Глава 27. Затемнение
17 июня 2024 г., 20:00
Примечания:
Решила не переводить цитату в начале, так как, на мой взгляд, в оригинале она сохраняет своё очарование. Приятного чтения!
Stories heal. Stories hurt. If we repeat them often enough, they become real. Movie «Scary stories to tell in the dark»
Следующим утром Гермиона замечает багряно-красные полосы на спине Драко, наливающиеся кровью. Не говоря ни слова, она встаёт, поднимается наверх и берёт одно из заживляющих зелий. Драко напрягается всем телом, когда она возвращается в комнату. — Не стоит. Она лишь закатывает глаза, откупоривая флакон и смачивая ватный шарик. — Гермиона… — Он смотрит на неё почти жалостливо, и она знает: Драко позволит, если она настоит, вот только он не хочет. — Пожалуйста, не надо. Тогда она отступает. В конце концов, у каждого свои способы справляться с чувством вины.***
Дни плавно перетекают из одного в другой, и Гермиона даже находит в этом некое очарование. Изобилие секса, вкусной еды и литературы довольно быстро превратили её в гедониста, затмив сиюминутным удовольствием более глубокие потребности. Иногда она берёт в руки перо и что-то записывает: в основном короткие, ничего не значащие размышления. Однажды Драко спрашивает, чем это таким она занимается, но Гермиона решает не отвечать, проронив только, что постигает азы саморефлексии. — Нам бы сюда телевизор, — как-то отмечает она, в очередной раз остановившись взглядом на ветках гранатового дерева. За неимением других развлечений Гермиона частенько рассматривает причудливые переплетения, воображая буквы в тонких узорах: вот здесь ветка криво изгибается, и это, несомненно, «Л». Ей интересно, сможет ли она однажды отыскать весь алфавит, и она не собирается останавливаться на половине пути. Жаль, что часть веток перекрывается тёмной дверной рамой — это вызывает неудобство в её личном фантазийном исследовании. Было бы лучше, расположись ствол где-нибудь на фоне однотонной стены. — Что такое телевизор? — Драко звучит заинтересованно, отвлекаясь от приготовления обеда. — Удивительно, что ты не знаешь, учитывая, сколько лет ты прожил с магглами. — Хмыкнув, Гермиона ни на секунду не отрывается от поиска «Ю», ну или хотя бы «Б». Это пока что наиболее редко встречаемые буквы. — Телевизор. Небольшая коробка для просмотра фильмов и сериалов. — У Патнемов его не было, — пожав плечами, отвечает Драко. Да уж, трудно поверить, что эти люди были заняты чем-то, кроме ежесекундного почитания религиозных традиций или штудирования Библии. Неожиданная мысль искрой вспыхивает в сознании. Помедлив, Гермиона переводит взгляд на расслабленное лицо Малфоя. — Драко, ты сказал, что эти люди умерли. Ты имеешь к этому какое-то отношение? Его взгляд мрачнеет. — Я не убийца. И вот опять: Драко звучит оскорблённо, будто бы защищается. — Расскажи мне, что с ними случилось. Вздохнув, Драко ведёт плечами, откладывая блестящий нож на разделочную доску, прежде чем двинуться к Гермионе и тяжело опуститься на диван. — Они были… странными. — Это я уже поняла. — Гермиона не может отказать себе в смешке. — Патнемы и все их приближённые, или, как они называли друг друга… семья — хотя я абсолютно уверен, что все эти люди чисто физически не могли быть родственниками… Все они были одержимы идеей об апокалипсисе и жизни после смерти. Верили, что новый бог вернётся, чтобы очистить землю от неугодных. Мистер Патнем даже продумывал план убежища на случай Судного дня. В юности он был то ли архитектором, то ли ещё кем. Гермиона старается не перебивать, внимательно впитывая новую информацию. Она переводит взгляд на кухонный островок… и замирает от внезапной догадки. — Вот где ты раздобыл чертежи. Драко молчит, но ей и не нужно словесного подтверждения — обведя