Петля / The Loop

      Одиннадцать лет спустя

                    В отражении напротив Драко видит измождённого высушенного старика. Да, именно этот эпитет подойдёт ему лучше всего — десять лет Азкабана отложились не только на ментальном состоянии, но ещё и хорошенько проехались по внешнему виду. Тонкая сухая кожа, углубившиеся заломы у рта и на лбу, глубокие мешки под глазами.              Однако самое неприятное — постоянно кровоточащие язвы по всему телу, проевшие кожу, кажется, до самых костей. И если лицу повезло чуть больше, то предплечья, бёдра и голени (те участки кожи, что чаще всего соприкасались с грубым холодным камнем) усыпаны уродливыми струпьями.              Сейчас в его голове поселился не то шёпот, не то свист — отвратительное созвучие завывающего ветра и приближающейся агонии дементоров. Говорят, именно этот звук сводит пленников с ума, и только потом само воздействие тонких конечностей, тянущихся между тюремных решёток с целью отхватить себе наиболее лакомый кусочек.              Но только не Драко.              Иронично, что первый день его новообретённой свободы встречает палящим августовским солнцем, символизируя начало новой жизни.              Точнее, возвращение старой. Той, где есть она.              До него донесли, что его девочка теперь живёт в окрестностях Кенсингтона — неплохой выбор, но, возможно, он уговорит её перебраться куда-то в Ричмонд или Уилтшир.              Жаль, что родовое поместье основательно разрушено. Несмотря на то, что ноги еле слушаются из-за отсутствия мало-мальской физической активности, Драко покидает Азкабан с высоко поднятой головой и горячим предвкушением в сердце. Однако, трансгрессировав к месту, когда-то служившему ему домом, он обнаруживает лишь остатки былого величия, присыпанные сажей. Какой-то борец за справедливость устроил поджог, и, так как некому было присмотреть за участком, огонь успел поглотить процентов восемьдесят всей площади. Более-менее повезло левому гостевому крылу, в котором сейчас и остановился Драко.              В этих варварах нет ни капли уважения к многовековому достоянию.              Теперь, когда он наконец освобождён, ему доступно бесчисленное количество вещей. От осознания голова начинает идти кругом, и Драко приходиться вцепиться в раковину покрепче, напоминая себе, что сегодня ему стоит держать себя в форме.              Он отвык от солнечных дней. Глазам сложно адаптироваться после темноты тюремной камеры, а потому, зашторив пыльную портьеру сильнее — вручную, как и привык, — Драко бросает взгляд на часы. Будь его воля, он бы отправился к ней прямиком от точки трансгрессии в Азкабане, однако даже ему понятно, что, при всей его врождённой обаятельности, годы в заточении и окружении дементоров порядком потрепали его.              Он хочет предстать перед своей женщиной как полагается, а поношенная тюремная роба и спутанные клочья волос вряд ли можно счесть надлежащим видом.              Драко разглядывает себя в отражении, поправляя лацканы на мантии (пришлось выбрать ту, что с длинным рукавом, несмотря на жаркую погоду) в чётвертый раз — нервы, наверное. Он берёт гребень, наносит фиксирующий гель и аккуратно, с присущей ему педантичностью проводит ровным движением по только что вымытым волосам.              Правда, никакие зелья не смогли бы скрыть осунувшегося лица и запавших глаз… Ну ничего. Гермиона — та, кто достойна целой вечности. Он давно усвоил эту истину, и, как только закончит приготовления, будет готов отправиться к ней.              Рука замирает.              Откуда же в нём эта робость и нерешительность? Сколько раз он представлял себе момент их встречи, сколько раз мечтал вновь увидеть её лицо, услышать спокойный голос; когда ей вовсе запретили приходить, ему только и оставалось, что мусолить эти моменты в памяти.              Солнце начинает садиться.              