Но это сложно, потому что важно соблюдать грань и не скатиться в откровенную пошлость вроде «давай, кончи для меня».              Когда Захария, мать его, Смит, сказал ей об этом впервые, весьма посредственно работая языком для достижения её оргазма, всё возбуждение сошло на нет. Гермионе хотелось спросить его, в каком, по его мнению, цирковом объединении она состоит, чтобы развлекать его с его же подачи.              Она кончает для себя и ради себя, и не то чтобы навыки мягкого влажного языка Захарии хоть как-то соответствовали её стандартам.              Поэтому Гермиона выбрала один из наиболее лёгких вариантов, которых придерживалась и далее: на ощупь нашла и сжала его волосы, выдавив из себя не совсем уж убедительный завершающий стон.              — Я тоже никогда не находил вульгарность привлекательной. — Драко перемещается, сползая с сидения на пол, и оказывается ближе к ней. — Тогда расскажи мне о вещах, которые тебе нравится слышать, — шепчет он, разводя её колени в стороны.              — Да, в общем-то, любые. — Каждое его движение провоцирует нервный выдох. — Ничего особенного.              Драко смотрит на неё снизу вверх, и его радужка переливается всеми оттенками серого цвета.              — Скажи мне, — продолжает он, выписывая узоры на её голенях, — доверься мне.              Пальцы исчезают под краем домашнего платья одновременно с тем, как Малфой касается губами коленной чашечки.              — Вот мне, к примеру… — он берёт паузу, опаляя горячим дыханием чувствительную кожу, — очень нравится разговаривать с тобой. Я бы добавил, что получаю невероятное удовольствие, нашёптывая тебе определённые вещи.              — Это я заметила. — Гермиона старается звучать раздражённо, но они оба понимают, что наслаждаются происходящим. Просто для Драко не существует внутренних преград, чтобы сознаться в этом, а она же… Ну, она подумает об этом позже.              — Моя… — с чувством шепчет он между поцелуями, подбираясь выше. — Ты вся — моя.              — Ни за что на свете, — на выдохе отвечает она, прикрыв глаза.              И тут Драко замедляется, смотря на неё снизу вверх: волосы растрёпаны, губы раскраснелись. Словно пытается разгадать её, но в ответ встречает только помутнённый желанием взгляд. Затем ухмыляется и с неожиданным рвением захватывает её ягодицы, притягивая ближе. Сдвигает ткань белья и жадно ведёт языком по всей промежности, возвращаясь к клитору и задавая одному ему известный темп.              Гермиона откидывается на спинку, шире разводя ноги, пятками упираясь в диванную обивку. Она громко стонет и совсем не замечает, как мнёт пальцами соски, стараясь облегчить мучительное давление.              Вот, ещё чуть-чуть, ей нужно всего лишь…              Однако Драко отстраняется, рукавом утирая губы. Побагровевший, жаждущий её освобождения не меньше неё самой — это читается в горящем взгляде и хитром выражении лица.              — Расскажи мне обо всех вещах, которые ты любишь слышать, — не отступает он.              Тогда Гермиона совершает, пожалуй, самый раскрепощённый поступок в своей жизни — властным движением захватывает его затылок и вплотную приближает к промежности.              — Мне нравится слышать, как ты доставляешь мне удовольствие.              Позже она задумается: откуда же взялась эта смелость и открытость? Но в тот момент ей так хотелось стереть самодовольное выражение с его лица, показать ему, что игра по его правилам не входит в её планы.              Драко громко стонет — этот звук проходится лёгкой щекоткой по половым губам, — прежде чем окончательно теряет голову и начинает вылизывать её так тщательно, словно от этого зависит вся его жизнь.       

***

      Иногда, если она просыпается рано, Гермиона наблюдает за его тренировками.              Забравшись на диван с ногами, закутавшись в простыню, едва отошедшая ото сна, она рассматривает его перекатывающиеся мышцы в отблесках зарождающегося рассвета.              Она всегда питала слабость к сильным мужчинам, способным продемонстрировать это физически.              Поэтому, когда Драко возвращается внутрь, весь вспотевший и разгорячённый, она как бы между прочим интересуется, не против ли он, если она присоединится к нему в душе.              Вместо ответа он с воодушевлением подхватывает её на руки, стягивая простынь и направляясь в сторону ванной.       

***

             — Знаешь, — в один из дней делится Гермиона, разглядывая вовсю цветущее гранатовое дерево. — С тех пор, как я здесь, я не сварила ни чашки кофе. А раньше не могла без него и представить свой день — минимум три-четыре кружки в сутки.              — Старые привычки имеют свойство забываться легче, чем нам кажется, — слабо пожав плечами, отвечает Драко.              Рассматривая хитросплетение ветвей перед собой, Гермиона ещё некоторое время прокручивает эту фразу в голове.              Та ночь на Литу… что-то изменила между ними, и она это чувствует. Сейчас, задерживая взгляд на ярко-красных продолговатых соцветиях, Гермиона ощущает зов магии. Воспевающей, гудящей, и часть её восторгается. Словно даже кожа теплеет и нагревается под невидимым прикосновением.              Другая же часть впадает в тянущую тоску из-за невозможности колдовать.       

