Петля / The Loop

Ты принадлежишь мне, я сделал тебя своей, и ни в одной сказке нет женщины, за которую сражались бы дольше и отчаяннее, чем я сражался за тебя с самим собой. Франц Кафка

      Чёрная. Гладкая. Его палочка.              Дюймов десять, не больше.              Внезапно все ощущения усиливаются — прохладный пол теперь обжигает холодом колени, ткань простыни липнет к телу и становится слишком грубой, а остатки спермы, ещё не до конца застывшие на бедре, неприятно стягивают кожу.              Гермиона вспоминает, как дышать, только когда лёгкие начинают гореть от недостатка кислорода. Сперва она отпрянула, словно от проклятья, сейчас же, подавив дрожь, рука сама обхватила основание палочки — да так сильно, что костяшки пальцев побелели.              Как будто та может исчезнуть или… отобраться хозяином.              На плечи мгновенно опускается доселе неизвестный груз, да такой тяжести, что Гермиона не может разогнуться, как бы ни пыталась. Бегло окинув взглядом запертую в спальню дверь, она решает не терять времени.       

***

      В момент, когда Драко входит в комнату, в одном полотенце и разгорячённый после душа, она уже поджидает его. Её глаза цепко приклеены к фигуре, замершей в двери, но взгляд закрыт, как и в первые дни нахождения здесь. Драко напрягает челюсть, моментально теряя беззаботный расслабленный вид.              — И что ты собираешься сделать? — спрашивает Малфой с напускным спокойствием.              Ей приходится приложить все силы, чтобы протолкнуть по глотке следующие слова:              — Я ухожу, Драко. Веселье закончилось.              Она держит его на прицеле собственной палочки, затянутая в шерстяной свитер и свободные брюки. Горловина неприятно колет шею.              — Руки за голову.              Её голос бесцветный, пожухлый, как почерневшая листва на обочине в середине ноября. Глаза Драко вспыхивают удивлением, кроме этого он никак не выражает эмоций.              Слишком спокойно и собранно он подносит ладони к затылку, не отрывая взгляд от палочки в её руках.              — На колени.              — Позволь мне для начала одеться, — начинает он, но Гермиона только вскидывает палочку и шипит:              — Я сказала — на колени. Сейчас же.              Мешкая, он повинуется. Видимо, что-то в её голосе даёт понять, что она не шутит. Малфой медленно опускается, отчего край его полотенца съезжает вбок, утягивая за собой всю отяжелевшую от влаги ткань и оставляя Драко полностью обнажённым. Свежевыбритое лицо, светлые участки волос у подмышек и паха, исполосованная шрамами грудь.              В какой-то степени это кажется символичным — он, нагой, перед ней, и Гермиона, закрытая от него плотной тканью и длинными рукавами. Так было проще… дистанцироваться.              — Куда собралась? — тихо, но напряжённо произносит Драко, не меняя своего положения. Он следит за ней, как охотник, оценивающий риски.              — Ты должен был понимать, что однажды… всё закончится, — на последних словах рука вздрагивает, но Гермионе быстро удаётся вернуть себе самообладание. Она держится от него на внушительном расстоянии, ведь, несмотря на преимущество, ей не стоит недооценивать его физическую силу. И быстроту. — Твои попытки подчинить меня себе никогда не возымели бы должного эффекта.              Драко ведёт головой из стороны в сторону, словно не соглашаясь с услышанным.              — Это я, — в его голосе сочетаются зарождающиеся отчаяние и неверие, — я — тот, кто подчиняется любому твоему слову. Разве ты этого ещё не поняла?       Выносить его открытый, наполненный болью взгляд становится сложнее, чем ей представлялось. Гермиона отмечает ещё кое-что: смирение, — и понимает, что он давно примирился с подобной участью.              — Тогда тебе нужно отпустить меня, Драко.              — Я не могу. — Его голос полнится печалью. — Мне нужно защитить тебя.              — У тебя уже была возможность сделать это, когда я нуждалась в этом больше всего. Ты её упустил.              Гермиона приподнимает подбородок, пальцем касаясь чистого участка на шее, где раньше красовался уродливый шрам от клинка.              — И ты можешь всю жизнь ненавидеть меня за это, — Драко сводит брови, словно напоминание причиняет ему физическую боль. — Я и сам ненавижу себя. Но именно поэтому я не могу подвергнуть тебя ещё большей опасности.              В горле пересыхает, а подмышки быстро потеют под шерстью свитера.              — Знаешь, что делают магглы со старыми шрамами, на которые не хотят смотреть? — сглотнув, шепчет Гермиона, продолжая удерживать палец на шее и внимательно наблюдая за его напряженным лицом.              — Они делают тату. Украшают свою кожу чернильными рисунками, чтобы скрыть ранящие воспоминания прошлого.              Малфой внимательно гипнотизирует точку, на которую указывает её палец, — участок девственно чистой кожи.              — Вот, что ты делаешь, если хочешь двигаться дальше. Смиряешься и отпускаешь старые воспоминания, перекрывая их новыми. И мне жаль… — она вновь сглатывает, чувствуя пальцем ход гортани и запрещая голосу срываться, — Мне жаль, что ты не смог.              Его брови сведены к переносице, а лицо отражает непонятную эмоцию — смесь отчаяния и чего-то ещё, когда Малфой, в конце концов, обречённо отвечает:              — Мне тоже.              — Я так злилась на тебя… раньше. — Удивительно, как для девушки, так отчаянно жаждущей выбраться отсюда, она тянет время, давая себе напоследок выговориться. — Я думала, как он может просто стоять там и ничего не делать. Неужели он не видит, как мне больно… Но потом с моим колдотерапевтом мы пришли к выводу, что эта злость забирает у меня слишком много сил. Я не была согласна двигаться дальше, пока не отпустила хотя бы часть, и ты стал той самой частью, Драко.              Его жестокие, но прекрасные глаза вновь вперились в неё — блестящие от подступающих слёз. Неужели он тоже начал осознавать, что, возможно, это их последний разговор? За последние дни жизнь её выворачивалась, как старый костюм, полнилась печалью и тоской, забыть о которых оказалось легче, чем ей думалось… И сегодня это, наконец, закончится. Тогда почему же внутри так пусто и горько?              — Прошу тебя… — Он не договаривает, но под конец его голос срывается. Вид его — поверженного, ломающегося, — не приносит удовлетворения, напротив, нечто внутри распадается и с тихим звуком падает вниз вместе с ним. — Это… больно.              Несмотря на то, что часть её хочет обнять его и утешить, другая, более мстительная, подаёт голос:              — Думаешь, мне не было больно, когда ты отрезал меня от привычной жизни и увёз на другой край земли? — Палочка в руках начинает ходить от поднимающегося волнами гнева.              Плечи Драко вздрагивают, и это отзывается дрожью в ней самой — глубоко внутри, за дребезжащим стеклом.              — Ты можешь пытаться обмануть меня сколько угодно, но признайся: здесь и сейчас тебе нравится, что я зависима. Не оправдывай своё нездоровое желание какой-то мнимой опасностью моей жизни. Ты планировал всё это задолго до того, как я впервые приступила к работе над своим законом.              — Да, — сглатывает он подступившие слёзы. — И я никогда не отрицал, что имел личные интересы. Я трусливый эгоист, но неужели ты совсем не видишь никакой логики в моём стремлении уберечь тебя? Разве всё это для тебя — просто нездоровое желание, ничем не подкреплённое?              Он взывает к ней, как раненое животное. Гермиона не может остановить взгляд на чём-то одном, всё перебегая с места на место, бессознательно пытаясь впитать, запомнить его, удержать в памяти подольше.              — Ты бы никогда меня не выбрала, — вновь неожиданно для неё подаёт голос Малфой, и боль и смирение в его интонации норовят выйти из берегов и утопить её в чувстве вины. — Нищего. Жалкого. Бракованного.              — Но я могла бы. — На этот раз открываются уже её собственные раны. Это признание стекольной крошкой вырывается изо рта, одновременно раня и даря освобождение. — Если бы ты сделал всё так, как обычные люди. Если бы подошёл ко мне и заговорил, пригласил на свидание…. Это… — Его фигура, стоящая на коленях посреди комнаты, превращается в размытое бежевое пятно от подступающих слёз. — Это было бы проще, чем кажется… увлечься тобой. Влюбиться в тебя.              Она подносит свободную руку к лицу, жёстким движением рукава смахивая слёзы.              — У этой истории не могло быть хорошего конца…              — Я люблю тебя. И любил, сколько себя помню.              Признание с лёгкостью выскальзывает из его рта, но снарядом бьёт наотмашь — Гермиона никогда бы не предположила, что эти слова могут подействовать на неё так сильно.              — И ты не оставил мне ни единой возможности полюбить тебя в ответ. — Её грудь дрожит от плохо сдерживаемых рыданий, а последнее слово утопает во всхлипе. — Но тебе нравилась не я, а образ, выстроенный в твоей голове, не так ли? Я бы никогда не соответствовала твоим идеальным представлениям… В конце концов ты бы разочаровался, и всё было бы кончено. Так что проще сейчас.              