взглядом кухню и гостиную, она задумывается, почему раньше это не казалось очевидным. Такого рода минимализм не присущ поместьям чистокровных волшебников — кухня, объединённая с гостиной; слишком по-маггловски выглядящая мебель… Да, вряд ли эта идея принадлежала выходцу из волшебного мира. — Потом у них начались серьёзные проблемы с местными и законом, — через время продолжает Малфой. — Ни Вивьен, ни Теодору не удавалось уладить их деньгами, как это обычно получалось. Я не слишком вдавался в подробности их жизни, так что причин не знаю — знаю только, что в конце концов они нашли решение. То, какой интонацией Драко выделил окончание фразы, не оставляет пространства для фантазии. — Они убили себя? — Вместе со всей своей так называемой семьёй. — Кажется, что Драко ушёл глубоко в себя, уставившись взглядом в одну точку и выводя восьмёрки по обивке дивана. — Только они не просто убили себя. Они их всех сожгли. Гермиона вздрагивает. Драко разворачивается к ней, и на лице проступают неразличимые, но довольно яркие эмоции — похоже, воспоминания об этом до сих пор отдаются болью. — Они назвали это ритуальным вознесением. Я думаю… думаю, они даже репетировали, заставляя людей вставать в сложенные костры и спрашивая, готовы ли те умереть за их славного бога. Поэтому, когда всё случилось… Клянусь, я не видел ничего подобного. Никто из них не находился под Империусом, но все они были чем-то опоены. Мужчины, женщины, молодые, старые… Все они без толики сомнения входили и входили в огонь, превращаясь в живые факелы. Драко сглатывает и зажмуривается. — Это было ужасно. Но, конечно, только не Патнемы. Они были настолько трусливы, что отправили своих последователей на мучительную смерть, а позже, когда удостоверились, что всё… Что всё закончилось, приняли яд. Мерлин. Что вообще может твориться в головах у людей, способных на такое? — Ты сам им его сварил? — Когда Драко вздрагивает, переводя на неё взгляд, Гермиона уточняет: — Яд? Сейчас в его глазах разливается бушующее море — тёмное, бескрайнее, способное поглотить и утянуть на дно. Драко лишь ведёт головой. — Они хотели, чтобы это сделал я, но… И никакие уговоры не помогали… В итоге я дал им укрепляющую настойку. Я не смог бы, если бы моими руками кто-то умер, я не… Я не такой. Его брови сходятся вместе, и Гермиона, не задумываясь, тянется к напрягшейся руке, переплетая пальцы в поддерживающем жесте. Без слов давая понять, что верит ему. — Двумя неделями позже я прочитал в местной газете, что они отравились. Какой-то маггловской штукой для отбеливания… Я, я не слишком в этом разбираюсь. — Конец фразы выходит на порядок тише, будто Драко теряет остатки былой уверенности. Её пальцы мягко поглаживают его собственные. — И ещё — с кем бы я ни пытался поговорить тогда… это не помогало. Можешь ли ты представить себе такое? — Гермиона видит, что ему и правда тяжело говорить, словно это отнимает последние силы. Теперь лицо Драко отражает неподдельную скорбь. Гермионе хочется сказать, что он может не продолжать, если не хочет. — Там была девушка… лет тридцати, молодая, с ребёнком. Сыном. Лет десять, может, двенадцать. Я накричал на неё и велел убираться — вот так они и стали единственными уцелевшими. Я не… Только не дети. Взрослые могут творить со своей жизнью что угодно, но дети…. Не должны страдать из-за глупости их родителей. В этой фразе кроется нечто личное, и Гермиона задумывается, не увидел ли Драко в этом маленьком мальчике себя. В тишине она просто продолжает свои бездумные движения, размышляя об услышанном. Кажется, даже ей кто-то рассказывал о подобном — шумиха поднялась по всему миру. Массовое самоубийство адептов маггловского культа в США, они с Гарри тогда дискутировали о власти и том, к чему она может