***

             — Вообще-то, мисс «умница», правила созданы для того, чтобы их нарушать, — дразняще произносит Малфой, подвигая к себе тарелку.              Они недавно закончили финальный раунд «Скраббла», в котором Гермиона наотрез отказалась жульничать, справедливо уступив ему победу.              — Написать «фетиш» через «Е» — настоящее кощунство, — парирует она в ответ.              — Только если рядом нет доблестного блюстителя порядка, — отстранённо отвечает Малфой, занося нож и вилку над блюдом.              — Правда? — Гермиона приподнимает бровь в ответ на его высказывание. — И это говоришь мне ты?              Малфой лишь невозмутимо пожимает плечами, отправляя в рот кусок запечённой баранины.              — Мм-м, — мечтательно бормочет Гермиона, нарочито медленно двигая пальцем соусницу влево. Малфой напрягается. — Я думаю, теперь она будет стоять здесь. Да, ей тут самое место.              Она никак не реагирует на его прищуренный взгляд, видимо задуманный быть грозным, и идёт дальше:              — И вообще, кто придумал держать винный бокал справа? Это же так… — лёгким движением кисти она переставляет предметы по столу, — …неудобно.              — Что ты пытаешься этим доказать? — Прищуривается Драко в ответ на её провокацию, откидываясь назад и скрещивая руки на груди.              — О, ничего, просто я не знала, что у нас здесь завёлся маленький бунтарь. — Теперь она улыбается, осматривая получившееся творение. Абсолютно все предметы на столе, за исключением тарелки Драко, расставлены в хаотичном порядке.              — Ведьма, сейчас мне столько же лет, сколько и тебе, — ворчит Драко, стараясь выглядеть безмятежно, пока возвращает соусницу на привычное место. Это заставляет её задуматься. Конечно, Гермиона не имела в виду его фактический возраст — скорее, просто подначивала, как обычно, но…              — Драко, — помедлив, тихим голосом произносит она. — Ты знаешь, какое сегодня число?              Его рука замирает над бокалом «Гигл джуса», но больше Драко никак не реагирует.              — Полагаю, что второе августа. А что? — безмятежно спрашивает он.              Август.              Ещё только август, а ей казалось, что они провели здесь не меньше года.              — Время здесь будто идёт по-другому. — Это самое честное признание, которое Гермионе удаётся выдавить из себя.              От внимательного взгляда Драко не укрывается её перемена настроения.              — Что такое?              Закусив губу, Гермиона не спешит с ответом.              — Я оторвана от мира уже… больше четырех месяцев.              Нет, неправда — признание потянулось ниткой и выскользнуло наружу, но непонятно, как на него отреагирует сам Драко.              Он, казалось бы, вообще никак не меняется в лице. Словно смысл её слов, спрятанных переживаний, просто не доходит до его сознания. Зацепив пальцем заусенец, Гермиона, выдыхая, решается на главный вопрос:              — Четыре месяца… из скольких? Когда действие защитных чар спадёт?              Теперь мышцы его лица моментально каменеют. Он выжидает, вероятно подыскивая правильные слова или анализируя её реакцию.              — Отчего ты так рвёшься обратно? Там ведь нет ничего интересного.              — Быть может, для тебя — нет.              Драко мрачнеет.              — Снаружи небезопасно, я уже говорил тебе.              — И я до сих пор не получила внятного ответа, почему.              В попытке закрыться Гермиона обхватывает себя руками — и когда вдруг в гостиной стало так прохладно?              — Если ответ тебя не устроил, это не значит, что он невнятный.              — Ты мог бы сколько угодно продолжать рассказывать мне про прогнивший мир и всё такое…              Шумно выдохнув, Драко меняет положение.              — Почему ты просто не можешь забыть обо всём и быть здесь, со мной? — перебивает он, в отчаянии оттягивая успевшие отрасти пряди.              Гермиона не может дать ему объяснения — по крайней мере отличающегося от тех, что уже озвучивала. Поэтому она просто проходится нечитаемым взглядом по линии его носа и челюсти.              Его лицо искажается в гримасе, когда Драко внимательно всматривается в её собственное, прежде чем выдать короткое:              — На тебя готовилось покушение, Гермиона.              Она молчит, побуждая его продолжить, но в конце концов сдаётся и выплёвывает:              — Это полная чушь.              — Я знаю, что в министерстве назревала буря. Многие волшебники были абсолютно не заинтересованы в том, чтобы родниться с магглорождёнными и впускать их в свою жизнь сильнее, чем того требовалось. Ты не представляешь, как много глав семей было готово убрать тебя, перемолоть жерновами системы, лишь бы не менять кардинально привычную жизнь и убеждения? — Он подаётся ближе, с чувством продолжая: — Сказал ли тебе об этом твой любимый Поттер, глава аврората? Конечно, нет, зачем ему вообще делиться с тобой чем-то, что напрямую ставит твою безопасность под угрозу, это же неважно.              Она слышит, как Малфой почти шипит, выплёскивая свое негодование. О, он очень рассержен, только злость его направлена не на неё саму, а на упомянутое лицо в диалоге.              — Я никому не переходила дорогу, Драко, — шепчет Гермиона в неверии, ведя головой из стороны в сторону. — И я уверена, что, существуй реальные звоночки, подвергающие меня опасности, Гарри бы предпринял всё возможное для моей защиты.              — Но они были. — Ему удаётся вернуть себе немного самообладания, сталь в голосе снова даёт о себе знать: — Или ты и сейчас будешь отрицать все угрозы, отправляемые тебе годами, в попытке защитить святого Поттера?              Драко пробуждает противный голос внутри неё, тот растёт, множится и набирает силу.              Гермионе действительно приходило много корреспонденции ежедневно — большинство не имело никакой силы и оказывалось обычным мусором. Однако в какой-то определённый период, сложно вспомнить, когда именно, нападки на её почтовый адрес участились.              Она вспоминает все те письма похабного характера, что ей присылали. Это не было чем-то, с чем не сталкивался бы Гарри или Рон — некоторые извращенцы донимали их просьбами продать ношеное бельё или предлагали крупные суммы за встречи, но Гермиона давно научилась не воспринимать это как что-то серьёзное.              Была ли это спланированная кем-то акция, призванная надавить на её эмоциональное состояние? Даже если и так, они не понимали, с кем связались. Конечно, письма героям войны не редкость, и далеко не все из них были комплиментарными. Но это никогда не доходило до реальных угроз расправой, а потому однажды Гермиона просто научилась не зацикливать своё внимание на подобных вещах.              — …наверняка он пытался сам всё решить, не поднимая шума, — грёбаный Геракл, только подвиг один. Вместо того, чтобы обеспечить тебе достойную протекцию, он продолжал играться в героя-спасителя, отвлекая своё внимание задачами более важными, чем жизнь его так называемой подруги, — всё не унимается Драко.              — И откуда же об этом известно тебе?              Драко откидывается назад, и теперь его лицо окончательно потеряло намёк на любые яркие эмоции. Как вообще кто-то живой может так быстро овладевать собой?              — У меня есть свои информаторы в министерстве. Я знал обо всём, что касается тебя.              — Ты не мог знать наверняка, — продолжает словесно отбиваться от него Гермиона, но уже не так рьяно. Зерно сомнения занялось в её мыслях, и Драко наверняка тоже это видит.              — Гермиона. — Он мягко качает головой, вновь обрастая так ненавистными ей родительскими нотками. — Я не просто знал наверняка, я мог даже предположить возможную дату. Сразу после очередного заседания, на котором тебя вновь задушили бы никому не нужными правками. — Он затихает, беря эффектную паузу. — Это должно было произойти в конце мая, не так ли?              Гермиона не может выносить самодовольства, отпечатавшегося на его лице. Ровно, как и не может дать ему понять, что он прав.              — Однако теперь, когда ты пропала у них из-под носа и не по их правилам, наделав много шума, —продолжает Драко как ни в чём не бывало. — Это сработало с точностью до наоборот. Для всех ты стала мученицей, дочерью магглов, подвергшейся травле со стороны чистокровного общества в лице меня. — На этом уголок его губ неприятно ведёт вверх, скрывая горечь. — И теперь те люди у власти, которые всё же прислушивались к тебе, которые были не против… Вот кто взял слово в самый уязвимый момент.              Слюны на её языке так много, словно кто-то положил на него дольку лимона, и сплюнуть её хочется прямиком в лицо сидящему напротив собеседнику.              — Ты заблуждаешься. — Это всё, на что её хватает. — Никто и никогда не позволил бы подобному случиться.              Брови Драко ползут вверх ввиду неподдельного удивления. Сейчас в нём борются растерянность, гнев и разочарование. Помолчав, он в конце концов лаконично добавляет:              — Ты до сих пор мне не веришь? Тогда позволь показать.              Поднявшись с дивана, он лениво оборачивается на неё, бросая последнюю фразу сверху вниз:              — Если, конечно, не боишься увидеть нечто непривычное.       