На самом деле не проще.              — Ты так долго пытался найти человека, который тебя полюбит… Но что, если этот человек — ты сам, Драко?              Его лицо искажается в гримасе, словно кто-то ударил по глиняной маске, пустив трещины и сделав её непригодной для носки. Моргнув, он отводит взгляд вверх, и его веки дрожат. Резко выдохнув и сразу же рвано втянув воздух сквозь сжатые зубы, Драко снова возвращает взгляд на Гермиону:              — Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Солёная дорожка скатывается по щеке, и Драко практически скулит, обращаясь к ней. — Мне нужна ты, только ты, всегда была, и я не был достойным мужчиной для тебя… но я не хочу сдаваться без борьбы.              В покрасневших глазах Гермиона видит отражение себя — видит отголоски той боли, что испытывает сама. Всего на секунду ей хочется поддаться, согласиться, лишь бы хоть немного облегчить сдавившее грудную клетку глупое чувство.              — А я не хочу сдаваться без борьбы тебе.              Это прощание. Без сомнения, они оба это понимают. Все карты вскрыты, все нервы обнажены до предела.              И Гермионе нужно быть сильной, чтобы довести дело до конца.              — Я — последний в этом мире, с кем тебе стоит бороться, Гермиона. Я всегда буду на твоей стороне.              Она давит иррациональное желание подойти ближе и поцеловать его на прощание.              — Раз так, — её трясёт, — то ты позволишь мне сделать то, что я собираюсь.              Палочка в дрожащей руке приходит в действие одновременно с тем, как Гермиона произносит:              — Петрификус Тоталус.       

***

      — Петрификус Тоталус.              Драко замирает. Вот только в сам момент произнесения заклинания Гермиона понимает, что что-то не так.              Она не почувствовала магии.              Словно в замедленной съёмке Драко поднимается с колен, оказываясь выше на добрых полголовы. Он неспешно отнимает руки от затылка и смахивающим движением проводит по влажной щеке.              И молчит.              Кажется, что её сердце вот-вот разорвётся. Его серые штормовые глаза вновь вперились в Гермиону в ожидании.              — Мерлин! — Крик отчаяния вырывается из неё, когда отполированное древко в бессилии отлетает в стену. — Чёрт… Чёрт! — С губ слетает дрожащий шёпот, Гермионе, почти захлёбываясь, опускается на пол. — Ну почему… — Ладони ещё крепче сжимают рот, что всё никак не унимается: ей хочется кричать. Громко, долго, душераздирающе, чтобы наконец избавиться от всех эмоций, пожирающих изнутри.              Гермиону мутит.              Ей хочется забраться внутрь того самого магического бельепровода, чтобы вылезти сразу чистой и выглаженной, разобранной до основания и приведённой в порядок. Потому что сейчас она ощущает себя старым застиранным свитером, завалившимся за комод и пролежавшим там с десяток лет, пока хозяин не додумался устроить перестановку.              — Ты разыграл меня?              Драко, терпеливо возвышающийся над ней неподвижной статуей, вздрагивает.              — Конечно, нет. — Его голос такой подавленный, что хочется встряхнуть или как следует приложить Малфоя о стену: хотя бы один из них должен быть в порядке. — Это было бы очень жестоко.              — Почему… почему не сказал мне?.. — Она хнычет, задыхаясь и вглядываясь в его лицо. Он не может уничтожить её ещё сильнее.              — Я думал, ты знала. — Драко подбирается, сомкнув челюсть и смотря на точку в стене позади неё. В его голосе отчётливо читается уязвимость. — Ты же буквально была в моей голове.              — И как давно…              — С момента, как меня выпустили из Азкабана.              — И ты не предупредил меня… наслаждался шоу?              Драко дёргается, как от удара. Даже в таком состоянии Гермиона понимает, что переборщила.              — Я сделал всё, как ты хотела. — Его лицо искажается, когда он рывком поднимает её на ноги. — В чём ты снова меня обвиняешь?              В этот момент Гермиона не выдерживает и бросается на него, цепляясь руками, прижимаясь к такому знакомому и тёплому телу.              — Я не могу избавиться от тебя. Не могу избавиться от себя. Что мне делать, Драко?              