Петля / The Loop

      — Это бандит Крэбб, — доносится до Гермионы гневное ворчание Джонсон, — он запустил в тебя бладжером, когда ты уже поймал снитч. Но мы выиграли, Гарри, мы выиграли!              Рядом с фигурой Поттера приземляется ещё одна — расправив тогу, на землю сходит Малфой.              — Спас Уизли от позора? — с деланой улыбкой произносит тот. — Хуже вратаря я не видел… Но он же на помойке родился. Тебе понравились мои стишки, Поттер?              Гарри выходит из себя на глазах, запуская руку в вечно растрёпанные волосы и задевая и сдвигая в сторону венок из позолоченных листьев.              — Мы хотели ещё пару строк сочинить! — прикрикнув, добавляет Малфой, глядя как Алисия и Кэти обнимают Гарри. — Вот только рифм не нашли к «толстой» и «уродине», хотели и про мать его спеть…              — Какая же ты дрянь, — с отвращением бросает ему в лицо Анжелина, расправляясь с ремешками на своих сандалиях.              — И к бездарному тупице — это про его отца…              — Достаточно! — Собственный голос от затянувшегося молчания кажется Гермионе каким-то чужеродным, подменённым. Всё внимание тут же обращается на неё: одобряющее — команды гриффиндора в бордовых тогах, а презрительное — со стороны слизеринцев.              В голове пульсирует мысль, что что-то здесь не чисто, пока губы сами, словно заученно, произносят фразы о неподобающем поведении и банальной зависти от проигрыша.              — И вообще, — не успев остыть, Гермиона резко разворачивается прямиком к Малфою, отчего его лицо сразу же принимает настороженный вид: — какого чёрта ты разоделся в шторы? С каких пор нормальная квиддичная форма стала недоступна для такого папенькиного сынка вроде тебя?              В подтверждение своих слов Гермиона указывает рукой на серебристую отделку и оголённые острые коленки Драко, но в ответ получает только недоумевающие взгляды ото всех на поле.              — Грейнджер. — Она уже и позабыла, как противно может звучать его голос. — Ты никак в книжках своих витаешь? Голову давно проверяла?              Гнев и растерянность волнами накатывают на неё, заставляя обратиться к уже хорошо изученному способу — напасть в ответ, сцепившись языками с Малфоем, а потому, сделав шаг ближе и ткнув пальцем ему в грудь, Гермиона набирает побольше воздуха для своей пламенной речи… Да так и остаётся стоять с прищуренными глазами, замершая в удивлении.              На белоснежном древнегреческом одеянии Малфоя остаётся красный мутный след — прямиком в том месте, куда она ткнула его.              Хмурясь, Гермиона поднимает руку к глазам, чтобы с удивлением обнаружить в ладони непонятно откуда взявшийся плод граната — видимо, от давления пальцев побежал сок, отпечатавшийся на светлой ткани.              — Разве ты ещё не поняла, — ухмыляясь, изменившимся голосом тихо произносит Драко так, чтобы только ей удалось услышать. — Ты вся — моя.              Гермиона резко просыпается.              Этот сон — один из того самого непривлекательного типа сновидений, когда в моменте начинаешь ощущать непреодолимые страх и тревогу, а проснувшись и включив голову, задаёшься вопросом: что это вообще было?              — Кошмары вернулись? — раздаётся тихо откуда-то сбоку, и с непривычки Гермиона вздрагивает. Они не разговаривают уже третий день, но каждую ночь рука Драко нежно скользит по её талии, прижимая к себе.              Встряхнув головой, Гермиона решает проигнорировать его реплику, вновь поворачиваясь на бок и стараясь вернуть утраченную сонливость. Но она понимает — с этого момента её решимость пошатнулась, ровно в тот миг, когда Драко открыл свой рот, а ей захотелось ему ответить.              Наверное, совсем скоро её молчанка подойдёт к концу.       

