Петля / The Loop

«Жестокость — это подарок, сделанный человечеством самому себе»

Сериал «Ганнибал»

                    В первые мгновенья после пробуждения в нос ударяет сильный концентрированный химический запах, буквально заставляющий открыть глаза. Стерильная комната, узкая кровать с бортиками по бокам — как для маленьких детей. Писк какого-то оборудования, катетер, прикреплённый к руке ярко-голубым пластырем.              В палату, представляясь, заходит врач, и его имя кажется забавным — то ли Ричард, то ли Райан, — а голос больше походит на бубнёж. Гермиона говорит, что ей нужно в туалет, но её предупреждают, что, возможно, придётся собрать анализы. Спустя пару минут неловкого ожидания в палате появляются две медсестры на вид чуть старше самой Гермионы. Ей протягивают прозрачную баночку, отключают от капельницы и указывают на дверь, предположительно, в ванную комнату.              Холодный кафель неприятно покусывает ступни, стоит спустить ноги на пол. Пройдя в уборную, Гермиона наконец скрывается от испытующих взглядов и споласкивает лицо тёплой водой. Закончив, она возвращается, скованно ставя наполненную жидкостью баночку на стол неподалёку.              Её ведут в другое помещение, смотровую, и просят расположиться на медицинском стуле. С век всё ещё не сходит тяжесть после сна, и Гермиона подчиняется.              — Приподнимите, пожалуйста, сорочку.              Смущение затапливает сознание, и Гермиона едва слышно интересуется, почему на ней нет белья.              — Вся ваша одежда будет передана полицейскому отделу как возможные улики, согласно установленному регламенту. — Доктор почти на неё не смотрит, обрабатывая руки и натягивая эластичные перчатки.              Приблизившись, он разводит её ноги сильнее.              — Что вы делаете? Это обязательно?              — Это стандартная процедура среди жертв, подвергшихся сексуализированному насилию.              Жертва.              Какое неприятное слово. Гермионе абсолютно точно не хочется быть жертвой, должно быть, в больнице что-то напутали.              — Но я ему не подвергалась.              Медсестра, заканчивающая складывать её одежду в непрозрачный мешок с застёжкой-молнией, снимает с маркера колпачок, отрывается и переводит взгляд на неё. Лицо на миг искажается в эмоции, очень похожей на сострадание.              — Не бойтесь, мэм. Мы были осведомлены о вашей ситуации.              Что ещё за ситуация, о чём они вообще говорят? Гермиона прикрывает глаза и глубоко вздыхает, полностью убеждённая, что сейчас происходит одно большое недоразумение, ощущая на коже латексные отпечатки пальцев. Вряд ли это можно назвать чем-то приятным.              Врач предупредил, что собирается взять мазок, а после всё слипается в мешанину холодного металла и марлевых тампонов, которые то вводят в неё, то вытаскивают; когда, наконец, ей разрешают поправить одежду и подняться, внутри не остаётся ничего, кроме опустошающего спокойствия.              — Должно быть, здесь какая-то ошибка, — решается Гермиона, пока медсестра ведёт её обратно в палату со стопкой одежды в руках — новой и чистой. У двери стоит напряжённая фигура в мантии, в которой безошибочно можно узнать приставленного к ней аврора.              — Нет никакой ошибки. Завтра вас переведут в другую больницу, в Лондоне.              Лондон.              Глупо кивнув, Гермиона лишь сводит челюсти, отстранённо интересуясь, можно ли ей принять душ. Ответив согласием, медсестра, наконец, оставляет Гермиону одну. Впервые за сегодня девушка оказывается наедине с собой, абсолютно дезориентированная. Что ей делать дальше?              Кран в ванной комнате гудит, а мыло отдаёт противной цветочной отдушкой — совсем как в дешёвых маггловских гостиницах. Гермиона смывает с себя чужие прикосновения, вот только смятение, засевшее глубоко внутри, никуда не уходит.              Что сейчас с Драко?              Это ощущается странно. Раньше она всегда была в курсе, что с ним, чем он занят в любую минуту, какое у него настроение. Выспался ли он, что собирается готовить на завтрак. Какую книгу они будут читать. Сейчас же внутри разливается тревожная пустота. Как он сейчас? Где он? Возможно, его допрашивают в этот самый момент. Как с ним обращаются? И, что самое главное, должно ли ей теперь быть всё равно?              Словно глаза завесили шторами, оставив полагаться только на слух и осязание. Внутри чего-то не хватает.              Раздаётся два лёгких стука, прежде чем дверь отпирается. Мужчина, молодой, но довольно грозный на вид, представляется начальником местного аврората и, придвинув пластиковый стул поближе к кровати, вальяжно располагается на нём.              Он хочет знать, что случилось.              Однако Гермиона, обхватив себя руками, продолжает молча рассматривать его в ответ.              — Мисс Грейнджер, — повторяет он мягче, — нам необходимо восстановить всю картину целиком. Понимаю, что вам сейчас непросто, но нам нужна ваша помощь.              Сцепив руки между собой, она просовывает их между коленей. Вот только…              — Подождите, — хрипит она, кинув взгляд на пальцы обеих рук и судорожно дотрагиваясь до ключиц. — Где мои украшения?              — Были изъяты как улики. Не беспокойтесь. — Видимо, она выглядит уж слишком взвинченной. — Они будут переданы в Лондонский аврорат лично волшебнику, ведущему ваше дело.              — Но я хочу их назад.              Возможно, это звучит слишком жалко и по-детски, но ей плевать.              — Как только снимем с них все возможные проклятья, — кивает аврор, вновь направляя взгляд к бумагам.              Возможные проклятья. Они что, думают, будто она могла носить зачарованные вещи?              — Так я проклята?              Сердце замирает в ожидании ответа. Аврор тяжело вздыхает, словно само пребывание в этом месте угнетает его.              — Мы точно не знаем. Получим больше информации, когда вас осмотрят специалисты из Мунго. Пока что у нас есть ряд обвинений, сформированных исходя из вашего текущего состояния, но мне нужно, чтобы вы их дополнили.              Горло пересыхает, и Гермиона тянется к пластиковому стаканчику с водой, смочив губы и тем самым дав себе время.              — Например, каких же?              — Похищение и принудительное удержание, сексуальное насилие и принудительное оплодотворение…              Аврор продолжает говорить, но его губы двигаются сами по себе — в оглушительной тишине. Будто кто-то выкрутил ручку радиоприёмника до минимума.              Принудительное оплодотворение.              Само словосочетание заставляет нахмуриться и отдаёт выпестованной стерильностью, словно лишённое любой жизни.              — Вы ошибаетесь.              Кто это произнёс: он или она сама?              Мужчина напротив замирает, поднимая на неё взгляд.              — Что вы помните, мисс Грейнджер?              — Где Драко?              Его лицо расплывается в секундном удивлении, прежде чем аврору удаётся взять себя в руки — гораздо хуже и медленнее, чем это делал Драко.              — Вам больше не стоит о нём беспокоиться, теперь вы под надёжной защитой.              Он не понимает. Никто не понимает. От отчаяния Гермионе хочется запустить в него чем-нибудь, но поблизости ничего нет, а пустой стаканчик вряд ли причинит мало-мальский дискомфорт.              — Что, если я не хочу ничего говорить?              Голос звучит тихо, почти с отчаянием. Но на аврора это, кажется, не производит никакого впечатления.              — Боюсь, без вашей помощи нам будет сложнее разобраться в произошедшем.              Почему его бубнёж такой надоедливый? Зачем он вообще здесь, разве ей не придётся повторить то же самое, но уже в Мунго? Набрав в лёгкие побольше воздуха, Гермиона готова рискнуть:              — Я хочу, чтобы вы ушли.              — Прежде мне нужно, чтобы вы…              — А мне нужно, чтобы вы ушли. Я собираюсь разговаривать только с аврором Поттером.              Мужчина хмурится, и его тёмные густые брови сходятся вместе. Кажется, что он решается: оценивает её состояние, прежде чем, вздохнув, медленно подняться на ноги.              — Отдыхайте, мисс Грейнджер. Завтра вам предстоит далёкое перемещение.              — Стойте! — Она практически кидается в его сторону, ноги путаются в пледе и отказываются слушаться. — Я не могу трансгрессировать. Я не могу!              Мысль о том, что ей ещё раз придётся пройти через подобное, пробуждает доселе дремавшие инстинкты самосохранения. Им придётся заставить её, чёрт возьми, потому что иначе…              — Трансгрессировать? — Его голос звенит неподдельным удивлением. — Вы, должно быть, шутите. Такие перемещения совершаются только при помощи порт-ключей.              Сказанное моментально успокаивает её, но, задержавшись у порога, аврор добавляет:              — К тому же, в вашем положении запрещено трансгрессировать.              И выходит.       