***

             Он останавливается у той самой двери, что всё время была закрыта, и Гермиона замечает возросшую нервозность в его движениях. Кажется, Драко сражается с нерешительностью и, быть может, даже жалеет о сделанном предложении, вот только Гермиона ни за что не позволит ему отступить.              — Ты наконец покажешь мне, что там?              — Да, — после лёгкой заминки глухо отвечает он, подбираясь. Кладёт руку на дверную ручку, но, замешкавшись, добавляет: — Только не думай обо мне хуже прежнего, ладно?              Она не успевает дать ответ, задумавшись, что же может предстать перед ней, отделённое лишь древесиной дуба, но не докручивает мысль до конца, как дверь открывается.              В полумраке Гермионе не сразу удаётся разглядеть что-то, на первый взгляд показавшееся грудой сваленного хлама — света в комнате почти нет, окно завешено плотной тканью, отчего всё помещение приобретает мягкий зловеще-красный оттенок. «Почти как вампирское логово», — Гермиона ухмыляется собственным мыслям, вот только смешок так и встаёт поперёк горла.              На каменном постаменте возведены разные предметы, на первый взгляд абсолютно хаотичные, сливающиеся в одно сплошное нечто, но теперь, когда глаза адаптировались, можно вычленить отдельные составляющие.              Погашенные свечи, наполняющие комнату. Плетённые обереги. Небольшая подушечка, расшитая бисером. Маленькие таблички с рунами, разложенные по выгравированному на камне кругу: Уруз, для реализации задуманного; Эйваз, для защиты и гармонии; Манназ, для сотрудничества и ещё несколько, значений которых Гермиона так сходу и не вспомнит.              Колдографии.              Её колдографии: с приёмов в министерстве, газетные вырезки, случайные фото, сделанные папарацци… Отрывки статей, каких-то билетов, министерские жетоны, но все эти вещи объединяет одно: на них написано её имя.              Гермиона сглатывает, не находя слов.              Всё это обрамляет деревянную дощечку странной формы посередине с вырезанной на ней женской фигурой.              Настоящий алтарь имени Гермионы Грейнджер.              «Гермиона», — шепчут исписанные аккуратным почерком листы пергамента, множащие её имя сотни или даже тысячи раз…              «Гермиона», — вторят десятки оборачивающихся лиц, закольцованные повторять одно и то же движение снова и снова…              Некоторые картинки вырезаны из свадебных журналов, и в голове каждой невесты приделано её собственное лицо — смеющееся, сосредоточенное, расслабленное или отстранённое… Лицо жениха же всегда перечёркнуто чернилами столько раз, что превратилось в большое неразличимое пятно…              Однажды, когда она спросила, что в этой комнате, Драко ответил:              «Там — моя самая большая надежда и самое несбыточное желание».              И хотя слышать от Драко о его намерениях — это одно, а воочию наблюдать подтверждение нездоровых идей — совсем другое, она понимает, что… Ну, честно говоря, всё могло оказаться куда хуже.              Пока что это напоминает странный кружок любителей самоделия. Гермиона не знала, что конкретно ожидала увидеть здесь: возможно, разделанные и принесённые в жертву трупы животных или… Ну, вообще-то, здесь могла быть дверь, ведущая к выходу. Но для Драко всегда существовал только один выход, и сейчас он издевательски поблёскивает с гладкой поверхности подушечки.              Массивное помолвочное кольцо всё это время терпеливо ожидало, пока Гермиона обратит на него своё внимание.              — Я нашёл. — Спокойный голос позади неё заставляет вздрогнуть, напоминая о присутствии Драко. Она слышит, как он перемещается по комнате, но пока не хочет оборачиваться и встречаться с ним взглядом, потому что не знает, как себя повести.              С одной стороны, мельтешение её же лица порядком отвлекает и отчасти порождает тревогу. С другой, возможно, особенно отличающиеся романтической натурой дамы могли бы счесть подобное весьма милым.              — Ты теперь думаешь, что я сумасшедший? — Драко стоит прямо у неё за спиной, дыхание щекочет ушную раковину.              — Нет, — спокойно отвечает Гермиона, и с удивлением обнаруживает, что это чистая правда. Выдох, наполненный облегчением, посылает мурашки по скуле.              Гермиона сама не заметила, когда наступил переломный момент, после которого она перестала думать о Драко в подобном ключе. Нет, наверное, это произошло не резко… Это случилось постепенно, по мере их сближения — как физического, так и, цитируя слащавые бульварные романы, духовного. Несмотря на то, что логика его поступков и мыслей всё ещё остаётся абсолютно непонятной… она хотя бы присутствует.              Теперь Драко не просто предстаёт человеком, несущим неосмысленный бред: сейчас его философия, если её вообще можно так определить, походит на старое покошенное здание — кривое, отданное под снос. Однако в нём есть какой-никакой фундамент и намёки на жилое помещение, так что любому другому человеку с улицы понятно — да, это дом. Или когда-то им был.              