***

      Складывается ощущение, что их ссора послужила последним сорванным замком. Гермиона вспоминает наставления бабушки, которая часто говорила: нет тех супругов, что не ссорятся. А если и есть, значит, не любят друг друга.              Странно, что именно мысль о брачных партнёрах всплывает в голове именно сейчас.              В один из дней Гермиона сдаётся и говорит, что ей невообразимо скучно. Сама же она ощущает себя царицей, снизошедшей до разговора с обычным прохожим, но Драко, кажется, всё и сам осознаёт.              Сперва он предлагает ей игры или книги.              — Ты не понимаешь. Я хочу заняться чем-то по-настоящему. Чем-то, что простимулирует мозговую деятельность.              Тогда, подумав, Драко приносит ей набор перьев и пергаментов.              — Вот. Попробуй порисовать или написать что-нибудь.              Сперва Гермиона крутит перо в руках, не зная, к чему подступиться. Кажется, что она ничего не писала целую вечность. Она начинает бездумно рисовать узоры — кружочки и восьмёрки, отмечая, что и это ощущается крайне глупо.              Однако затем она впадает в азарт. Гермиона вспоминается только, когда набрасывает тридцать две обновлённых правки к закону об интеграции магглорождённых. Когда она дописывает последнее предложение, её одолевает грусть. Мысли о потраченном потенциале нагло наполняют сознание безо всякого приглашения — и она очень, очень сильно скучает по работе.              — Забавно, — стараясь подавить горечь, произносит Гермиона. Просто как факт, как сухое наблюдение со стороны. — Ты постоянно обесценивал мой проект, намекая на его бездарность, но даже сейчас я не могу перестать думать о нём. Словно это — всё ещё часть меня.              Гермиона не видит его реакции, размеренно проходясь взглядом по ровным торопливым строчкам.              — Я никогда этого не говорил, — раздаётся спокойный голос откуда-то сбоку.              — Ты утверждал, что его никогда не примут… — настаивая на своём, продолжает она, однако его ответ заставляет её запнуться посреди монотонной речи.              — По причинам, которые ты контролировать не в силах. Да. Но я ни разу не называл твою идею глупой или бездарной.              Драко, замерший у кухонного островка, внимательно ловит её взгляд.              — Но я могла бы продолжить бороться.              — Могла бы. — Он слабо пожимает плечами. — И я знаю, что борьба долгое время являлась для тебя движущей силой. Ты привыкла бороться, и ты привыкла, что люди нуждаются в тебе.              Лёгкая дрожь пробегает по стопам — сейчас, после захода солнца, здесь становится удивительно зябко, и Драко, проследив, как она поджимает под себя ноги, направляется к камину.              — Да, и это потому, что я — вот такая, — произносит она, даже не пытаясь скрыть уязвлённости в голосе.              Отточенным движением Драко зажигает пламя, наполняя гостиную мягким танцующим светом, прежде чем повернуться к замершей на диване фигуре и продолжить:              — Конечно, — он отводит взгляд, засунув руки в карманы, — ты, наверное, обидишься на меня за мои слова. Но ты могла бы, — на миг запинается, запуская руку в волосы, и уже мягче добавляет: — могла бы увидеть, что моя нужда в тебе не так уж сильно отличается от той, что ты привыкла вырывать с боем. Тебе не нужно бороться — только не со мной, хоть я и знаю, что такой образ поведения для тебя привычен.              Ртуть в его глазах нагревается и пляшет, а отблески пламени лишь сильнее подчёркивают угловатость его лица.              — Никто не сможет заставить меня перестать заботиться о тебе, Гермиона, — и она видит, что Драко действительно убеждён в том, о чём говорит.              Её взгляд возвращается к исписанным пергаментам — правки, догадки, предположения… Но Гермиона спрашивает себя, насколько это имеет значение в данный момент: с ней, замурованной в закрытом пространстве без связи и сов, и с ними… ведущими свои политические интриги, приправленные её именем?              Где же были все эти люди, так высоко ценящие её вклад в «новую историю магической Британии» и несущие прочий бред, когда она была там, прямиком перед ними?              Получается, что она получила желаемое, только… перестав бороться. Какой глупый и банальный вывод. Тогда почему же не распирает радость? Ведь так или иначе, а Гермиона своего добилась. Только на языке горчит от осознания, что ею гадко воспользовались — её труд, годами не имевший значения ни для кого из них… вдруг так удачно подвернулся, чтобы укрепить позиции министерства и пропаганды, вытащив из встревоженных людей всё больше денег на милитаризацию…              Пергаментные листы неприятно оттягивают руку, и, не дав себе времени на раздумья, Гермиона поднимается с места, огибает диван и оказывается вплотную к Малфою и камину. Бумага заходится едва слышным потрескиванием, когда языки пламени с жадностью облизывают все идеи, так долго занимавшие мысли Гермионы.              Она видит в этом жесте символичное прощание. Если никто из членов Визенгамота не удосужился подумать о ней за всё отведённое время — что ж, она не намерена впредь думать и о них.              В комнате действительно становится чуточку теплее.       