***

      Вечером Гермиону вновь навещает лечащий врач, что-то постоянно проверяя и записывая.              — Я что, беременна?              Ей нужно услышать подтверждение.              Пухлые, похожие на две сливы, губы медработника поджимаются, прежде чем он произносит:              — Боюсь, что так.              Он продолжает говорить что-то ещё, но Гермиона только прикрывает глаза, обессиленно опускаясь на подушки.       

***

      Ей снится их лагерь, разбитый неподалёку от леса Дин.              Ветер больно бьёт по щекам, ознобом проходя по шее и вниз, под кожу, заставляя вздрогнуть и теплее закутаться в не так уж и сильно греющую дублёнку. Далеко впереди мерцает в лунном свете большая вода, и поверхность озера видится угольно-чёрной. Согревающие чары пришлись бы очень кстати, но творить магию за пределами лагеря теперь опасно. Гермиона уже знает, что найдёт там, под толщиной водной глади, а потому движется вперёд с особым рвением.              Ночной мрак рассекает серебряный всполох, и лань, на секунду мелькнувшая между редеющими деревьями, вновь скрывается из виду. Ботинки насквозь промокли от отсыревшей после дождя почвы, и каждый шаг сопровождается противным чавканьем.              В надежде хоть немного почувствовать онемевшие пальцы, Гермиона прячет палочку в правый карман, после чего резко подносит сцепленные вместе руки и обдает их горячим дыханием. Помогает так себе.              Озеро и мерцание оленя становятся всё ближе, осталось совсем чуть-чуть, а после можно будет вернуться в палатку и как следует отогреться чарами и чаем… Но тут взгляд улавливает ещё кое-что, и в то же мгновение древко оказывается плотно зажатым в руке.              — Кто здесь?              Маленькая фигура неподвижно сидит у самой кромки воды.              Настороженно, насколько это возможно, Гермиона приближается. Двигается по диагонали, стараясь оказаться сбоку… чтобы увидеть профиль маленькой курносой девочки, невозмутимо разглядывающей что-то вдалеке. Юбка и свитер, должно быть, совсем не греют, вот только ребёнок продолжает смиренно сидеть на месте, поджав под себя колени.              — Что ты тут делаешь? — шепчет Гермиона, всматриваясь в знакомую непослушную копну волос.              — Я присматриваю за ним, — деловым тоном отвечает её же голос.              — За кем? — Она судорожно оглядывается, держа палочку наготове. Вот только кроме них у озера никого нет.              — За Скорпиусом, — так же важно отвечает её маленькая копия, под конец фразы задрав подбородок повыше.              — За кем? Где он сейчас?              Тонкое запястье поднимается, направляя указательный палец на расстилающийся водный массив перед собой.              — Там. И он там совсем один.       

***

      Утром к ней заходят трое людей в мантиях, доставая и активируя портключ.              — Где Драко? — вновь испытывает удачу Гермиона, но в ответ получает сдержанную тишину.              — Мне кажется, я разговариваю с вами.              Видимо, нечто в её голосе заставляет всех троих отвлечься и бросить не слишком заинтересованные взгляды в её сторону. Один аврор, однако, сверяется с часами, прежде чем проронить:              — Нам пора, мисс Грейнджер.       