Тонкие пальцы опускаются на талию, по-собственнически сжимая. Медленно, словно боясь спугнуть, Драко тянет её на себя, заставляя прижаться вплотную к груди, и повторяет:              — Я нашёл.              Тогда Гермиона медленно разворачивается к нему лицом, только сейчас осознавая, что Драко держит её одной рукой — в другой он сжимает пачку бумаги.              Или же это…              — Не может быть, — Гермиона тянется к напечатанным на тонком пергаменте заголовкам, практически выхватывая газетные листы.              Со страниц «Ежедневного пророка» на неё смотрит до боли знакомое лицо, а дата гласит:              «1 августа, 2006              В ЧЕТЕ ПОТТЕРОВ ПОПОЛНЕНИЕ! ДЖИННИ ПОТТЕР СДЕЛАЛА ПОДАРОК САМОМУ УЗНАВАЕМОМУ ГЕРОЮ МАГИЧЕСКОЙ БРИТАНИИ В ДЕНЬ ЕГО РОЖДЕНИЯ!»              На колдографии — Джинни, та самая Джинни, и…              — Гарри… — выдыхает Гермиона, чувствуя, как закладывает нос от подступающих слёз.              Гарри держит в руках свёрток, он выглядит уставшим — в рабочей мантии, — но таким счастливым, что Гермиона не замечает, как и сама широко улыбается сквозь слёзы.              — Ты получал корреспонденцию из Англии? — продолжает шептать Гермиона, разглаживая пальцами невидимые заломы на газетном листе.              Драко молчит, видимо, не дублируя словесно и так очевидный ответ. Однако улыбка сходит с лица, когда, нахмурившись, Гермиона поднимает на него взгляд:              — И скрывал это от меня?              — Ради твоего же блага.              — Для моего же блага мне следовало бы знать, что происходит в мире. — Раздражение толчками пульсирует внутри. Гермиона сдерживается, чтобы не швырнуть выпуск в, как всегда, непроницаемое лицо Малфоя.              — Мир изменился, Гермиона, — грустно поведя головой, парирует Драко. — В том числе, и благодаря тебе. Но вряд ли тебе бы хотелось быть его частью.              — Это ты так решил.              Гермиона с мрачной решительностью наблюдает, как Драко теряет терпение. Его голос дрожит, словно изо всех сил сдерживает угрозу.              — Ну же, убедись сама, — сквозь зубы цедит Драко, кивая на газету в её руках.              Взгляд цепляется за отдельные слова, словно в опасении, что сейчас Малфой передумает и отберёт у неё желанный источник информации.              «…два тридцать утра… мальчик… Джеймс…».              Джеймс. Конечно, это то, что выбрал бы Гарри. Он просто светится от гордости, и сейчас как никогда Гермиона чётко осознаёт: это её жизнь встала на паузу, а Гарри… Разумеется, он двигается дальше. Сейчас он переживает одно из главных событий, всё его внимание сосредоточено на новорожденном сыне, и вряд ли здесь есть место размышлениям о судьбе его давней подруги.              На языке появляется горечь.              Дальше идёт статья про повышение цен на ингредиенты для зелий против ликантропии, выступление Кингсли относительно действующей политики с Венгрией, комментариев по поводу выхода Паркинсон в свет накануне с подробным описанием её мантии на три абзаца, а завершается выпуск усовершенствованными заклинаниями для идеальной причёски.              Бегло пробежавшись по содержанию всего выпуска, Гермиона возвращается к главной статье, и Джинни, теперь уже Поттер, всё так же счастливо машет ей с чёрно-белых страниц на фоне Святого Мунго.              — Ты не поняла. Последний абзац снизу.              Драко, всё это время терпеливо ожидающий, вновь подаёт голос.              Текст напичкан деталями: о том, как чета Поттеров-Уизли выбирала имя первенцу, в каком соборе его собираются крестить, комментариями Молли Уизли о том, как ей радостно в очередной раз стать бабушкой.              И только в самом конце, мелким шрифтом, идёт приписка:              «Рональд Уизли, ближайший друг Гарри Поттера и незаменимый соратник в борьбе с Волдемортом, отказался пообщаться с пресс-службой «Пророка». К сожалению, поиски ещё одного звена некогда Золотого трио так и не увенчались успехом».              Как сухо и обезличенно.              Рон, «ближайший друг, соратник» и… некто, чьё имя даже не удосужились вписать, но зато посвятили нарядам Паркинсон половину страницы.              — Я не понимаю, — сглатывает Гермиона, продолжая удерживать внимание на чёрно-белой колдографии.              — Прочитай остальные.              И она читает. Опускается на пол, чтобы было удобнее, раскладывая движущиеся картинки перед собой. Несколько выпусков, что дал ей Драко, рассказывают обо всём, кроме неё: о повышении Блейза Забини, о новом зелье Теодора Нотта для усиления фертильности, о внезапной смерти руководителя отдела Магических передвижений, — пока, наконец, к ней в руки не попадает выпуск с заголовком:       