привести, окажись в руках неправильных людей. Гермиона чувствует, как судорогой сводит его пальцы, прежде чем Малфой, сглотнув, тихо спрашивает: — Как ты думаешь, делает ли это меня плохим человеком? Она понимает, что скрывается в глубине этого вопроса. Подумав, Гермиона мягко отвечает: — Честно говоря, я не знаю. И она действительно имеет это в виду. Она уверена, что это не тот ответ, который его утешит, но, как любит говорить сам Драко, иногда мы делаем жестокие вещи по отношению к тем, кто нам дорог, и пусть правда жестока, Гермиона знает, что он оценит её сильнее лжи.***
Однажды, ведомая скукой, Гермиона решается разобрать вещи и наконец привести содержимое их теперь уже общей гардеробной в порядок. Драко не возражает, расслабленно откинувшись в кресле и наблюдая за ней из-под полуприкрытых век. Она переставляет коробки, и на предложения оказать помощь лишь отнекивается — так появляется чувство, что она хоть чем-то занята, и Гермиона намеревается продлить его подольше, неспешно освобождая вешалки или аккуратно передвигая стопки книг. Она подумывает о том, чтобы перенести их в ту, прошлую комнату, когда заглядывает в очередную из коробок, но замирает. Сперва ей хочется рассмеяться от комичности происходящего и устойчивого чувства дежавю, но мгновение спустя до неё доходит. Гермиона проводит кончиками пальцев по резному дереву — палочки выглядят настолько крохотными, будто сделаны для лилипутов. Ей не надо видеть, чтобы знать: сердцевина сделана из яблочных косточек, именно ими наполняют детские игрушки. У Тедди Люпина была такая, когда ему исполнилось три. Палочка безобидна, её нельзя даже назвать волшебной, скорее, забавой для детей. Её максимум — выпустить сноп разноцветных искр в воздух, откликаясь на крупицу волшебства в ребёнке. — Для чего они? — бездумно спрашивает Гермиона, взглядом обводя десяток разных игрушечных палочек, когда Драко поднимается с кресла. Однако он мешкает с ответом, а потому Гермиона переводит взгляд на него, замершего в дверном проёме. — Для того, чтобы не чувствовать себя одиноким, — выдаёт он лаконичный ответ. Гермиона хмурится, порываясь спросить, как безделушка помогает в одиночестве, но проходится взглядом по испытывающему очевидный дискомфорт Драко и вспоминает о его неработающей палочке. Жёсткая линия челюсти говорит о готовности защититься от её словесных нападок — он ожидает, что она рассмеётся? Внутренности пронзает уколом сочувствия, таким явным, что можно было бы сбить с ног. Гермиона помнит, как впервые взяла палочку в руки в одиннадцать лет, и глаза начинает пощипывать, будто она рыдала весь день без перерыва, хотя на деле ни проронила ни одной слезинки. И если она, не колдующая пару-тройку месяцев, периодически испытывает это тянущее чувство в грудной клетке… Сложно не попытаться поставить себя на место Драко, принудительно лишённого магии уже десяток лет. Она представляет, как он сидит здесь совсем один — в каменном доме, никому не нужный, без магии, пускает снопы искр из игрушки в попытке вновь почувствовать себя прежним человеком. Возможно, не подвергнись он подобным издевательствам, её бы сейчас здесь не было. Гермиона решает никак не развивать эту тему дальше, а потому медленно перекладывает палочки в другую коробку, освобождая больше места. Драко, какое-то время неподвижно стоявший на одном и том же месте, отмирает и покидает комнату.***