Она не замечает, как оказывается в кольце тёплых рук, но концентрируется на восьмёрках, медленно выписываемых им на её спине. Он делает несколько рваных глубоких вдохов, прежде чем приводит дыхание в норму. Драко требуется гораздо меньше времени, чтобы прийти в себя.              — Ничего, — помедлив, шепчет он ей в волосы успокаивающе ровным голосом. Неосознанно Гермиона резонирует с ним — с его спокойствием, интонацией, ведь она так расстроена, а он уже здесь, для неё: отбросивший собственные чувства в сторону и готовый прийти на помощь после истерики, что она ему закатила. — Тебе ничего не нужно делать, милая. Я всё сделаю, я. Ну что, скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал?              — Ты не станешь делать того, о чём я попрошу, — мычит Гермиона осипшим от слёз голосом куда-то в грудь.              — Тогда, — всё тем же успокаивающим голосом продолжает Малфой, нежно обхватив её лицо и стирая большими пальцами дорожки слёз, — тогда просто попроси то, что я сделаю.              Дыхание постепенно приходит в норму, и Гермиона, сглотнув, шепчет севшим голосом:              — Поцелуй меня.              Нежное прикосновение тёплых губ ко лбу заставляет оставшиеся слёзы вырваться наружу. Этот жест — невообразимо милый, но это не то, что ей нужно прямо сейчас…              — Не так. — Она вновь пытается успокоиться. — Поцелуй меня по-настоящему.              Тогда Драко вновь подчиняется — в который раз за сегодня, и Гермиона чувствует на его губах привкус собственных слёз, вкладывая в ответный поцелуй желание забыться в нём.              Раствориться.              С неё достаточно.              Пусть он поглотит её, проникнет прямиком под кожу — она ему позволит; пусть залезет внутрь и вывернет наизнанку — потому что тогда, возможно, распотрошив её, он поможет избавиться от ноющего чувства глубоко внутри.              Однако Драко, конечно же, так не делает.              Вместо этого он подхватывает её на руки, задавая поцелую более медленный и спокойный темп, и переносит их обоих на кровать. Он опускается рядом, плотно прижимая её к телу, но не реагирует на любые попытки сделать происходящее более грубым.              Драко нежно покрывает поцелуями её кожу, избавляя от одежды и демонстрируя абсолютную нежность и заботу, и Гермиона не в состоянии связно мыслить сама, а потому Драко продолжает удерживать бразды правления, и, стоит ей развести ноги шире, как он неспешно подготавливает её, прежде чем плавно заняться с ней любовью.              Да, именно это слово лучше всего описывает то, чем они занимаются.              Когда она заканчивает, Драко мягко отстраняется, накрывая их обоих одеялом и крепко прижимая её к себе. Несмотря на то, что сейчас середина дня, Гермиона моментально проваливается в сон и просыпается только посреди ночи.       

***

      В комнате нет часов, но по ощущениям уже далеко за полночь. Повернувшись, она встречает задумчивый взгляд Драко.              — Почему ты не спишь?              — Не хочется, — помедлив, хрипло отвечает Малфой, внимательно наблюдая за ней в мягком свете луны.              Сейчас произошедшее кажется Гермионе далёким сном, приключившимся не с ней — как она напала на него с палочкой, как он решил ей подыграть, как поцеловал и успокоил. В этот момент последние обломки внутри неё крошатся, обнажая всепоглощающую симпатию.              — Почему ты позволил мне? — она звучит почти жалостливо.              Драко, взяв паузу, отводит взгляд в сторону, но затем смотрит прямиком ей в глаза — с решимостью и смирением.              — Ты знаешь почему.              Как будто она могла хотя бы на миг забыть — нет, его признание отпечаталось где-то на подкорке и сейчас проигрывалось, как заевшая пластинка.              Я люблю тебя. И любил, сколько себя помню.              Конечно, Драко Малфой никогда не был героем. Однако… он не был и злодеем, каким его привыкли рисовать все окружающие. Гермиона видела перед собой сломанного жизнью мужчину, чьи поступки не были в большинстве своем наполнены злобой и гнилью, однако, как бы он ни старался, Драко всё больше и больше увязал в пучине ненависти и презрения.              Прежде всего, ненависти к самому себе.              Гермиона смотрит на него и видит отголоски маленького мальчика внутри, так жаждущего быть любимым и слепо убеждённого, что этого никогда не произойдёт — только не с ним; видит, несмотря на броню, которой тот оброс за столько лет.              