      «ЗАКОН ГЕРМИОНЫ ГРЕЙНДЖЕР ПРИНЯТ В ПОСЛЕДНЕМ ЧТЕНИИ!

             Сегодня, двадцать пятого мая, после жесточайших дебатов Визенгамотом было принято окончательное решение — проект об интеграции магглорождённых детей вступает в силу уже в следующем году! Вот как прокомментировал изменения в магической системе один из главных борцов за принятие данного закона, член палаты Визенгамота и глава отдела Международного сотрудничества, Перси Уизли:              "Сегодняшний день — поистине революционный. Всё, что мы сможем сделать для того, чтобы дети из маггловских семей чувствовали себя в нашем мире по-настоящему уютно и желанно, войдёт в историю. Террористы, причастные к исчезновению Гермионы, должны понять: они не добились своих целей и не добьются никогда. Внимательный и демократичный народ Магической Британии никогда не позволит возродиться любого рода дискриминации"».              Перси? Он, конечно, всегда поддерживал её и положительно высказывался об инициативе — один из немногих, — что всегда было довольно приятно. Но с каких пор он стал «главным борцом»? И почему они вообще назвали закон в её честь, если сама Гермиона всегда настаивала на другом названии? Она не настолько тщеславна.              «Редакция напоминает, что Гермиона Грейнджер до сих пор считается без вести пропавшей благодаря стараниям группировки возродившихся Пожирателей смерти в лице Малфоя-младшего, её местонахождение неизвестно, но анонимный источник в Аврорате поделился, что они продолжают поиски в Новой Зеландии. Скорее всего, именно там сейчас находятся останки Того-кого-все-знают, и первостепенной задачей Аврората стоит не допустить, чтобы Тёмный Лорд вновь набрал силу».              Группировка возродившихся Пожирателей? Новая Зеландия? Тёмный Лорд?              Разочарованный вздох против воли вырывается из груди. Авроры ищут её совершенно не в том месте, и, каким бы оптимизмом она не обладала, в голове возникает закономерный вопрос: как долго они ещё собираются продолжать, прежде чем окончательно свернут поисковые группы? Да и ищут ли вообще её или же какие-то мнимые останки Волдеморта?              Наконец Гермиона доходит до последнего выпуска — самого раннего по дате, за второе мая.       

      «ТЁМНЫЙ ЛОРД ЖИВ?