***

      Гермиона рассчитывала оказаться в палате, но вместо этого перемещается в кабинет, стены которого от пола до потолка увешаны какими-то грамотами и дипломами. Перемещение проходит лучше, чем ожидалось — её даже не мутит, только ноги не слушаются.              — Благодарю вас, джентльмены. — В человеке напротив без труда угадывается Людвиг Беррингтон, главный заведующий Святого Мунго, в окружении нескольких авроров.              Гермиону вновь куда-то ведут, и на удивление им не встречается ни одного врача или пациента.              — Всё крыло перекрыто, не волнуйтесь. — Видимо, Беррингтон интерпретирует её заинтересованный взгляд по-своему. Авроры окружают её спереди, сзади и по бокам, словно она какая-то преступница.              Её вводят в небольшое помещение с непрозрачными окнами, наполненное светом множества приглушённых ламп. Это ощущается… странно безопасным.              И тогда осмотры возобновляются.              Гермиона предстаёт перед целой коллегией врачей и с удивлением обнаруживает ещё одно знакомое лицо — по правую сторону от Людвига стоит человек, которого она ожидала увидеть меньше всего.              Теодор Нотт.              Собранный, сконцентрированный, он по очереди с остальными врачами творит диагностические заклинания, и комната зажигается самыми разными цветами, словно Гермиона выставлена на месте Рождественской ёлки.              Они негромко переговариваются между собой, пока Гермиона увязает в собственных мыслях.              Она беременна.              Вчера эта новость казалось ошибочной, отстранённой, словно и вовсе приключившейся не с ней… Но сейчас, ловя слухом обрывки фраз и малознакомых терминов, она лишь убеждается в реальности происходящего.              Двенадцать недель.              Так они сказали.              У неё будет ребёнок. От Драко.              На удивление, Гермиону переполняет странное спокойствие. Возможно, это действие успокоительных? Внутри нет переживаний, только любопытство: как это случилось, ведь, оглядываясь назад, подобная идея обязательно пришла бы в голову.              Однако сейчас словно что-то встало, наконец, на свои места. Словно Гермиона знала, но это знание было вне зоны досягаемости, а сейчас выдвинулось на первый план, сложив весь пазл воедино. Прямо как тогда, в детстве, стоило взять в руки конверт с красиво выведенным адресом и сургучной печатью. Или как в случае с дверью, ведь Гермиона совершенно точно замечала её, вот только… воспринимала как само собой разумеющееся — нечто не вызывающее вопросов, словно оно всегда там было, но никогда не подвергалось логическому анализу.              После осмотра стройный конвой вновь сопровождает её куда-то. Лёгкая больничная ночнушка совсем не спасает от прохлады коридора, и Гермиона приобнимает себя руками. Мгновение уходит на то, чтобы осознать, что прикрывает она живот, а не, как обычно, смыкает руки на груди, обхватывая плечи.              Аврор открывает перед ней дверь, за которой безошибочно угадывается больничная палата. Вот только один элемент не вписывается в ожидаемые декорации, и с лёгким выдохом Гермиона слабо произносит имя человека, с которым их связывала многолетняя дружба и кратковременная симпатия:              — Рон.       Прежде, чем она успевает опомниться, Рон уже сдавливает её в крепких объятиях.              — Мерлин, это и правда ты…              Его голос звучит точно так же, как ей и помнится. Он бормочет что-то ещё, украдкой утирая выступившие слёзы, и Гермиона не знает, что делать, кроме как неловко постучать по его спине.              — Ты меня сейчас задушишь, — сдавленно произносит она, и Рон тут же послушно отступает, извиняясь.              Он пропах пастилой и деревом — запахи, прочно поселившиеся в магазине. Голубые глаза мерцают, разглядывая её и замирая в районе живота, и Гермиона не может не задаться вопросом: неужели все уже знают?              Неожиданная злость поднимается по пищеводу. Это знание — оно только её и ничьё больше, и ей хотелось бы самой им распорядиться. Тем более, что оно стало её не так уж и давно.              — Ты… здесь. — Она может поспорить на что угодно, что на гласной его голос съезжает и наполняется невысказанной тоской, однако мерцающий взгляд так и не отрывается от неё ни на миг. Словно Гермиона может исчезнуть.              — Полагаю, что да. — Она заставляет себя улыбнуться, пряча растущую между ними в геометрической прогрессии нервозность. Как ей вести себя с ним? Что сказать?              Однако она забыла, что Рон всегда был наделён потрясающей особенностью разряжать обстановку, и в следующий момент он снова бросается к ней с объятиями, правда уже не такими сильными, как прежде.              — Чёрт, я так рад, что с тобой всё в порядке.              Эти слова в совокупности с поглаживающими движениями у лопаток сотворяют необъяснимое — его запах и тепло, так напоминающее о прежних днях, высвобождают внутри нечто. Солёные дорожки бегут по щекам, скатываясь вниз, на его рабочую мантию, и с этими слезами выходит что-то ещё, уступая место новому — необъяснимому, но так похожему на облегчение.              — Со мной всё в порядке, — повторяет она, и, кажется, ей приходится произнести это с добрый десяток раз, прежде чем Рон отстраняется. Он опускается на кровать, и Гермионе не остаётся ничего, кроме как сделать то же самое.              Его руки, сжимающие её кисти, большие и грубые. Руки работающего человека.              — Они предупреждали, чтобы я первым не инициировал физический контакт, но, Мерлин, я так рад тебя видеть. — Рон, наконец, неохотно отпускает её, неловко кладя ладони на колени, как прилежный ученик за партой.              — И почему они так сказали? — Вид её сведённых вместе бровей, видимо, заставляет внутреннюю неловкость разрастаться всё сильнее.              — Ну, понимаешь… — Сейчас он до боли походит на такого знакомого ей Рона, пытающегося выдать более-менее достойный ответ на уроке по зельям. — Из-за того, через что ты прошла, — заканчивает он тише.              Гермиона отводит взгляд, стараясь скрыть омерзение. Не к Рону, нет, но в моменте её одолевает такая тоска, что хочется забраться на стену. Другая часть хочет накричать на Рона, адресовать ему всё то, что сидит невысказанным уже второй день.              Через что я прошла? Вы ничего не знаете. Перестаньте относиться ко мне, как к хрустальной вазе, способной рассыпаться от малейшего дуновения ветерка.              — Вы ничего не знаете, — шепчет она хрипло, обхватив себя руками. — Мне не нужна помощь.              — Ты всегда была такой. — Рон кивает, похоже, абсолютно неубеждённый. — Я знаю, что ты привыкла справляться самой, даже нам с тобой потребовалось время, чтобы…              — Рон! — Громкий вскрик заставляет его поёжиться, в панике раскрыв глаза так сильно, что они готовы вывалиться из орбит. — Я сказала, что я в порядке. Они не знают… Никто не знает, что произошло на самом деле.              — Но ты же расскажешь мне? — Он произносит это с такой надеждой, что внутри вспыхивает смятение. Словно она сидит перед ним обнажённой. Словно у него большие ставки на её затянувшееся молчание, и тут неприятная догадка пронзает внутренности:              — Ты здесь по просьбе аврората?              Рон моргает. Затем ещё раз. Вообще-то Гермиона насчитывает четыре раза, когда он, наконец, из вида только что вылупившегося птенца приобретает другое, непонятное ей выражение:              — Что?              Однако он её расслышал. Он что, пытается выиграть побольше времени, чтобы придумать достойный ответ? Из Рона всегда был такой себе лгун, и осознание того, что прямо сейчас он может вести с ней политические игры, встаёт режущим комком посреди горла.              — Рон, ответь честно, почему ты здесь.              Она разворачивается к нему всем корпусом, крепко переплетая их пальцы и не давая возможности ускользнуть от ответа. На миг, всего один, ей кажется, что он готов прямо сейчас вырвать свои руки из её и уйти, хлопнув дверью.              — Ты шутишь, Миона? — Интересно, его брови всегда были такими длинными? Почти как у Санты.              Рон резко выдыхает, отводя взгляд, и произносит более терпеливым голосом:              — Я здесь, потому что я твой друг. Потому что мы с тобой знакомы с одиннадцати лет, ты, кстати, помнишь меня? — Он вновь выпячивает глаза нарочито сильно, на этот раз специально. — Я Рон. Рон Уизли. У меня что, что-то на носу?              И тут странный стеклянный шар из неловкости окончательно лопается между ними, и Гермиона понимает, что хихикает, наблюдая за ямочками на его щеках.              — Конечно, разве я могу забыть такого дурня, как ты. — Она говорит это без злобы и грубости. Зря она решила, словно Рон заслан сюда специально, чтобы что-то выведать.              — Колдомедики сказали, что у тебя могут быть провалы в памяти, — начинает он осторожно, стараясь удержать хрупкую атмосферу беззаботности, установившуюся между ними. — Решил убедиться, что этого Уизли ты ни с кем не перепутаешь.              — Эти колдомедики ни черта не понимают. — С выдохом огромная часть усталости покидает её тело. Гермионе просто хочется наконец-то быть услышанной. Хочется, чтобы кто-то отнёсся к ней без предвзятости. — Нет у меня никаких провалов в памяти.              Они сидят в уютной тишине ещё какое-то время, прежде чем Гермиона вновь подаёт голос:              — Не знала, что ко мне пустят кого-то. Думала, будут держать меня тут как зверушку.              Рон меняется в лице, и она уже думает, не сказала ли чего лишнего, как он выдыхает, ведя плечами:              — Они и не собирались. Говорили что-то о том, что на тебе может быть какое-то сильное проклятье, но знаешь что? Я сказал им, что если они этого не сделают, лечить от проклятий придётся уже их.              Теперь улыбка по-настоящему расползается на губах.              — Конечно, ты так и сказал. — Гермиона набирает в лёгкие побольше воздуха, собираясь перед следующей фразой: — А Гарри… Он… планирует прийти?              Бирюзовые глаза внимательно смотрят на неё так, словно она сказала самую большую глупость на свете.              — Конечно, — и ей кажется, что в голосе Рона на миг сквозит не только удивление, но и порицание. — Конечно, он отправится прямиком сюда, как только сможет. Прямо сейчас они проводят обыски… В его доме.              На последнем предложении в его тоне не остаётся и капли той нежности и радости от встречи, они вытесняются плохо скрываемым гневом. Даже руки, покоящиеся на кровати рядом с её, сжимаются.              — Я в порядке, — ещё раз произносит она зачем-то, видимо, в надежде убедить былого товарища, что это действительно так.              — Гермиона. — То, с какой серьёзностью и мольбой Рон произносит её имя, заставляет спину выпрямиться. — Расскажи мне всё.              Она открывает рот, но из него не доносится ни звука. Что именно она может рассказать ему? Доверить? Поймёт ли он?              Однако лицо Рона приобретает такую невыразимую боль и тоску, когда он, помедлив, добавляет:              — Я прошу тебя.              И тогда… Тогда Гермиону прорывает.       

***

      Она начинает рассказ с самого начала: с чашки кофе, его выверенной улыбки, пробуждения в Убежище. Гермиона боялась, что из неё будет сложно выудить хоть слово, но, как только первые срываются с языка, её не остановить. Она тараторит, как поранилась о защитные чары, пытаясь открыть дверь, и, видя, как меняется лицо Рональда, начинает убегать ещё сильнее, объясняя, что сейчас всё в порядке, что Драко залечил её раны и не давал ей зелий, как она и просила.       Кажется, что часть её, о существовании которой Гермиона даже не подозревала, наконец-то получила слово, и теперь рассказ о произошедшем свободно льётся, словно буйный ручей. И Рон, вопреки её опасениям, слушает. Он внимает каждому слову и даже когда задаётся каким-то вопросом или желает вставить комментарий, что видно по его лицу, он этого не делает. Просто сидит там, рядом с ней, позволяя дать ему понимание её правды, и это вызывает уважение. В груди теплится надежда, что, возможно, в этом мире у неё всё же остался хотя бы один союзник.              Гермиона заканчивает монолог, жадно сметая с больничной тумбы стакан воды. Одна капля всё же норовит скатиться по подбородку и исчезнуть в ткани сорочки, и Гермиона смахивает ту на полпути у груди.              — И теперь… — Следующие слова заставляют рой бабочек в животе робко трепетать крыльями: — У меня будет ребёнок.              Гермиона сама поражается тому, откуда в голосе столько нежности. Она, конечно, хотела стать матерью, просто никогда не подозревала, что это произойдёт… при таких обстоятельствах.              Однако Рон никак не реагирует. Он молчит, и Гермиона почти видит, как шестерёнки в его голове перемалывают только что полученную информацию. Эйфория облегчения сходит, чтобы уступить место отключившемуся ранее анализу: вот его губы сомкнуты в тонкую нить — признак раздражения, а веснушки кажутся особенно яркими на коже, с которой схлынули все краски.              — Скажи что-нибудь.              Почему-то его молчание вдруг воспринимается особенно тягостно, а не благодарно, как несколькими минутами ранее.              — Я убью его. Сотру с лица земли. — Его фраза, колкая и острая, ощущается ведром ледяной воды, опрокинутым на голову наивной дурочке.              — Ты не понял, Рон. — Озвучить простую истину кажется сложнее, чем есть на самом деле. Конечно, он мог не понять её, не услышать всех деталей, ведь если она расскажет ему больше…              — Как я могу не понять? — Он вскакивает с больничной койки так стремительно, что Гермиона дёргается, словно от удара. — Он что-то сделал с тобой. Опоил или, я не знаю… Но как ты можешь так спокойно говорить обо всём, что он вытворял? — Рон начинает неспокойным шагом мерить палату и, прежде чем Гермионе удаётся вставить хоть слово в защиту себя или Драко, добавляет: — Ты какая-то другая. Стала другой. Он изменил тебя, и я клянусь, клянусь, что уничтожу его голыми руками, даже не дожидаясь суда.              — Ты не посмеешь. — В её голосе прорезается властность и жёсткость, и тогда Рон замирает. — Я не позволю тебе даже пальцем его тронуть.              Сглотнув, Рон бледнеет ещё сильнее. Его голос звучит подавленно и блёкло по сравнению с предыдущей тирадой, словно наполняясь невообразимой тоской:              — Как же сильно он промыл тебе мозги, чтобы после всего, что он заставил тебя пережить, ты встала на его защиту?       