Гермиона не может не заметить, каким задумчивым Драко становится в последнее время. Всё чаще взгляд его расфокусирован, а лицо меланхолически озадачено. Словно он и вовсе забывает, что находится с ней в одной комнате, постоянно пребывая в глубине собственного сознания. Однажды она находит его на веранде, и, вопреки ожиданиям, Драко не тренируется: его фигура неподвижно замерла у перил, подсвечиваемая заходящимся рассветом. — Уже закончил свои упражнения? — Она медленно выходит навстречу прохладному освежающему воздуху. Только Драко никак не реагирует — кажется, он попросту её не слышит, напряжённо вглядываясь в одному ему известную точку где-то вдалеке. — Тебе и правда было бы лучше там, в Англии? — Он подаёт голос, когда Гермиона и вовсе перестаёт ждать какой-либо реакции. Видимо, всё-таки заметил. Его вопрос сбивает с толку, поэтому она закусывает губу, раздумывая над ответом. Ей сложно признаться себе, но его отрешённость в последние дни вызывает неприятное волнение. — Думаю, да? Драко лишь кивает, продолжая разглядывать верхушки елей и больше никак не развивая разговор. Когда утренний холод неприятно кусает оголённые икры, Гермиона возвращается внутрь, а Драко так и остаётся неподвижным.***
В одну из ночей Гермиона вскакивает с кровати от беспокойного сна, в котором убегала по лабиринтам Отдела Тайн от Долохова, плача и зовя Драко на помощь. Вот только… его нет в кровати. Его нигде нет. Полумрак лишь подкрепляет тревожность, а потому Гермиона выбегает в гостиную, повышая голос и зовя его, чувствуя, как внутри всё холодеет. Он… Ушёл? Не поэтому ли Драко так отстранялся от неё? Собирался с силами? Внутренности скручивает в узел. Вдруг высокая фигура в спешке появляется из двери на веранду. — Ты бросил меня! — всхлипывает Гермиона, ударяя кулаком о его грудь. — Кроме тебя у меня здесь никого нет! Его лицо вытягивается в удивлении, когда он, отводя её руки, невозмутимо отвечает: — Я вышел на свежий воздух… — Что, по-твоему, я должна подумать, не найдя тебя посреди ночи? Никогда больше так не делай. Слёзы злости и облегчения норовят сорваться, и Гермиона лишь сильнее вцепляется в его плечо. — Прости меня, — мягко, но растерянно выдыхает Драко, обнимая её и прижимая к себе. — Больше никогда. Она не может отказать себе в сиюминутном порыве и прижимается губами к щетине на его подбородке.***
— Я хочу внести свою лепту в приготовление завтрака. — Хочешь мне помочь? — приподняв бровь, лукаво произносит Драко. — И не подумаю. Но я хочу проголосовать за блюдо. — Ответом служит его глубокий тихий смех. — И чего же желает мисс? — Чего-нибудь сладкого. Всё ещё посмеиваясь, Драко ласково всматривается в её лицо. — Будет сделано.***
За завтраком из венских вафель, от души сдобренных мёдом и фруктами, Гермиона привычно тянется к бокалу с гранатовым соком. Но, только сделав глоток, она комично морщит лицо. — Что такое? — Он кислит. — Он всегда кислит. Гермиона закатывает глаза, отставляя бокал подальше. — Ты невыносим. Он неприятно кислит, будто долгое время стоял на солнце. — Я только что при тебе достал его из холодильного шкафа, — подмечает Драко, приподнимая брови. — Значит, твои чары Стазиса, видимо, испортились. В комнате воцаряется тишина. — Исключено, — уверенно отвечает Малфой, разворачиваясь вполоборота и рассматривая гранатовое дерево позади себя. — Только не с таким сильным магическим источником. Гермиона переводит взгляд за его спину. — Видимо, может. Это же зависит и от волшебника, кто накладывал эти чары? «Если ты не мог колдовать» почтительно остаётся невысказанным. — Домовой эльф. Это… довольно сильно меняет дело, так как эльфийская магия по своей природе очень сильна и превышает возможности любого, даже самого одарённого волшебника. — У тебя есть домовой эльф? Драко отводит взгляд в сторону. — Был. Я получил его в наследство, уже когда прибыл сюда. Для справки: это был очень, очень старый домовой эльф. — Видимо, разглядев нечто в её лице, Драко тут же добавляет: — Поначалу я хотел его отпустить. Я знал, что ты не одобряешь подобного и будешь злиться, если узнаешь, но бедняга столько лет провёл без