***

Позже, ворочаясь без сна, Гермиона, как и всегда, попытается найти двойное дно в словах Драко. Некую манипуляцию, которой он заговорил бы ей зубы, а она бы и не поняла. Память дважды прокручивает их короткий разговор во всех деталях, но так ничего и не находит.              «Но я ни разу не называл твою идею глупой или бездарной».              Похоже, Малфой действительно имел в виду то, что сказал.

***

      — Пойдём, — однажды произносит она, закончив внимательно разглядывать его фигуру.              — И куда же? — Его растерянность практически забавна и сладка на вкус.              Гермиона напоследок бегло окидывает его взглядом, задержавшись на отросшей чёлке, прежде чем как можно беззаботнее ответить:              — Постригу тебя, пока ты окончательно не превратился в снежного человека.       

***

      Понемногу они возвращаются к своему будничному стилю взаимодействия. С одним лишь исключением — пару раз, когда Драко перед сном намеревался изменить привычную траекторию движения ладони, скользя ею между ног, Гермиона его останавливала. Это было глупо и по-детски, ведь она ограничивала не только его, но их обоих. Не то чтобы Гермиона по-настоящему злилась — уже нет, более того, ей самой нравилось чувствовать его в себе и на себе…              Однако сейчас эта возможность сказать «нет», пусть и вопреки желаниям собственного тела, ощущается как дополнительный рычаг, способ оказать на него воздействие, заставить Драко испытать хотя бы каплю дискомфорта, который он причинял ей самой.              Гермиона не хочет отказывать себе в этой небольшой игре.       

***

      В один из дней на Гермиону накатывает небывалая грусть. Она говорит Драко, что ей хочется картошки фри, и всё понимает по его реакции.              — Прости, что? — Кухонный нож, нарезающий морковь на мелкую соломку, замирает в его руках.              И тогда Гермиона почти плачет от того, что её здесь нет — конечно нет, ведь Драко не позаботился ни об одном виде маггловской еды.              Сам Малфой, кажется, полностью дезориентирован её поведением. Он видит, какое расстройство повлёк его необдуманный вопрос, а потому начинает суетиться в попытках разрешить ситуацию:              — Пожалуйста, скажи мне, что это. Я почти уверен, что могу приготовить, я не хочу, чтобы ты грустила, чего ты хочешь? — Драко в одночасье забывает о готовящемся обеде, оказываясь перед ней на коленях. Он сжимает её ладони в вопрошающем и одновременно поддерживающем жесте, со всей открытостью заглядывая в мутные от слёз глаза.              Сорок минут спустя довольная Гермиона макает свежепожаренные в обильном количестве масла картофельные палочки в клюквенный соус.       

***

      Гермиона начинает вновь спать обнажённой, всё так же запрещая Малфою прикасаться к ней.       

***

      Гранат в гостиной плодоносит.              Светло-зелёный шарик с забавной кисточкой набухает и увеличивается в размерах, и в какой-то момент наблюдение за этим процессом становится для Гермионы своего рода увлечением — одним из немногих, что ей доступны.              Иногда она, полулёжа на диване, записывает что-нибудь: мысли или глупые бессмысленные стишки из прошлого, периодически бросая взгляд на созревающий «китайский фонарик».       Магия под кожей одобрительно гудит.       