***

      Вернувшись в кровать, Гермиона сворачивается клубком и накрывает голову руками. Ничего не хочется — ни есть, ни пить. В какой-то момент приходит и другое осознание — расчёсывать кожу тоже больше не хочется.              Зуд, который в последние дни стал её верным спутником, отошёл на второй план.       

***

             Гермионе хочется спать. Много. Наверное, так её организм восстанавливается с помощью множества лекарственных зелий, которыми её поят строго по расписанию.              — Просыпайтесь, мисс Грейнджер.              — Мисс Грейнджер, время послеобеденных зелий.              — Ещё одно, мисс Грейнджер.              — Никаких газет, мисс Грейнджер, главный колдомедик сказал…              — Вам уже пора в постель, мисс Грейнджер…              Мисс Грейнджер, миссгрейнджермиссгрейнджер… Ей просто хочется, чтобы от неё отстали хотя бы на вечер, неужели это так сложно? Сейчас она постоянно окружена людьми.       

***

      Нотт приходит на осмотры дважды в день и иногда заходит в обеденный перерыв, как сейчас. Он, похоже, вообще не изменился со школы — хотя, справедливости ради, Гермиона не может вспомнить его лицо в толпе других, таких же однотипных.              Её внимание всегда ловко переключал на себя другой человек.              — Сколько ещё я здесь пробуду?              Он отвлекается от записей, направляя равнодушный взгляд прямиком на неё.              — Зависит от того, насколько быстро придёшь в норму.              — А что с моими украшениями? — Прошло уже несколько дней, но ей их так и не вернули.              Стоит Теодору вопросительно взглянуть на неё в ответ, Гермиона понимает: он не в курсе.              — Они забрали мои украшения ещё там, в Америке, и сказали, что вернут здесь, — под конец фразы голос становится тише, и Гермиона ощущает себя маленькой наивной девочкой.              — Раз сказали, значит вернут, — помолчав, добавляет Нотт. Да уж, немногословность — это его всё. — Наверняка проверяют их на какую-нибудь гадость.              — Газеты, я полагаю, тоже зачарованы?              Гермиона не хочет срывать недовольство на Нотте, но ничего не может с собой поделать. Есть кое-что, что ей нравится в нём — поведение Теодора отличается от остального персонала Мунго. Гермиону бесит вся эта выдрессированная снисходительность, погано замаскированная под деликатность. Она знает, как они смотрят на неё, что думают: котёнок, сбитый велосипедистом и подобранный по доброте душевной.              У них нет на это никакого права. Чёрт возьми, они даже не знают, чем она занималась все эти полгода, — не знают реального положения вещей, но ведут себя так, будто это именно она — та, кто чего-то не понимает.              Но только не Нотт. Большую часть времени он кажется незаинтересованным в её положении, но проявляет страстный интерес к самочувствию и симптоматике. Он рассматривает её, как нерешенную задачу, к которой необходимо подобрать ключ из зелий и настоек, но при этом никогда не спрашивает о произошедшем.              — Это не моё решение, — спокойно произносит Нотт.              — Я думала, ты заведуешь моим отделением.              — Я заведую твоим случаем, — всё так же безучастно поясняет Теодор, не ведясь на провокации. Гермиона должна была догадаться, что он-то своё дело знает. — Меня интересует, как ты себя чувствуешь, как реагируешь на лекарства и сколько раз в день опорожняешься. А подобного же рода рекомендации, — он нарочито выделяет последнее слово, — исходят от руководства выше.              В его тоне напоследок что-то меняется — нечто неуловимое, и Гермиона добавляет, почти шипя:              — Я хочу знать, что происходит в мире, пока я заперта здесь в четырех стенах.              Нотт уходит, оставляя её ни с чем.       

***

      В один из дней на столике появляется стопка брошюр — по всей видимости, маггловских.              Заголовок гласит: «Ты не виновата: как пережить последствия Стокгольмского синдрома», под ним ровный ряд номеров телефона.              «Стокгольмский синдром является механизмом психологической защиты, формируется бессознательно, но может быть постепенно осознаваем жертвой. Он разворачивается на двух уровнях: поведенческом и психическом. На уровне поведения жертва демонстрирует принятие, послушание, выполнение требований, оказание помощи агрессору, что увеличивает вероятность положительной реакции — сокращения насильственных действий, отказа от убийства, согласия на переговоры. Для жертвы повышается вероятность выжить, сохранить здоровье. На психическом уровне синдром реализуется через идентификацию, оправдание поступков «террориста», прощение. Такие механизмы позволяют сохранить целостность Я как системы личности, включающей самоуважение, любовь к себе, силу воли».              Гермиона незаинтересованно пролистывает брошюры одну за другой, читая про стадии переживания стресса: сначала шок и ощущение беспомощности, затем потеря аппетита из-за гнева или тревоги, следом депрессия и понимание, что жизнь кардинально изменилась. Вот это уже больше похоже на произошедшее, и Гермиона смахивает макулатуру с тумбы, мешкая и в последний момент оставляя один буклет.       