             В годовщину самой страшной трагедии, финальной битвы за Хогвартс, унёсшей множество невинных жизней, все мы так или иначе задаёмся вопросом: неужели новая активность Пожирателей смерти означает, что всё это ещё не конец?              Волшебное общество до сих пор не оправилось от вопиющего случая терроризма — напомним, магглорождённая героиня войны, Гермиона Джин Грейнджер была похищена практически из-под носа Аврората и удерживается в неизвестном месте организованной преступной группой во главе с Драко Малфоем — ярым поклонником идей о чистоте крови и расовом превосходстве, обманувшим Министерство и незаконно получившим помилование.              "Куда смотрит система?"              "Добропорядочные маги в ужасе — неужели Лондон снова охватит беспредел?"              "Куда смотрит новоизбранный начальник Поттер?"              "Я считаю, что эти нелюди давно с ней расправились, — приводится комментарий какого-то случайного прохожего. — Подумать только, после всего того, что мы пережили? Неужели за те налоги, которые мы платим, Аврорат не может справиться с защитой такого известного лица? Как же быть нам, простым гражданам?".              "Этот Малфой никогда и не бросал своих грязных делишек, — другой комментарий. — Я думаю, он бы лучше умер, чем провёл в маггловском мире хотя бы один день. А теперь он собирает новую армию, чтобы продолжить дело Сами-знаете-кого, и первой жертвой стала наша Гермиона! Он использовал её, чтобы возродить к жизни это мерзкое существо…"              "Я просто выполняю свой гражданский долг, сэр. Я считаю, что таким, как Малфой, следует не просто сгнить в Азкабане — их всех нужно найти и умерщвить, так-то! Даже без помощи магии. Я слышал, что в следующий раз они нападут и схватят целых семь магглорождённых, а вы знаете, родители моей жены…".              С каждым прочитанным словом Гермиона чувствует, как что-то в ней трескается, надламывается и, царапая осколками внутренности, с тихим лязганьем обрывается.              — Что за бред. — Гермиона не может сдержать подступающего возмущения. Неужели всё это время она наивно считала, что окружена людьми, которые… хоть немного умеют думать? Мало того, что все эти предположения безосновательны и глупы, так теперь в душе поселяется мрачное осознание: никто и никогда не сможет найти их в маггловском городе чёрт-знает-где, потому что, кажется, каждый второй искренне думает, что за её исчезновением стоит некая группировка, принёсшая её в жертву во славу Волдеморта.              — Я же знал, что ты расстроишься, — Драко произносит это себе под нос, но она его слышит.              — Ты… Ты знал, что происходит на самом деле! — Гермиона так пылко вскакивает с места, что Драко от неожиданности делает шаг назад.              Выпуск про новые магические изобретения Джорджа летит ему в лицо.              — И я вряд ли смог бы на это повлиять. Ты не заметила? Люди сошли с ума…              — Но ты мог бы. Дать им понять, что я в порядке! Ты мог бы сказать мне, что регулярно держишь связь с внешним миром, получая сов…              — Я — что, прости?              Этот искренний вопрос немного сбивает с неё спесь, и Гермиона замирает, сдувая со лба прилипшую прядь.              — Ни одна сова не найдёт это место, Гермиона.              Наверное, непонимание, отразившееся на её лице, настолько очевидно, что Драко продолжает:              — Посмотри сюда.              Он кивает куда-то вбок, и только сейчас девушка замечает причудливый столик в стороне от Малфоя.              — Я запускаю чистую бумагу, и выпуск проступает прямо сюда. Этот печатный стол я приобрёл у одного из местных издательств, здесь, — зачем-то Драко уточняет дважды, видимо, нервничая.              Искра надежды, моментально вспыхнувшая в груди, так же стремительно угасает, не успев разгореться.              — Они ищут не там, — устало произносит Гермиона, опуская плечи.              — Конечно, не там. Они никогда не найдут нас здесь, я же говорил. — Он делает шаг к ней, но Гермиона отшатывается.              И она видит, что его это ранит.              — Милая, — мягко начинает Драко, подняв руки, будто сдаваясь. — Почему ты так хочешь, чтобы тебя нашли? Неужели тебе так плохо здесь, со мной?              — Я уже говорила, что мне такое обращение не по вкусу. — Она ведёт плечами, и к Малфою возвращается агрессия.              — И как же называть тебя? — Его поднятая бровь только подкидывает поленья к разгорающемуся пламени. — Моя душа? Гермиона? Персефона?              Не дождавшись ответа, он продолжает:              — Разве ты несчастна? Чего тебе не хватает?              Гермиона открывает рот, чтобы выразить согласие, однако… слова так и застревают на полпути.              Плохо ли ей здесь? Как бы она ни искала внутри себя силу, способную утверждать до конца… её вкусно кормят, одевают, развлекают по первому требованию. Смотрят на неё с обожанием, потакают ей, хорошо трахают, в конце концов.              Она лихорадочно пытается воссоздать образ пленённой мученицы, вот только его давно нет. На смену незаметно подкрался другой: образ розовощёкой молодой женщины в шелках и украшениях.              Драко смотрит на неё, его взгляд светлеет.              — Я так и думал.              Он плавно подходит и заключает её в свои объятия — медленно, нежно, словно успокаивая загнанное животное.              — Просто расслабься и дай мне позаботиться о тебе, ладно? Я понимаю, что ты не привыкла. Но я очень хочу.              Гермиона не замечает, как начинает плакать, — все эмоциональные потрясения, случившиеся с ней за последнее время, так выматывают… А Драко здесь, близко, ласковый и готовый помочь. Он мягко водит ладонями по спине, и этот жест настолько поддерживающий, что слёзы начинают бежать с удвоенной силой.              