***

      Выбор её привычных нарядов тоже претерпел изменения — теперь Гермиона одевается в утончённые лёгкие модели платьев из приятной ткани. Иногда «забывая» расправить подъюбник или надеть нижнее бельё, как и сейчас, она дефилирует мимо Драко к кухне, с удовлетворением отмечая, как его взгляд на бессовестные секунд десять приклеивается к треугольнику между её ног, прикрытым полупрозрачной тканью.       

***

      В одну из ночей его пальцы мягко перебегают с талии на бок, медленно и лениво вырисовывая восьмёрки. Однако такое невинное, лишённое сексуальной подоплёки действие всё равно посылает табун мурашек по позвоночнику.              — Ты до сих пор сердишься на меня? — глухо выдыхает он ей куда-то в затылок, и от его горячего шёпота нестерпимо хочется свести бёдра.              — За что, по-твоему, я сержусь, Драко?              Вскользь мягко пересчитав рёбра, он поднимается к нежному участку кожи между началом груди и подмышкой.              — Я не уверен, — наконец, подумав, отвечает Драко. Гермиона кожей чувствует, как он обдумывает каждую последующую фразу — боится спугнуть, при этом умело отвлекая невинностью своих прикосновений… и, справедливости ради, у него это получается.              — За то, что показал тебе закрытую комнату. За то, что дал прочитать газеты. За то, что заговорил о твоей семье. — С каждым предложением подушечки пальцев магическим образом оказываются в опасной близости к ореолам сосков, огибают их, спускаясь ниже и кружа возле пупка.              Мышцы живота мгновенно напрягаются в ответ на это действие, и воздух в комнате поразительным образом накаляется.              — Правильно, — шепчет Гермиона, теряя концентрацию и подаваясь назад, где его горячий приветливый язык тут же начинает выписывать невообразимые узоры по шее.              Она вспоминается, только когда Драко глухо стонет, проникая в неё одним пальцем. Снова чувствовать его внутри… приятно, но его удовлетворённый стон напоминает ей о первостепенной задаче и о том, почему вообще они всё это затеяли.              Гермиона мягко перекатывается на спину, встречая затуманенный похотью взгляд. Подбиваемая смелостью, она неспешно сдвигает край одеяла в сторону, полностью оголяясь. И прежде, чем Драко успевает сделать хоть что-нибудь, демонстративно скользит пальцем во влагалище, смотря прямо в его растерянное лицо и искусственно усиливая звуковое сопровождение.              О, это приносит ей наслаждение — вид Драко, так сильно напоминающего раздосадованного ребёнка, которого только что лишили всех подарков на Рождество.              Лёжа прямо перед ним, Гермиона изгибается, рвано выдыхает, подкатывает глаза, пока собственные пальцы отбойным молотком ходят туда-сюда, приближая к заветному оргазму. Она замечает, как судорожно двигается его предплечье под одеялом — словно он совершает нечто запретное, подглядывает, как мелкий воришка. Глаза Драко всё так же намертво прикованы к участку между её бёдер — интересно, осознаёт ли он вообще, что трогает себя в этот момент?              Его взгляд — тяжёлый, разгорячённый, из-под полуприкрытых век, не упускает ни одной детали. Даже в холодном лунном свете румянец на его скулах и шее проступает ярко, добавляя внешнему виду нахальной обаятельности.              Кровь стучит в висках, предвещая подступающую разрядку, а голову наполняют яркие фантазии, в которых фигурирует одна общая деталь: горячая, скользящая, ритмично пульсирующая внутри.              Гермиона кончает, и всё тело вытягивается по невидимой струне, пока остаточные спазмы прошибают мышцы.              — Спокойной ночи, Драко, — с леностью и плавностью, обычно не присущими ей, Гермиона оставляет завершающий поцелуй в уголке его губ, игнорируя растерянное выражение лица, и, накрывшись одеялом, отворачивается, с чувством глубокого удовлетворения забываясь сном.       