***

      Однажды поздним вечером раздаётся стук. Для вечернего обхода уже поздно, но прежде, чем Гермиона погрузится в долгие размышления, в дверном проёме мелькает знакомое лицо.              Гарри.              Однако перед ней не Гарри, которого она знала — с блестящим даже после войны взглядом робкий юноша. Сейчас перед ней практически старик — кажется, с момента, пока они не виделись, Гарри накинули добрый десяток лет и несколько морщин и заломов у губ. Небритый, уставший мужчина напротив ну никак не может быть её ровесником.              — Гермиона. — Он звучит так, словно не может поверить, что перед ним живой человек, а не призрак. Похоже, Гарри, как и Рон, боится неаккуратным движением спугнуть иллюзию. Его глаза, обычно ярко-зелёные, а теперь напоминающие пожухлую траву, внимательно рассматривают её.              — Гарри… — Она сама не знает, почему голос съезжает, выдавая вместо его имени странный булькающий звук.              — Я… Я просто не могу поверить, что это и правда ты. — Так странно слышать его спустя столько времени. Она так долго взращивала в себе мысль, что всё это осталось в прошлом: и Гарри, и Рон, и что никогда они больше не увидятся.              Вдруг он резко подаётся к ней — с силой, которой он как будто больше не владеет, — и прижимает к себе. Его рабочая мантия пропахла летучим порохом и магическим следом — запахом, который ей всегда было сложно описать.              — Прости меня. — Его плечи содрогаются под её ладонями. — Прости, прости…              — За что ты извиняешься? — шепчет Гермиона, чувствуя неприятную тяжесть в груди. Ей больно видеть его таким… разобранным.              — За то, что не нашёл тебя раньше.              Его выбор слов всполохом будоражит другое, более давнее воспоминание, произнесённое совсем другим тоном:              «Прости за то, что не спас тебя раньше».              — Мы искали тебя по всей Северной Америке, — выдыхает Гарри, отстраняясь и сжимая переносицу пальцами.              — Вы искали меня? Почему?              — Что значит почему? — Его лицо вытягивается, когда Гарри направляет взгляд покрасневших глаз прямиком на неё. Он смотрит так, будто впервые видит. Выражение его лица меняется, словно ему физически больно.              — Потому что вы — моя семья, ты и Рон. — Он смотрит в потолок, пытаясь сдержать слёзы, и её сердце протыкает тупой иглой. — Потому что… Потому что я не знаю, смог бы я пережить, если бы с кем-то из вас что-то случилось. — На последних словах он срывается, и Гермионе невыносимо видеть перед собой плачущего друга — перед глазами вспыхивает образ мальчика, только что потерявшего крёстного, единственного человека, кого он мог бы назвать семьей.              Ей хочется сказать, что в этом нет его вины. Ни в чём из произошедшего, если быть точнее. И вот опять: ощущение, словно они пытаются воззвать к чему-то, чего давно нет. Что они оба изменились, но пытаются примерить по старой паре туфель — пусть пальцы сильно сдавливает у мыска, всё равно нужно продолжать давить на лице приветливую улыбку и делать вид, что всё в порядке.              Неожиданно слова Гарри хлёстко отрезвляют:              — Рон всё мне рассказал.              Радость от встречи и сожаление, присыпанное чувством вины, быстро уступает место чему-то иному.              — И что именно он сказал тебе? — Кажется, что губы движутся сами по себе, преобразовывая звуки в складные слова.              Гарри долго молчит, и взгляд его суровеет.              — Всё.              Внутри закипает стыд, разбавленный желанием защититься. Наверняка Рон передал ему всё так, как услышал, и теперь Гарри имеет абсолютно неадекватное представление о случившемся. Вряд ли Рон поскупился на красочные эпитеты, приправленные его зачастую чересчур эмоциональными деталями.              — Тогда ты должен понимать, что и жалеть меня не стоит. — Выходит жёстче, чем бы хотелось, но защитный механизм включается против воли Гермионы.              Бледное, осунувшееся лицо напротив выглядит кипенно-белым в стерильной обстановке палаты.              — Я понимаю, что тебе может быть довольно… сложно возвращаться к этим воспоминаниям, но мне нужно, чтобы ты дала мне показания. — Гарри проводит пальцами по волосам, взьерошивая их. Только сейчас Гермиона подмечает седую прядь, выделяющуюся из привычно-тёмной шевелюры.              Но дело в том, что она не хочет ему говорить. Не хочет ни с кем говорить о случившемся, пусть это будет только её секрет, потому что другие… Разве могут они понять её?              — Что, если… — Она силится улыбнуться, но оскал выходит горьким и кривым. — Если я не хочу?              Приходится прикрыть глаза, чтобы не выносить всю тяжесть его осуждающего взгляда.              — Гермиона, он делал с тобой ужасные вещи. — Всего на миг внимание Гарри задерживается на её животе, совсем, как у Рона, и вновь ей хочется сомкнуть руки и закрыться. Почему каждый из них считает, что может судить её?              — Он меня не насиловал. — Звучит почти жалко, но Гермионе отчаянно хочется достучаться до некогда лучшего друга, дать ему понимание реальной картины.              — Ты беременна. — Гарри не спрашивает, он утверждает, и его интонация будто призвана помочь ей сложить два и два.              — Спасибо большое, я прекрасно об этом осведомлена. — Она огрызается, но затем делает глубокий вдох, заставляя напряжение в плечах уменьшиться. Ей ни к чему на него срываться. — Но это не то… о чём все думают. Это вышло случайно.              Гарри хватает наглости приподнять бровь в издевательском жесте.              — Случайно… Это как же?              Тогда Гермиона, пусть и нехотя, пускается в объяснения про контрацептивные зелья, принимаемые Драко с четырнадцати лет. Вскользь и перебарывая смущение, пусть и без подробностей, она объясняет, что именно она предложила заниматься любовью в том самом завершённом во всех смыслах виде.              — Ты никогда не хотела детей. — Он хмурится, поправляя очки.              — Я хотела, — подчёркивает Гермиона. — Просто думала, что это произойдёт уже после того, как я достигну успеха в карьере и встречу того самого человека.              — И что, Малфой, похитивший тебя, хорошо вписывается в представления о том самом человеке? — Теперь уже Гарри не сдерживается, и гнев выливается из него плохо скрываемыми толчками.              — Гарри… — Она в неверии качает головой, проваливаясь в густую обиду от произнесённых им слов. — Ты думаешь, что я планировала это? Или он?              — Чёрт возьми, Гермиона! — На миг в нём снова появляется угасшая искорка жизни. Только девушке неприятно быть причиной направленных на неё столь сильных эмоций. — Послушай себя со стороны! Ты говоришь, что он принимал какие-то зелья, которые варил сам, и ты даже не знаешь, что в них было! Более того, он опаивал ими и тебя! Как ты можешь быть уверена, что он ничего не планировал? Почему даже мысли не допустишь, что он мог попросту запудрить тебе мозги…              Его голос похож на монотонную речь диктора из динамика радио, рассказывающего о погоде на ближайшую неделю.              Сегодня в Лондоне плюс десять, по ощущениям плюс шесть.              Она знает, потому что знает Драко. Знает, как сильно он отвергал любые идеи об отцовстве, потому что не хотел превратиться в Люциуса.              Возможны малочисленные осадки, но мы рекомендуем всем слушателям на всякий случай иметь под рукой зонт.              Гермиона задумывается, а знал ли кто-нибудь её на самом деле. Кажется, что там, в Убежище, осталась какая-то её часть — важная часть, и теперь целиком картинку не видит никто. Кроме, быть может… Да, ей нравится, какой видел её Драко, ведь ей всегда хотелось представать именно в таком образе. Он дал ей веру, что у неё получится. Что она достойна. Было что-то удачное и одновременно волнующее в том, чтобы соответствовать ему. И сейчас Гермионе хочется уцепиться за этот образ, защитить его от нападок извне.              Между ней и Гарри повисает неловкое молчание. Кажется, что всё, что бы она ни произнесла, для него будет считаться недостаточным. Они оказались по разные стороны, и, несмотря на все её попытки, его изображение так и останется чёрно-белым. Слишком много между ними случилось недосказанности — началось это задолго до её исчезновения.              — Гарри… Ты знал, что на меня готовилось покушение? Знал, что мой проект ставит кому-то палки в колёса настолько сильно?              Ещё до того, как он начинает говорить, Гермиона всё понимает. Ответ звучит в его усталом вздохе и опустившихся плечах и окончательно заставляет почувствовать себя преданной.              — А это тут при чём?              — Просто ответь мне.              Ещё одна пауза, выдержанная словно для пущей драматичности. Мизансцена, выстроенная режиссёром с чувством юмора, — два некогда близких друга сгорают от дискомфорта.              — Кингсли что-то знал. Он пытался установить, кто именно стоит за возможной провокацией, и я в курсе, что поэтому он откладывал заседания. Чтобы дать себе время разобраться.              — И ты, — её голос срывается вопреки желанию казаться сильной и неприступной, — и ты ни разу не подумал о том, чтобы сказать мне? Видя, как я переживаю?              «Какой ненужной я себя ощущаю каждый раз, когда чувствую, что захожу в тупик. Что я борюсь со всем этим одна».              — Прости меня, — выдыхает он тоном, наполненным сожалением. — Я думал, так будет лучше.              — Тогда ты ничем не отличаешься от Драко. — Она видит, как его ранят эти слова, но ничего не может с собой поделать. — Только он, хотя бы, всегда оставался на моей стороне.              Мускул на его лице дёргается, и Гермиона видит, как только что между ними оборвалось нечто, что ещё можно было спасти.              — Я не понимаю, Гермиона. — Гарри качает головой, прежде чем подняться и выйти за дверь, не обернувшись. На секунду Гермиона отмечает, как свет в его глазах потухает окончательно.              Уткнувшись лицом в ладони, она глухо выдыхает. Сил на слёзы не осталось.       