Наверное, быть Драко Малфоем — довольно удручающая ноша. Он не получил второго шанса после войны, даже не получил попытки этот второй шанс заслужить. Да и, в общем-то, с самого детства он сталкивался с непринятием, которое позже и сам транслировал в отношении подобных ей — словно заведённая игрушка. Мог ли он поступить иначе, с учётом всего, через что ему пришлось пройти в этой жизни? Драко не видел другого исхода, потому что считал, что выбор уже сделан за него. Он не стал бы пробовать другие, более «нормальные» варианты — не потому, что не хотел, а потому что заранее был убеждён в отказе. Поэтому он сделал выбор сам.              Эта мысль действует отрезвляюще.              — Ты правда не издевался надо мной из-за палочки? — Наверное, ей и так уже известен ответ, но инфантильная потребность внутри неё — уязвимая — требует однозначного подтверждения.              — Я бы никогда не стал издеваться над тобой, — его проникновенные глаза кажутся почти чёрными, — неужели ты до сих пор видишь меня… вот так?              В его голосе всё ещё слышатся отголоски боли, и Гермиона ведёт плечами, придвигаясь ближе и прикасаясь к его лицу.              — Нет, — честно выдыхает она, пальцем бездумно исследуя его напряжённые черты: спинку носа, надбровные дуги, очертания губ. — Больше нет. Но мне нужно было убедиться.              — На секунду я подумал, что это ты решила жестоко пошутить надо мной. — Драко перекатывается на спину, увлекая её за собой. — Ну знаешь… Напомнить мне.              Внезапное откровение заставляет его затихнуть под конец фразы — очевидно, он очень стыдится своего нынешнего положения. Его грудь размеренно опускается и поднимается под её щекой.              — И когда ты понял, что я не шучу?              — Когда ты начала говорить. — Он сглатывает. — Много говорить. Тогда я понял, что по какой-то необъяснимой причине ты считаешь, будто моя палочка до сих пор работает.              Это… ставит на места кусочки пазлов, которые Гермиона иногда находила, но не знала, что с ними делать. Как Драко однажды сказал, что после войны у него появилось много свободного времени, чтобы научиться готовить; как ни разу не колдовал при ней; как остался жить с магглами и прожил у них… сколько-то там лет.              Его просто лишили этой возможности, несмотря на то, что официально он был оправдан.              — Я заставлю их пожалеть, — она произносит это, почти не размыкая губ, однако Драко всё равно слышит. Хмыкнув, он отвечает с преувеличенной беззаботностью, скрывая тем самым горечь:              — Я бы и сам тебя побоялся.              — Драко?              — М?              — Ты скучаешь… по колдовству?              Хорошо, что ей не видно его лица, иначе она не решилась бы задать этот вопрос. Драко хранит тишину, но его мозг слишком громко думает.              — Всегда, — наконец выдыхает он ей куда-то в макушку.              — Я тоже, — признаётся Гермиона, выводя непонятные узоры у него на груди.              Так они лежат — в тишине, и в один момент ей кажется, что Малфой погрузился в сон.              — Драко?              Он издаёт непонятный звук, видимо, призванный дать ей понять, что он услышал.              — А где моя палочка? Может я… могу поколдовать ею?              Эти секунды ожидания тянутся целую вечность, не нарушаемые ни ходом секундной стрелки, ни завыванием ветра за окном. Драко тяжело вздыхает.              — В теории — да. Но тогда местные авроры будут иметь примерное местоположение нашего Укрытия — внутрь они не проникнут, но если что-то да случится, ты получишь долгожданную свободу, а я — поцелуй дементора.              Драко говорит об этом без сожалений или грусти — так, словно констатирует общеизвестный факт, но услышанное всё равно заставляет Гермиону вздрогнуть. Она не думала об этом… в таком ключе. Если они выйдут оба, его наверняка казнят — особенно после информационной травли, спустившей на Драко всех собак. В Британии его считают чуть ли не реинкарнацией Волдеморта. Если же у неё сегодня и правда что-то получилось бы, и она вышла сама… Он бы остался доживать свою жизнь здесь один.              Либо тотальное одиночество, либо Азкабан.              Неудивительно, что Малфой не оставил «запасного варианта» и поставил всё на кон.              — Тогда я не буду, — шепчет она, прикрывая глаза и сильнее прижимаясь щекой к его грудной клетке. Не то чтобы Драко по-настоящему предоставил ей выбор, но ей хотелось дать понять, что такой исход она не готова представить.              Так они и засыпают — в обнимку, истощённые дневными событиями и оголённые друг перед другом во всех смыслах этого слова.