***

      Однажды утром Гермиона почему-то решает, что сварить кофе — хорошая идея. Наверное, внутри играет незрелое желание что-то доказать, ощутить отголоски себя и прежних повадок.              Кухня наполняется ароматами свежемолотых зёрен, и не успев наполнить до краёв турку, Гермиона сгибается пополам в приступе неконтролируемой тошноты. Наверное, это к лучшему, что она ещё не успела ничего съесть сегодня, — скорее всего, весь завтрак оказался бы на полу. Сейчас же она отделалась лишь неприятным ощущением на языке от накатившего рвотного спазма.              Гермиона резким движением выливает кофе из турки в раковину и направляется в ванную, чтобы принять душ и привести себя в порядок.              Когда-то и старым привычкам приходится умереть.       

***

      Занимательно, как праздность и отсутствие мотивации могут избаловать человека. В это утро, как и в многочисленные другие до, тело Гермионы скрывает лишь белоснежная простынь, завёрнутая на манер полотенца у груди.              В самом деле, какой смысл в одежде, если кроме Драко её никто не видит? Сам же он на террасе, выплёскивает накопившуюся за последние дни энергию. Солнце только занимается, а это значит, что Малфою, должно быть, довольно зябко.              Если он вообще способен чувствовать холод, в чём Гермиона сильно сомневается.              И вот он отвлекается от отжиманий, выпрямляется и направляет внимательный взгляд прямиком на неё. Ничего, к чему бы она не привыкла, но даже через защитное стекло Гермиона улавливает это — его послание, щекоткой бегущее по позвонкам и скрывающееся у основания шеи. Словно кто-то откупорил бутылку шампанского под кожей, породив желание провести рукой; успокоить, укрыть от посторонних глаз.              Этот зуд напоминает Гермионе кое о чём: как горело между лопатками во время обучения в Хогвартсе, словно кто-то прожигал её взглядом, но стоило обернуться — все однокурсники оказывались заняты своими делами.              Однако как же она могла не замечать? Это было всегда, просто раньше она не видела, да и могла ли она на это повлиять? Нечто, связывающее их, существовало уже тогда — пусть и недоступное для анализа, сейчас оно незаметно подкралось к поверхности, чтобы…              Как в замедленной съёмке, голова поворачивается в сторону дерева у стены. Яркий рубиновый шарик, одиноко покоящийся прямо посередине богатого лиственного ковра, отливает оранжевым в лучах восходящего солнца.              Гермиона снова слышит её.              Мелодию, похожую на песнопение или шёпот множества голосов, но раньше ей никогда не удавалось разобрать, что именно они говорят. Сейчас же магия сгущается, уплотняется и рассыпается на одно-единственное слово, проникающее в самое сердце:              Да.              И Гермиона знает, она чувствует, что на правильном пути. Её секундное глупое желание перерастает в нечто большее — миновав только что вошедшего Драко, она медленно огибает диван.              Быть может, сейчас она совершает нечто глупое — как Кэрроловская Алиса, тянущая руки к блестящей этикетке «Выпей меня». Но пальцы отделяют созревший плод от плодоножки, и Гермиона, обернувшись, встречает смятение в глазах Драко.              Однако ей не нужны слова, чтобы он её понял, и тогда Малфой немного скованно опускается на диван. Заинтригованный дальнейшим развитием событий.              Гермиона подходит ближе, разделяя фрукт на четвертинки, и он легко поддаётся, будто бы давно ждал своего часа. Она откладывает остальные за ненужностью, надавливая пальцами на неровные ряды бордовых зёрен.              Сейчас, глядя на Драко сверху вниз, замершего на уровне её живота и внимательно следящего за каждым её движением, Гермиона ощущает себя Прародительницей — Евой, обладающей тайным знанием, заключённым в первородную силу.              Направляющим, почти снисходительным движением она убирает его чёлку назад, обводя линию шрама у виска, и нежно проводит по ямочке на подбородке, прежде чем вернуться к плоду в руке. Усилив давление, она извлекает пару зёрен и зажимает их между пальцами.              