***

      На очередном обходе Гермионе возвращают кулон и кольцо. Но и этого ей недостаточно.              — Я хочу получить свою палочку назад, — от раздражения она практически шипит.              — Конечно, мисс. — Гермиона ни на миг не верит натренированной улыбке колдосестры.              — Полагаю, вы не торопитесь исполнить мою просьбу.              — Я с радостью это сделаю, — будничным тоном произносит она, опрыскивая цветы в палате и обновляя диагностические чары. — Как только главный колдомедик сочтёт ваше состояние стабильным.              Пальцы до боли впиваются в ладони, оставляя потемневшие полумесяцы на внутренней стороне.       

***

      В один из дней к ней пытается пробраться журналистка — совсем молодая девчонка, Гермиона даже не помнит её по Хогвартсу. Она все тараторит, как заведённая: Гермиона, расскажите нам, как вы выдержали и остались живы?.. Оставите ли вы ребёнка от насильника? Её быстро выводят, и с тех пор защитные чары на палате усиливаются вдвое.       

***

      Проходит четыре дня с тех пор, как Гермиону вернули в Лондон. Четыре дня полной изоляции, не считая тех ранящих визитов Гарри и Рона и коротких бесед с Ноттом, дважды в день проверяющего её состояние. Кажется, будто она — игрушка, в которой пытаются вдавить куб в треугольное отверстие. Её кормят, как свинью на убой, постоянно приносят новые зелья, отказываться от приёма которых крайне нежелательно.              В одну из бессонных ночей Гермиона лежит на больничной койке, устланной как минимум шестью подушками, и размышляет. Пальцы беспокойно вертят кулон, пока в голове то и дело вспыхивают слова Гарри.              Как ты можешь быть уверена, что он ничего не планировал? Почему даже мысли не допустишь, что он мог попросту запудрить тебе мозги…              Нет, в своей правоте она уверена. Вот только ответа на вопрос, заданный Гарри, о том, как же это произошло, у неё до сих пор нет.              Они предохранялись. Каждый раз, каждый день Драко исправно выпивал порцию своего зелья. А когда лежал, обессиленный двумя приступами подряд, в полусознательном состоянии… Он просил, нет, практически требовал принести ему зелье, словно от этого зависела его жизнь.              Факт, который сложно оспорить.              Факт номер два, который сложно оспорить: спираль, установленная пару лет назад, всё ещё на месте и исправно работает… Работала, до этого момента.              Взгляд бездумно перебегает по палате, останавливаясь то на букетах, количество которых только растёт день ото дня, то на оконной раме, скрытой таким количеством защитных и отталкивающих чар, что разглядеть что-то по ту сторону и вовсе не представляется возможным.              Гермиона принимает сидячее положение, свесив ноги к полу и отмечая, что неплохо было бы обновить согревающие чары. Зайдя в ванную, она замирает у старого зеркала. Сорочка летит на пол, и взгляд внимательно проходится по абсолютно плоскому животу.              Кажется невозможным, что в эту самую секунду в ней растёт новая, совсем крошечная жизнь. Руки проходятся от пупка и ниже, исследуя, ища любой намёк на реальность событий — разве это не парадоксально, что знание, так прочно поселившееся в ней, никак нельзя увидеть или ощупать? Её живот выглядит обычно, как и в любые другие дни, когда она могла объесться пиццей до отвала при вечернем просмотре фильмов.              Взгляд поднимается выше, к округлостям грудей, и тут Гермиона позволяет себе лёгкую улыбку. Вот где на самом деле стоит искать подтверждение. Набухшие и чуть увеличившиеся в размере, плотные под прикосновением исследующих пальцев. Поблёскивающее в свете лампы зерно граната у ключиц словно подмигивает в ответ, неслышно шепча слова ободрения и напоминая о своём сородиче, покоящемся посреди камня там, за несколько сотен миль отсюда.              «Я же говорил тебе, что этот гранат особенный».              Голос Драко звучит совсем близко — протяни руку, и можно будет дотронуться до вечно прямых плеч или запустить руку в мягкие пряди его волос.              «Это дерево — один из древнейших магических источников. Оно веками помогало болеющим излечиться».              Нитка постепенно раскручивается, и Гермиона пока не знает, к чему она может привести, но летит за ней, как мотылёк на свет фонаря.              «Оно выросло на благословенной земле и впоследствии было перевезено прямиком сюда».       «…не создано для разрушения. Оно — символ приумножения».              Пальцы замирают на крохотном украшении.              «Взамен Персефона приняла семя властителя своего и подарила ему плодоносное дерево».              «Гранат — символ брака».              — Боже мой… — ошеломлённая догадкой, шепчет Гермиона, возвращая взгляд в район пупка.              Коварный гнусный куст.              Пазл наконец-то сложился.              Действительно, могла ли она, могли ли они быть настолько недальновидными, чтобы не взять в расчёт силу многовекового магического источника?              Вернув сорочку на тело, Гермиона, удовлетворённая собственным открытием, отправляется в постель.       

***

      На следующее утро, стоит ей только разлепить глаза, в палате появляется как всегда невозмутимый Нотт. Он приносит стопку газет, отчего в груди разливается неуёмная кроха симпатии.              — Как самочувствие?              Гермиона рассказывает, что теперь ощущает гудение магии внутри себя лишь изредка, и оно, похоже, больше не собирается разорвать её пополам.              — Чем ты меня лечишь?              Палочка Нотта замирает в тонких пальцах всего на миг, прежде чем вновь сотворять непонятные ей хаотичные движения. Сейчас Теодор больше всего походит на дирижёра на оркестровом концерте.              — Настойкой кориандра, — он звучит почти скучающе, избегая прямого зрительного контакта и концентрируясь на то и дело всплывающих диаграммах. — Обычная добавка для беременных.              — И что же. — Гермиона не знает, на кого раздосадована сильнее: на себя, за то что вообще не рассматривала подобный вариант, или же на холодную неприступность Нотта. — Такое простое зелье помогло мне перестать чувствовать себя так, словно я вот-вот отдам Мерлину душу?              Она может поклясться, что за покашливанием он скрывает смешок.              — Именно так, Грейнджер. Иногда магическая беременность может быть довольно… непростой. — На последнем слове он делает резкое движение палочкой, и вся диагностика исчезает, возвращая палате привычный полумрак.              — И что, это так опасно для жизни? — Она не унимается, настаивая на своём.              — Это не опасно. — Теперь Нотт в открытую посмеивается. — Обычно это довольно… распространённое знание среди молодых волшебниц. Но, полагаю, некоторые из них, — он косится в ее сторону, — способны довольно сильно драматизировать.              Ей хочется огрызнуться, напомнить Нотту, что вряд ли знание такое уж распространённое, потому что в её семье ничего не знали о волшебных беременностях. Но она прикусывает язык. В конце концов, он только что принёс ей корреспонденцию, и Гермионе совсем не хочется, чтобы Теодор передумал и забрал её обратно.              — Срок довольно поздний, — деловым тоном добавляет Нотт, переставляя склянки с зельями в одному ему известном порядке. — Но решение можно найти всегда. Если хочешь.              Последнюю фразу он произносит, внимательно глядя на неё. Нотт на удивление проявляет несвойственную всем здесь прямолинейность, проговаривая предложение не в лоб, но при этом не оставляя пространства быть непонятым.              Прокашлявшись, Гермиона сдавленно произносит:              — Нет, думаю, что нет… спасибо.              Конечно, она не была готова к материнству, но с того самого момента, как узнала — с той самой ночи и сна с собственным двойником, — Гермиона испытывает необъяснимое желание защитить этого ребёнка.              «Он там совсем один».              Мысль о том, чтобы попросту избавиться от него, вырезать из собственного тела отдаётся давящей пустотой где-то внутри. Её жизнь и так перевернулась с ног на голову за последнее время, причём дважды, и прямо сейчас Гермиона не уверена, что… умерщвление будет означать освобождение. Более того, она почти убеждена, что станет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.              Нотт кивает, возвращаясь к своему занятию. Закончив с зельями, он вновь сотворяет над ней чары.              — Плод здоров и развивается согласно принятым нормативам. — Под конец в его голосе нечто меняется, почти неуловимо: — У тебя растёт поистине сильный волшебник. Или волшебница.              — Это будет мальчик. Я знаю.              Гермиона произносит признание так легко, что удивительно, ведь Нотт определённо не в списке людей, с которыми она собиралась делиться подобными интимными подробностями. Однако он производит впечатление абсолютного профессионала, при этом незаинтересованного настолько, чтобы не кормить её сочувствующими взглядами или снисходительной интонацией. Этот момент ощущается почти тепло, а потому Гермиона решается:              — Послушай, Теодор… Мне нужно увидеться с ним.              Она намеренно не произносит имени. Это и не нужно.              Он не смеется, не дарит ей покровительственную улыбку, как остальные. Вместо этого Нотт делает вид, будто и вовсе её не расслышал.              — Думаю, чуть позже мы добавим в твоё лечение ещё пару препаратов, чтобы точно предотвратить возвращение любых побочных спазмов.              Он отворачивается, собираясь уходить, но крепкая хватка на руке его останавливает.              — Пожалуйста. Мне нужно с ним поговорить. Хотя бы минутку.              Тео внимательно разглядывает её кисть, сжимающую его предплечье, — наверняка она приносит ощутимый дискомфорт, только Нотт не подаёт виду.              — Я колдомедик, Грейнджер, а не аврор. — На секунду она может поклясться, что слышит в его голосе оттенки сожаления, но затем Теодор откашливается и, мягко избавившись от прикосновения, покидает палату. Однако, задержавшись перед дверью, он еле слышно и как можно более невозмутимо добавляет: — Тем не менее, если ты продемонстрируешь, что достаточно пришла в себя… тебе разрешат присутствовать на заседании.       