Её сердце разрывается от несправедливой истины: Драко — тот человек, которого ей сейчас хочется видеть меньше всего, и только он может утешить её. Парадоксально.              Всё это время он приговаривает:              — Ты — моя сердцевина. Я не люблю видеть тебя несчастной. Что я ещё могу для тебя сделать? Что могу тебе подарить?              — Я хочу домой, — полным отчаяния голосом шепчет она, поднимая на него взгляд.              Нежность проникает в каждую морщинку на его лице, разглаживая его и делая моложе и свежее:              — Ты дома, — он выдыхает это так просто, заправляя выбившийся локон за ухо.              — Хочу снова увидеть маму, — Гермиона почти скулит.              — Она тебя не помнит, — так же мягко шепчет Драко прямиком в её сердце, отчего двойственность его послания выглядит ещё более жестокой. — Но я не такой, как твои родители, Гермиона. Я никогда тебя не оставлю.              Его слова будто дают ей пощёчину.              Каменея, Гермиона словно в замедленной съёмке делает шаг назад, теряя теплоту его рук, и сдавленно произносит:              — Что ты только что сказал?              Видимо, Драко начинает осознавать, что где-то просчитался, так как замолкает — только глаза лихорадочно ищут ответ в её исказившемся от злости лице.              — Какое право ты вообще имеешь говорить мне такие вещи?              — Ты была одинока, Гермиона. — Расправляя плечи, он словно готовится к битве. — Но больше нет. Только не со мной.              Звук шлепка раздаётся в комнате, вот только наливающаяся красным скула Малфоя не приносит ей ожидаемого наслаждения.              — У меня были друзья.              — Ну и где они сейчас? — Драко хватает наглости приподнять брови в удивлении. — Я могу рассказать тебе, и пусть это будет жестоко с моей стороны, иногда мы делаем жестокие вещи ради тех, кто нам дорог. Они живут свою жизнь и делают всё то же самое, что и раньше.              Ей хочется зажать уши обеими руками, лишь бы не слышать, лишь бы не…              — Они двигаются дальше. И тебе пора.              — Прекрати!              — …но ты продолжаешь цепляться за них, как если бы они были чем-то значимым…              — Заткнись!              — Я знаю, что ты привыкла к умственному превосходству над другими, а потому признать, что кто-то мог предугадать правильный исход за тебя весьма затруднительно…. Но если ты отбросишь гордость, то поймешь, что я был прав. — Вот только для человека, упивающегося в моменте своим превосходством, Драко не выглядит самодовольно. Напротив, на его лице отражаются усталость и грусть, но Гермионе хочется вцепиться в него зубами, да так, чтобы отодрать с мясом — вот насколько она сейчас разгневана.              — Ты ничего не знаешь о дружбе, Малфой. — Она намеренно выделяет его фамилию, отмечая, как в ответ на это сжимается его челюсть. — Потому что друзей у тебя никогда не было. Как и нормальных любящих родителей. Твой отец был настоящим тираном, и я так рада — так рада, ты даже представить себе не можешь, что он сейчас гниёт под землёй, потому что он совершал ужасные вещи. Как, впрочем, и твоя слабоумная мамаша.              Она жалит в самые больные точки, и на миг ей чудится, что Драко способен ударить её в ответ. Крылья его носа расходятся в хорошо сдерживаемом гневе, а взгляд леденеет.              — Ты закончила?              Нет. Ей хочется продолжать извергать на него свою боль, вместе с кровью толчками поступающую к горлу, высказать ему всё, что она на самом деле думает о его семейке и прекрасном плане спасения…              — Знаешь, — её голос дрожит от распирающих эмоций. — Я тебе солгала. Я и правда считаю тебя сумасшедшим.              Он дёргается, словно от удара, но тут же возвращает себе самообладание.              — Ответь мне на один вопрос, и я уйду. Почему же долгие годы ты не можешь отпустить своих родителей, Гермиона? Что же тебя держит?              Она знает. Абсолютно иррациональное чувство внутри, в котором Гермиона не могла признаться ни себе, ни своему колдотерапевту.              — Это обида! Обида, ясно тебе? — Она тяжело дышит, словно воздух в одночасье разрядился и отказывается давать достаточно кислорода. Драко замолкает, позволяя ей выговориться, и её прорывает: — Я чертовски обижена на них за то, что они не вспомнили меня! Ты доволен? Этого ты добивался?              — Но разве ты не сама стёрла их память? — Он звучит сдержанно, словно подводит её к чему-то. И это поразительно контрастирует с её собственным состоянием.              — Думаешь, я не знаю, что это моя вина? — Она бросается на него с кулаками, но Драко лишь захватывает её руки, блокируя движения, но сохраняя спокойствие. — Я думаю об этих последствиях постоянно, они всегда со мной! Я хотела, я хотела спасти их…              В его хватке она перестаёт трепыхаться, как мёртвая птица, обмякая и эмоционально истощаясь. Драко пронзительно смотрит прямо на неё, но его лицо размывается.              — Получается, иногда мы всё же делаем жестокие вещи ради заботы о тех, кто нам дорог.              Он не произносит это как вопрос, но подразумевает, что Гермиона может согласиться с его высказыванием.              — И ты поступила правильно. Их бы запытали до смерти или убили на глазах друг у друга, а потом вывесили тела в Лютном переулке, чтобы ты получила сообщение. И это не просто мои догадки.              Она тяжело дышит, наполняя лёгкие запахом своего пропотевшего тела и одеколоном Малфоя. Он мягко отпускает её и отступает.              — Я никогда не обесценивал твою боль, какой бы надуманной она мне ни казалась, — напоследок произносит он с небывалой грустью в голосе. — Не задерживайся тут. Я буду ждать тебя в комнате.              В закрывающуюся дверь летит ещё один выпуск «Пророка», прежде чем Гермиона прижимает ладони к глазам и позволяет горячим слезам разочарования пролиться в очередной раз за сегодня.       