Ведёт руку к его рту. И замирает.              Необъяснимое удовольствие наполняет низ живота, стоит Гермионе заметить, с каким трепетным восхищением и осторожностью Драко вглядывается в её лицо. Он смотрит на неё так, словно она само совершенство, и, кажется, забывает, как дышать.              Ровно до того момента, как подушечки её пальцев медленно, но настойчиво касаются его губ.              Приглашение.              Его губы размыкаются, и, стоит ей скользнуть чуть глубже, пальцы встречаются с жаром языка, с нежностью хватающего зёрна.              Однако Гермионе этого недостаточно.              Она ведёт пальцем глубже, проходя по спинке языка и наблюдая, как вытягивается лицо Драко. Его взгляд подёрнут пепельной дымкой, передавая благоговейный трепет, смешанный с толикой удивления и… неверия. Словно он не мог полностью проникнуться осознанием, что это по-настоящему происходит.              — Скучал по моим прикосновениям? — горячо шепчет она, продолжая исследовать влажность его рта. Драко сглатывает в знак согласия, в результате чего его язык на мгновение плотно прижимается к фалангам пальцев.              Гермиона ведёт рукой назад, и намокшую кожу, лишённую жара его рта, неприятно холодит. Напоследок пройдясь по его губам, она, склонившись ближе, выдыхает:              — Что ж, я тоже.              После чего прижимается к нему в тягучем, медленном поцелуе. Драко что-то бормочет ей в губы, но она не может разобрать — да и не хочет, потому что ощущения, переживаемые ею сейчас, напоминают самый чувственный опыт из всего, с чем ей приходилось сталкиваться.              Словно бы только в этот момент Гермиона полностью чувствует ту самую силу — силу женщины над мужчиной, силу мудрости, которую им никогда не удастся постичь.              Его спортивные штаны — мягкие, а подтянутый живот всё ещё прохладный, когда она опускается на него, обнимая коленями бёдра. Гермиона чувствует солоноватый привкус пота на губах, и сейчас от Драко пахнет мужчиной — мужчиной, принадлежащим ей, из плоти и крови. Улыбнувшись этой мысли, она отстраняется. Ещё ни разу она не видела в его взгляде столько нежности, будто он пластилин и в её руках примет любую форму, какую она пожелает.              — Чем же я заслужил тебя… — хрипло, с улыбкой говорит Драко, обхватив ладонями её бёдра и притягивая их ближе.              — Ты и не заслужил, — с жаром отвечает Гермиона, сдвигая ткань простыни в сторону. — Но всё равно получил.              Вена на его шее усиленно пульсирует, и Гермиона не может отказать себе в удовольствии мазнуть по ней языком. Она прижимается, посасывая нежный участок кожи, ощущая, как подёргиваются бёдра Малфоя в ответ на это действие.              Гермиона опускается на него, уже готовая принять всю длину, и его глаза прикрываются от наслаждения. Она двигается на нём в ритме, подвластном ей одной, и Драко ей позволяет. Она наблюдает, как его лицо меняется от накатившего удовольствия; как судорожно сжимаются пальцы на её ягодицах и как дёргается кадык, стоит ей немного сдвинуться и изменить угол проникновения.              Рассвет играет на его ресницах солнечными бликами, выбеляя их и заставляя глаза налиться ртутью. Гермиона чувствует, как затвердевшие соски трутся о ткань простыни. Ускоряясь, она вновь вовлекает его в поцелуй — гораздо менее целомудренный и более чувственный. Порочно ласкает языком, впиваясь ногтями в плечи, пока его зацелованные губы не наливаются кровью, делая его образ непристойно соблазнительным.              Сейчас Гермиона чувствует себя с ним одним целым — единым организмом с переплетёнными конечностями, соединённым через самую сердцевину. Ей интересно, чувствует ли Драко то же самое, — она почти уверена, что да.              Гермиона кончает, ни на секунду не прерывая зрительного контакта, словно боясь пропустить нечто важное, и у Драко не занимает много времени, чтобы последовать за ней.              