***

      Чтение прессы походит на глоток свежего воздуха.              «МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ СМОГ ДВАЖДЫ».              Статья про Гарри, вернувшего «героиню войны Гермиону Грейнджер», вызволившему из рук врага, вызывает бурление под кожей. Поразительно, как быстро критика Гарри сменилась на публичные лобызания и облизывания, так же быстро, как и она из безмолвной участницы «Золотого Трио» вновь вернула статус героини войны и стала достойна хотя бы упоминания своего имени.              Грёбаные придурки.              Гермионе тошно от лицемерия, которое она наблюдает.              Все развороты испещрены обвинениями в сторону Драко — благодаря одному из них Гермиона узнаёт, что в Убежище нашли опустошённые склянки зелий, часть из которых запрещена к употреблению. Прикрыв глаза, она всё равно видит мелкий бегущий шрифт, издевательски проступающий чернотой на пожелтевшей бумаге.              «Амортенция».              Похититель, насильник, садист, последователь Тёмного Лорда — вот кто он для них.              Пропуская и даже не вчитываясь в теории заговора, Гермиона вдруг замирает, взглядом натыкаясь на сделанную в спешке колдографию. Широкая спина, тот самый пиджак, тёмные тени вокруг глаз. Должно быть, кто-то из репортёров украдкой успел сделать кадр, несмотря на наверняка полный запрет корреспондентов. Драко ведут по направлению к Министерству Магии, и взгляд намертво впивается в зацикленную картинку, стараясь запомнить её по кадрам.              Вот он окружён толпой авроров. Один из них угрожающе выставляет палочку в толпу, отгоняя зевак. Другой тем временем направляет свою в спину Драко, заставляя двигаться быстрее. Но под конец… В самом конце, прямо перед тем, как колдография обновится и заново начнёт прокручиваться… Драко оборачивается и смотрит прямиком в камеру. Разгорячённым, уверенным взглядом — тем самым, предназначенным только для неё. Словно заранее знает, что она увидит.              Шевеление магии под пупком одобрительно усиливается.              Гермиона пересматривает фото бесчисленное количество раз, пока не наступает время ужина и колдосестра не появляется в проёме, левитируя поднос с едой. Как только она замечает, чем именно занята Гермиона, лицо её тут же вытягивается.              — Это что же такое! — Она выхватывает всю стопку с её колен, прежде чем девушке удаётся вставить хоть слово. — Вам не положено. Кто вам их принёс?              Абсолютно не впечатлённая грозностью её голоса, Гермиона, не моргнув и глазом, отвечает:              — Гарри Поттер.       

***

      Перед ней сидит Джинни. После родов она порядком набрала в весе, а отёчность так и не сошла с её лица, и Гермиона не может не задуматься, ждёт ли её подобная участь.              Назвать Джинни подругой было бы явным преувеличением. Гарри и Рон были её друзьями, но Джинни… Она просто всегда была рядом. В какой-то момент Гермиона думала, что однажды они породнятся, но после их с Роном расставания взаимоотношения с любым из членов семейства Уизли порядком охладели.              Джинни интересуется её самочувствием, но выглядит так, будто пришла сюда насильно. Возможно, её попросили Рон или Гарри — да, это имело бы смысл. Голос Джинни звучит дружелюбно и участливо, но глаза… Глаза никогда не врут. Так любил говорить отец. Взгляд у Джинни холодный и закрытый, и в один момент Гермионе надоедает ломать комедию.              — Я не понимаю, за что ты злишься на меня, Джинни. — Жёстко и хлёстко. Достаточно с неё переживаний и эмоциональных качелей за последнее время, и если Джинни появилась тут лишь для того, чтобы осудить… Что ж, Гермиона не позволит никому так с собой обращаться. Больше нет.              Ещё одна вещь, выученная под руководством Драко, — она достойна большего.              — Гермиона… — устало произносит она, проводя рукой по глазам. Её взгляд немного смягчается, — Гарри пропадал на поисковых миссиях сутки напролет. Он искал тебя, вместо того чтобы уделять внимание своей беременной жене, и, конечно, это до сих пор злит меня. Не пойми меня неправильно… Я осознаю его мотивы, мы все сильно переживали, и я злюсь не на тебя. — Она переводит взгляд в окно и её челюсть каменеет. — Я виню в этом Малфоя. Если бы не он, ничего из этого не случилось бы. Но вот чего я не понимаю, — карие глаза внимательно всматриваются в её собственные, когда Джинни продолжает: — как, во имя Мерлина, после всего произошедшего — после всего того, через что прошли Гарри и Рон, чтобы найти тебя и вернуть к нам… Как ты можешь защищать его? Почему ты отказываешься сотрудничать?              Гермиона не смотрит на Джинни, когда еле слышно, с оттенками вытесненного стыда произносит:              — Я знаю, что Драко поступил неправильно. — Пальцы вырисовывают узоры на пододеяльнике. Правда, с которой ей приходится сталкиваться, горчит на вкус. — Но я не думаю, что со мной случилось уж что-то ужасное. — Брови сходятся вместе, когда Гермиона, помедлив, заканчивает: — Он… Он мне дорог.              Когда Джинни не отвечает, то девушка решает встретиться с ней взглядом. На её лице проступает размягчающая черты нежность, и Джинни ещё мягче добавляет:              — Ты со всем разберёшься. И мы… — Она поднимается с кресла, прикусив губу. — Гарри, Рон, я, мама, Перси, кто захочешь… Мы будем рядом, чтобы помочь.              Уже у выхода Джинни ещё раз оборачивается, глупо кивая и добавляя:       — Они поймут. Они злятся, расстроены, но они поймут.              И уходит.       

***

      Мужчина перед Гермионой, высокий, темнокожий, излучает серьёзность и фальшивую незаинтересованность.              — Серость. Я распоряжусь, чтобы палату разбавили чем-то более жизнерадостным. — Он оглядывает помещение, прежде чем опуститься в гостевое кресло напротив и подготовить прытко-пищущее перо.              Однако для Гермионы, вопреки общему мнению, серый не символизирует однообразность или скуку. Для неё серый — цвет жизни с оттенками страсти и вкраплениями заботы. Но об этом она аврору не скажет.              Она набирает в лёгкие побольше воздуха, готовясь отражать неочевидные атаки. Однако аврор не спешит забрасывать её вопросами, как все остальные. Напротив, помолчав, он начинает говорить сам:              — Мистер Малфой во всём признался.              Первый человек, готовый поговорить с ней о Драко. Стараясь замаскировать возрастающие тревогу и интерес, Гермиона коротко выдаёт:              — Что он сказал?              — Достаточно, чтобы собрать картинку воедино. В конце он даже пошел на сотрудничество с авроратом.              — А он, — нитка, так удачно выпустившаяся из пододеяльника, обвивается вокруг пальца, — что-нибудь говорил обо мне?              Аврор хмурится.              — Смотря что вы имеете в виду?              — Ну, например… Не знаю. Спрашивал обо мне? Передавал что-нибудь?              Лицо мужчины вытягивается и теряет большую долю первоначальной доброжелательности.              — Не беспокойтесь, мисс Грейнджер. Больше он вас не потревожит.              Гермиона кивает, не удовлетворённая его ответом. Ей хочется знать, что Драко делает посекундно, хочется слышать каждое произнесённое им слово.       — И это всё?              — Да, всё. — Аврор приподнимает брови. — Но теперь я бы предпочёл услышать вашу версию событий. Если не возражаете.       