дела в ожидании хозяина… Он буквально умолял меня занять его чем-нибудь. — И ты, конечно, сразу согласился? — Наверное, жёсткость её голоса отразилась и во взгляде, потому что Драко… Постойте, он что, только что поёрзал на стуле? — Им важно чем-то заниматься, Гермиона. Ты должна это знать. — Я уверена, он нашёл множество интересных занятий за столько лет… — …это работает не так. Обычно эльфы очень преданны дому, которому служат… — …ты сам сказал, что у него не было хозяина все эти годы, он был свободен… — …не был свободен. Он ожидал, когда новый хозяин вступит в законное правообладание вместо прежнего. Это не то же самое… — …Добби желал быть свободным… — …исключение из правил, которое… — …и ты всё равно мог бы освободить его! — Как я и собирался сделать с самого начала! — В интонации Драко появляются нотки отчаяния. — И это прикончило бы его на месте от горя! Ты его не видела, — уже тише добавляет он. Воспоминания о начале министерской карьеры заставляют Гермиону неприятно поёжиться. Она участвовала в разработке закона о защитах прав волшебных существ, который очень сложно было протолкнуть. Когда, наконец, всеми правдами и неправдами они добились экспериментального введения и несколько семей нехотя даровали свободу своим домашним эльфам… Восемь из десяти скоропостижно скончались. Это был провал. Ей правда не хочется признавать, что слова Драко действительно имеют место быть. — Не могу поверить. И что же с ним случилось, почему он не здесь? Драко проводит рукой по волосам. — Умер от старости. Гермиона хмыкает. — Как занимательно: эльф, Патнемы… Кажется, что многие, кто вхож в твою жизнь, рано или поздно умирают. Очень удобно. Лицо Драко мрачнеет и искажается болью. Он еле слышно произносит: — В этом-то и проблема. Остаток завтрака они проводят в тишине.***
Теперь каждый раз, просыпаясь, Гермиона чувствует тепло его тела позади себя и вес руки, заботливо покоящейся на животе. А ещё Драко начал много говорить. Постепенно, не сразу. О себе, своей жизни, своём детстве. Как-то раз, пока она принимает ванну, он сидит рядом, развлекая беседами. — И тогда Нарцисса отвезла меня в Салем в надежде, что сильный магический источник поможет исполнить её главное желание — вернуть сыну здоровье. Голова Гермионы откинута на бортик, глаза прикрыты, пока Драко глубоким убаюкивающим тембром продолжает: — Это, пожалуй, было лучшим воспоминанием из детства. Только мы, без отца. Помню, что она долго добивалась его разрешения, чтобы… — Малфой хмыкает, и даже в этом секундном звуке Гермионе слышится нотка горести, — …чтобы мы могли уехать. Сам он, конечно, имел дела куда поважнее. Но тогда я впервые почувствовал, что такое свобода. Он рассказывает ей про местный ковен и магические обряды. В такие моменты Гермиона благодарна, что не видела этих воспоминаний сама. Она оставила ему возможность быть хозяином собственной памяти, упуская или приукрашивая какие-то детали на своё усмотрение, и любит рассматривать его лицо: задумчивое, мечтательное — или, наоборот, хмурое; как собирается складка меж бровей, когда Драко пытается вспомнить какую-то деталь; или как на губах формируется робкая улыбка, стоит ему погрузиться в особенно приятное воспоминание. Коих, стоит признать, в его жизни было не так уж и много. Гермиона делится с ним воспоминанием о том, как в детстве мама заплетала ей косы в школу или пекла лимонный пирог по выходным, и впервые за долгое время слова льются из неё свободно. Ком в горле, извечно сопровождающий любое упоминание о родителях, так и не появляется. Когда кожа на пальцах сморщивается, а вода остывает, Драко учтиво закутывает её в халат, и Гермиона не возражает. В этот момент жизнь видится ей почти сносной. Пока однажды… зуд по всему телу не возвращается.