***

             Гермиона бездумно стоит под обжигающе горячим душем, и намокшие пряди неприятно облепляют спину и плечи.              Прокручивая в голове произошедшее, Гермиона с тошнотой на языке понимает: в его словах была логика. Не насчёт семьи, конечно, — отклики былой злости всё ещё поднимаются при мысли об этом.              Нет, каким-то извращенным образом Драко оказался прав насчёт одной-единственной вещи — её проекта. Сколько сил и попыток она потратила, стараясь добиться каждого из этапов слушания; сколько бессонных ночей провела за правками, а сейчас… Они быстренько приняли его, потому что её там не оказалось. Гермиона не сомневается, что всё это — часть политической игры, но от того не становится легче.              Грёбаные лицемеры.              О, и как же шустро позабылись их пламенные речи, когда дело дошло до обсуждения новых кулинарных рецептов или новой мантии очередной безмозглой девицы! Гермионе хочется крикнуть: ну и где вы все, защитники и борцы за справедливость? Где вы, когда я так уязвима, когда я нуждаюсь в вас больше всего?              Однако постепенно её решимость и ярость сменяются разочарованием. Она не знает, на кого злится больше — на Малфоя или на себя за то, что позволяет себе забываться. Стирать эту связь между хитрым Драко из кафе и Драко, который улыбается ей и нежно целует в плечо. Один из них привлекательно ухмыляется, заботливо подавая руку и готовя для неё еду каждый день, а другой бросает жестокие, ранящие вещи в лицо, как старую тряпку, и наивно не понимает, что сказал что-то не так.              Притвориться, что они давно вместе, легче… разъединить эти два события — до и после, удалить Драко из уравнения, забыв, что именно он является ключевым звеном.              Гермиона ощущает себя манекеном: с негнущимися руками и ногами, разодетым под стать хозяину лавки. С иллюзией видимости и красоты снаружи, но пустотой внутри — попробуй постучи по плечу, звук отскочит.              Она не знает, что чувствовать. Она пытается разложить Драко Малфоя на ингредиенты, как одно из его зелий.              Садист-отец.              Мать, которая всю жизнь провела в фантазиях и полностью зависела от мужа, за столько лет полностью слившись с ним и растворившись в нём. Мать, которая предпочла умереть и оставить своего единственного сына, потому что, видите ли, таково было желание её суженого.              Много стыда и ненависти к самому себе из-за особенностей, которые он не в силах контролировать.              Большое, очень большое стремление быть любимым. Встретить кого-то, кто разделит его боль.              «Не кого-то, — шепчет сознание. — Он уже встретил — тебя».              Наделение случайной однокурсницы выдуманными качествами, идеализация её и надежда, что она сможет его починить.              Гермиона резко наполняет лёгкие воздухом, опустив голову ниже и стараясь контролировать приступ тошноты.              Драко возвёл свою зарождающуюся симпатию к ней в абсолют. Он видит в ней кого-то другого — образ, придуманный им же, а затем расстраивается, когда Гермиона действует не по сценарию. Но сейчас Драко кажется далеким. Сейчас здесь только она и следы прошлой жизни, следующие по пятам и отдающие тупой ноющей болью.              Наверное, есть ещё кое-что, в чём он оказался прав, — она действительно одна.       

***

      Кровать в её комнате — её собственной комнате — кажется такой непривычной и холодной, хотя, как подозревает Гермиона, это абсолютно идентичная модель той, что стоит у Малфоя.       Уже далеко за полночь, вот только сон не идёт. Гермиона разглядывает полную луну и думает о головке сыра. Люди же придумали целое соревнование — катить его по лугу, и ей интересно, как много в мире идиотов, получивших возможность протолкнуть свои идеи.       Она размышляет о сегодняшнем дне, прокатившем её на эмоциональных качелях не хуже горки в Диснейленде. О прочитанном в газетах, о том, как весь мир сходит с ума, строя новые заговоры о Волдеморте.       А ещё о том, что, несмотря на полную опустошённость, ей стало легче дышать. И в этом, как бы ни хотелось отрицать очевидного, есть некая заслуга Драко. Он вывел её на эмоции, заставил поделиться самыми сокровенными переживаниями о родителях… И словно взял на себя часть этой ответственности, комом стоящей в груди. Разделил с ней, оправдал поступок Гермионы в её же глазах.       Все эти годы она задавалась вопросом: а что, если бы тогда она сделала иначе. Если бы не пришлось впустую тратить время на мнимые надежды вернуть им память, чтобы снова стать частью их жизни. Драко сегодня подтвердил, что иного исхода быть не могло, а потому она думает: есть ли смысл расстраиваться и плакать, если ничего нельзя изменить?       И что, если Драко действовал из лучших побуждений — да, конечно, она с ними не согласна… Но были ли эти две ситуации схожи? А с другой стороны, не пытается ли она бессознательно оправдать его в своих глазах?       От размышлений и отсутствия сна голова начинает раскалываться. Свет луны слишком яркий, чтобы уснуть, а Гермионе и её мыслям тесно в одной постели.       Однако дверь вдруг открывается — почти бесшумно и незаметно при такой бурной мыслительной активности. Его поступь тихая, словно он боится её разбудить. Гермиона лежит на боку, чувствуя, как матрас под ней прогибается, стоит его телу опуститься позади. Он мягко, почти робко скользит рукой по талии, прижимается к спине.       Тёплый выдох опаляет кожу, когда она переплетает с ним пальцы, и тогда Драко, осмелев, оставляет невинный поцелуй между лопатками, прежде чем заснуть.       И пусть Гермиона чувствует себя так далеко от этого места, как никогда, это помогает.