***

      К тому времени, когда допрос завершается, Гермиона чувствует себя абсолютно измотанной. Ей даже приходится попросить аврора продолжить в другой раз, сославшись на якобы сложную беременность и необходимость срочно отдохнуть. На самом же деле ей не хочется давать им больше, чем этого требуется.              — Я не уверена, что могу продолжать, — так она говорит, на что аврор с тёплым спокойствием отвечает:              — Конечно, мисс Грейнджер. Вам не придётся делать ничего против своей воли — больше нет.              Он уходит, а Гермиона неожиданно для себя самой заходится слезами.       

***

      На следующем обходе Гермиона просит пергамент и перо, говоря, что ей нужно кое-что записать. Делать это полулёжа оказывается не очень удобно, но отчего-то мысль о том, чтобы сесть за стол, отметается — такое положение даёт ощущение мнимой защищённости и расслабленности. Бутылочка с чернилами аккуратно зажата у локтя, главное не совершать резких движений рукой, иначе вся ночнушка окажется залита синевой.              Обмакнув перо в чернила, Гермиона заводит руку над листом и замирает. Она не знает, что движет ею в этот момент, — хочется ответить, что банальная скука, но это неправда.       Набрав в лёгкие побольше воздуха, она прикрывает глаза. Это — её способ во всём разобраться, отвести душу, разложить по полочкам, прежде чем через два дня представлять свою версию событий перед наполненным залом Визенгамота.              Тогда Гермиона выводит:              «Вдох».              А сама — выдыхает.              «Первый осознанный вдох после пробуждения наполняет лёгкие, чтобы тут же с хрипом покинуть их. Даже новорождённое дитя, только что вытянутое из чрева матери, с большей готовностью потребляет кислород».              Она робко улыбается поэтичности подобранных эпитетов, замирая на словах «дитя» и «чрево». И тогда её прорывает, а перо только и успевает, что набирать побольше чернил, чтобы выпустить их прыгающими строчками предложений.              Спустя пару часов Гермиона ставит точку, завершая мысль на сегодня. Подумав, она добавляет знак бесконечности в левый верхний угол — туда, где осталось место под название.              Это — её личная исповедь, её сокровище, её опыт, который она пожелала отразить не только в своей голове, но и на листах пергамента. Возможно, она боится, что в зале суда сможет переубедиться мнением большинства, и хочет оставить всё, как есть.              Помедлив, Гермиона ставит чёрточку у перевёрнутой восьмёрки, добавляя пояснение:              «Петля».              И убирает пергамент в тумбу.       

***

      Музыкальное сопровождение к части: Passenger — Space Oddity (Cover)

             Рукава у мантии слишком уж длинные — каждый раз, стоит приподнять руку, большой палец неприятно цепляет ткань. Проведя ладонью по убранным назад волосам, Гермиона переступает с ноги на ногу.              Перед ней — массивные тяжёлые двери, наделённые властью поделить её жизнь на «сейчас» и «потом». Репортёров не пустили, хотя, по слухам, сегодняшний ажиотаж приобрёл невообразимые масштабы. Гермионе кажется, что даже в первые дни после финальной битвы их не так сильно донимала пресса — сейчас же она вновь стала звездой мирового масштаба.              О деле с похищением трубят во всех уголках мира, как-никак речь идёт о возрождении Волдеморта, не меньше. Её лицо на каждой газете, а за ходом спасательной операции следили сотни, нет, тысячи волшебников по всему миру.              — Почти завершили. — В маленький проём протискивается пожилой волшебник, кажется, заместитель секретаря. Он кивает, и Гермиона глупо кивает в ответ, как болванчик. — Прекрасная мантия, мисс Грейнджер.              — Спасибо, — отвечает машинально, отводя взгляд от мужчины обратно к расписанному узорами дубу. — Это синий океан.              Впору бы улыбнуться, да мысли заняты другим — десять лет назад она так же ожидала своего часа, получая комплименты внешнему виду, пока в голове набатом стучал вопрос: «Для чего же я это делаю?».              Пальцы ловко нащупывают тонкий ободок в кармане мантии — для успокоения, — и мигом позже её кольцо оказывается зажатым в ладони. Гермиона мешкает, не зная, стоит ли надевать его. Ей нужно, нет, необходимо увидеть Драко воочию, прежде чем принять окончательное решение.              Драгоценный металл дребезжит, танцуя на коже, — а может, так кажется от волнения. Она могла бы спрятать кольцо обратно в карман, гордо пересечь зал заседаний и рассказать им всё, как есть. Так, как им хотелось бы услышать.              Про то, как Драко с юного возраста помешался на ней. Как после суда намеревался выкрасть, увезя далеко, и вынашивал эту идею добрых десять лет. Как следил за её домом годами, как готовился к похищению. Как связал, кормил из своих рук и постоянно ранил пусть и не действиями, но словами.              Упомянуть то огромное количество зелий в шкафчике, то, как он убеждал, что из Убежища нет выхода и они теперь вынуждены оставаться вместе до конца своих дней. Когда судья спросит, была ли она подвержена действию «амортенции» или других зелий из его личного хранилища, Гермиона бы честно ответила, что не знает.              …Но так же она могла бы надеть кольцо на палец — туда, где оно комфортно располагается уже несколько недель и поведать им другую сторону истории. Про молодого мужчину, столкнувшегося с несправедливостью закона. Про их извечную школьную вражду, на самом деле скрывающую взаимную детскую симпатию. История могла бы заиграть новыми красками, приобрести незначительные изменения. Например, к ней могли бы добавиться пару писем в год от Драко, начиная с момента его отъезда. Их переписка завязалась бы, ведь он бы обязательно поблагодарил Гермиону за выступление на суде. Она бы ему ответила. И когда он прибыл в Лондон по делам, они бы пересеклись в кафе и разговорились. Гермиона бы была расстроена тем фактом, что принятие законопроекта постоянно откладывают, она была бы подавлена. И тогда Драко… Предложил бы ей отдохнуть. На время. Она бы рассказала про его обходительность, воспитанность и умение поддержать любой разговор, и тогда бы люди увидели бы его в ином свете.              Она могла бы сказать… Что принять его приглашение оказалось легче, чем думалось. Что тогда, в кафе, она честно сочла его привлекательным. Что в нём есть и другая сторона — та, которая ей открывалась, когда Драко думал, будто она не замечает.              Да, она могла бы это сделать. Упомянуть магический брак, подтверждением которого является новая жизнь, растущая под сердцем с каждой минутой все больше и больше.              Для Драко, для их будущего ребенка.              Для себя.              Тут двери перед ней распахиваются, приглашая присоединиться к веренице шёпотков и ярких огней, наполняющих зал.              Через мгновение перед ней предстанет его лицо: наверняка измученное, но такое же горделивое и с горящим взглядом. Скорее всего, его невидимые прикосновения покроют всю поверхность её кожи. Драко будет поглощать её без остатка, как делал это всегда — с самого первого дня, когда решил, что они созданы друг для друга.              Её спаситель, родственная душа, Аид, так отчаянно возжелавший заполучить свою Персефону, мучитель, похититель, преследователь — можно подобрать десятки эпитетов, но они никогда по-настоящему не смогут отобразить реального Драко.              Напоследок сжав кольцо в ладони, Гермиона расправляет плечи и делает шаг вперёд в сопровождении аврора. И она уже знает, какое решение примет.