Прижавшись разгорячённым лбом к его шее, она чувствует смазанный поцелуй где-то в районе виска, прежде чем ладони Малфоя заботливо начинают движение по всей поверхности спины, бездумно выписывая витиеватые восьмёрки.              Так они и замирают — разделяя мгновение лёгкого и беззаботного единения, и никаких слов не хватило бы, чтобы передать это чувство.              Однако слово находится.              — Я хочу в туалет. — Почти извиняясь, Гермиона сползает с его колен и направляется в ванную. Чёрт возьми, такое чувство, что у её мочевого пузыря закончился пробный период или что-то в этом духе, потому что она не пьёт столько жидкости, в конце-то концов.              Закончив, она возвращается к Драко, всё ещё блаженно развалившемуся на диване — с приспущенными брюками — и прикрывшему глаза.              — Могу я позже принять душ? — приоткрыв один глаз, лукаво произносит он.              — Теперь тебе нужно моё разрешение? — Гермиона приподнимает бровь в ответ, карикатурно уперев руки в бока.              — Нет, но… — начинает Драко, поднимаясь и поправляя брюки, — я и представить не мог, что тебе, оказывается, так нравится командовать.              — Ты и вообразить не можешь, каких сюрпризов я полна, — сглотнув, шепчет Гермиона, когда он оказывается ближе.              — И правда. — Драко заправляет ей за ухо выбившуюся прядь, задерживаясь пальцами на участке под подбородком. — Но я с предвкушением готовлюсь это узнать.              Гермиона на мгновение задерживается взглядом на расслабленном, лишённом эмоций лице. Порозовевшие скулы Драко почти вернулись к привычному недоступно-холодному оттенку, но в такие моменты как сейчас он больше всего приближается к точке, в которой способен по-настоящему очаровать её.              Он оставляет нежный поцелуй на её макушке, прежде чем скрыться за дверью в ванную комнату. Гермиона же поправляет всё время норовящую соскользнуть простыню, ощущая себя то ли средневековым жителем, то ли гречанкой в тоге; поэтому, сдавшись, она возвращается в спальню и раскрывает дверь гардеробной.              Драко освободил для неё достаточно места, чтобы поместилось всё самое нужное, но недостаточно, чтобы вместить всё желаемое. Потому укомплектованные ряды вешалок вплотную прилегают к аккуратным стопкам книг и каким-то вещам Малфоя, в спешке составленным на пол.              — Чёрт. — Базовое домашнее платье тянет за собой ещё четыре вешалки, из-за чего те, противно лязгнув, сбрасывают на пол разноцветную ткань. Пригнувшись, Гермиона принимается распутывать бисерные переплетения, непонятно как успевшие запутаться, и замечает, как крышка одной из близ стоящих коробок съехала в сторону.              Взгляд сам выцепляет почтовые конверты, а потому, поборов нерешительность, Гермиона решается рассмотреть содержимое поближе.              В конце концов, Драко сам говорил: «Всё моё — твоё», — и всё в таком духе, она ведь не собирается читать содержимое, просто посмотрит…              Некоторые конверты, повидавшие своё, были отправлены ещё в Хогвартс шестнадцатилетнему Драко; другие же, поновее, подписаны Блейзом Забини или Теодором Ноттом. Гермиона сомневается, что у Драко были настоящие друзья, может, это и есть его информаторы в Лондоне?              До того, как он перевёз её сюда и оборвал связи с внешним миром, конечно же.              Гермиона находит несколько колдографий, не запечатанных в конверты, с них зациклено смотрит маленький белокурый мальчик, пряча застенчивую улыбку. Губы сами расплываются в мягкой улыбке, стоит мальчишке в подтяжках и начищенных туфлях робко повернуться в кадр.              Рука наощупь скользит в коробку за новой порцией следов его истории, и тут Гермиона покрывается мурашками.              Пальцы скользят по отполированной поверхности продолговатой деревяшки, и, резко дёрнувшись, Гермиона заглядывает внутрь — прямо на неё со дна коробки смотрит чёрная гладкая волшебная палочка.