Сложив в чемодан всё необходимое на первое время, Драко берёт в руки палочку. Вряд ли ему захочется хоть на миг оставлять Гермиону одну, как только они воссоединятся, а потому всё самое нужное ровными стопками уложено в кожаный саквояж. Его сердцевина и так провела вдали от него слишком много времени, и Драко больше не намерен её хоть в чём-то подвести. Нет, теперь он намеревается провести каждую свободную минуту рядом, восполняя бесцельно потраченные годы.              Он трансгрессирует в ближайшее место, которое помнит, и вновь ловит себя на мысли, что пользоваться палочкой оказывается до неприличия восхитительно.              Осмотрев окрестности, Драко замечает дом — точно, именно такой она бы и выбрала. На втором этаже и в гостиной горит свет, несмотря на то что сумерки только-только занимаются.              Он стоит у порога, не решаясь постучать. Его охватывает давно позабытая робость и предвкушение от долгожданной встречи. Он скажет ей столько всего, что никаких слов не хватит.              Однако дверь открывается: Гермиона, как и всегда, даже после стольких лет, чувствует его присутствие, и мысль об этом заставляет сердце гнать кровь по венам вдвое быстрее.              — Драко?              А она, кажется, вообще не изменилась. Такая же прекрасная в своей непосредственности — домашние брюки и кардиган. Так они и смотрят друг на друга в немом молчании, и только ради этого момента он бы со всей стойкостью вытерпел ещё десяток бессонных ночей в окружении дементоров.              — Тебе нельзя здесь находиться.              Вот они — властные нотки и готовность взять любую ситуацию под контроль.              — Ну здравствуй, любовь моя. — Он произносит это с ему одному присущим благоговением, не отводя глаз от маленькой фигуры, замершей у порога. Оглянувшись назад, Гермиона плотнее закрывает дверь, словно предпочитая разделить интимность момента их воссоединения.              — Чёрт возьми, — выдыхает она, внимательно его разглядывая. Наверняка отмечает и круги под глазами, и потускневший цвет кожи.              — Я хочу увидеть его. — Драко почти шепчет, сдерживая подступившие слёзы радости.              Его ребёнок. Его сын. Плоть и кровь, взращённые любимой женщиной.              Моментально её лицо меняется, становясь словно высеченным из камня.              — И думать об этом забудь.              Драко хмурится.              — Почему бы нам не продолжить этот разговор внутри?              — Ты с ума сошёл, — слишком спокойно, но устало, почти обречённо, — ты же знаешь, что тебе нельзя здесь находиться. У тебя судебный запрет. Уходи, или я вызову аврора.              — Я не могу. — Терпение Драко постепенно подходит к концу, но он всё ещё старается проявить доброжелательность и благосклонность. — Ты всё, что у меня есть.              Он изучает её реакцию, но Гермиона ничего не отвечает. А потому следующая фраза летит в него, как пощёчина, хоть и произнесена спокойным сдержанным тоном:              — Я беременна, Драко.              Вот так. Три слова, заставляющие судорожно сглотнуть. Ничего. Это ничего не значит. Он сможет… сможет принять этого ребёнка, как своего. Ну и смогла же она его удивить, как всегда, его Гермиона полна сюрпризов. Однако, прежде чем лаконичный ответ приходит на ум, дверь за ней распахивается.              — Всё в порядке? — Высокая фигура появляется в проёме, по-хозяйски приобнимая его девочку. Ногти впиваются в ладони от такого вопиюще собственнического жеста.              — Да, я скоро буду. — Сердце замирает от того, сколько нежности в её голосе. Нежности, которая по праву принадлежит ему. Которой ему так не хватало все эти годы, а сейчас… она досталась грёбаному Голдстейну?              Нет, конечно… Драко пытается сохранять здравость мыслей и не давать эмоциям затопить сознание. Разумеется, вдали от него Гермиона могла почувствовать себя одиноко, поддаться слабости. Высокий, светловолосый — наверняка Гермиона скучала по Драко так сильно, что попросту разрешила его плохо сложенной копии побыть где-то поблизости.              Слюна во рту ощущается кислотой, выжигающей пищевод. Сам Драко никогда бы не поступил подобным образом, ну ничего, теперь, когда её истинная любовь всегда будет рядом, Гермионе не нужны подобного рода фикции.              — И не вздумай. — Голос Голдстейна звучит уверенно и твёрдо, и Драко сдерживает порыв испепелить его прямо на месте за то, что он указывает его женщине, что делать. — Оставить тебя с ним наедине? Ни за что в жизни.              — Кажется, я абсолютно точно не нуждаюсь в твоём разрешении поговорить с собственной женой. — Зубы как будто прямо сейчас сотрутся в порошок — так сильно Драко сжимает челюсти.              Голдстейн открывает рот, набирая побольше воздуха, но мягкое прикосновение к груди моментально сбивает с него спесь.              — Я сама.              И вот опять: безграничная нежность и мягкость её голоса… Да, Гермиона точно знает, как влиять на мужчин, — в конце концов, она проворачивала с ним самим подобное бесчисленное количество раз. Вновь обернувшись к Драко и полностью завладев его вниманием, заставляя позабыть о грёбаном недоразумении рядом с ней, Гермиона продолжает:              — Возвращайся домой, Драко. Уже поздно. И больше не приходи сюда.              — Мой дом там, где ты. — Он сводит брови в неверии. Неужели она могла забыть? Но следующая фраза его отрезвляет.              — Больше нет. — Помедлив, Гермиона добавляет: — Уже давно нет.              Драко сглатывает. Это похоже на погружение в ледяную воду. Он проводит языком по губам в попытке утихомирить горечь.              — Но ты моя сердцевина. — Где-то рядом раздаётся хлопок, однако Драко полностью сосредоточен на Гермионе. Достучаться бы до её горячего сердца, наверняка подавленного постоянно работающим мозгом… — Я люблю тебя. — Он улыбается, только не встречает ответной улыбки. — Видишь, столько лет не мог сказать тебе… Все мои письма до тебя не доходили, а сейчас сказал.              Она вздрагивает, но быстро возвращает себе самообладание.              — Я отправляла их обратно. И если ты действительно меня любишь, то ты должен меня отпустить. Как я и просила тебя неоднократно. У меня своя жизнь.              Кисти сводит, предупреждая о подходящем треморе. Кажется, даже в длинной мантии на миг его одолевает холод — тот самый, с привкусом солёных брызг и надвигающимся рокотом уродливых ртов.              — Малфой.              Грёбаный Поттер, что б его.              — Какого чёрта ты тут забыл?              Он лишь отмахивается, поражённый идиотизмом вопроса.              — С ним, — лёгкий кивок в сторону Голдстейна, — ты несчастна. Мы были счастливы.              — Тебе запрещено здесь находиться…              Гермиона прикладывает руку к животу и произносит:              — Да, были. Но очень недолго.              Почему она так холодна с ним? Он ничего не сделал. Он писал ей исправно каждый день на протяжении всех этих лет, за что же она наказывает его? Какую игру ведёт?              — Если ты сейчас же не уберёшься отсюда, я выпишу арест…              — Ему нужен отец, — предпринимает последнюю попытку Драко. — И ты это знаешь. Я буду стараться, клянусь, я стану прекрасным отцом. Слышал, Скорпиус похож на меня…              — Не смей произносить его имя…              — Я не с тобой разговариваю, Голдстейн…              — Достаточно. — Один взмах руки, и все трое замирают. Сделав глубокий вдох, Гермиона мягко, но настойчиво произносит:              — У него уже есть отец.              И разбивает его сердце всего четырьмя словами. Как может она…              — Окей, Малфой, с меня хватит. Мы отправляемся в отделение.              Глаза на миг обволакивает удушающая темнота.              Крепкая хватка Поттера ничего не значит в сравнении с равнодушным взглядом, которым одаривает его Гермиона. Голдстейн сжимает челюсти, но ничего не говорит. И правильно, гадкий кусок дерьма, придержи своё мнение при себе.              Напоследок она тянется к шее, тянет за золотую цепочку, и Драко задерживает дыхание, замирая на месте, несмотря на попытки Поттера сдвинуть его с места.              Пожалуйста, прошу тебя…              Миллиметр за миллиметром, как в замедленной съёмке, золото обнажается из-под кардигана.              Она помнит.              Гермиона помнит и хранит его, всё остальное меркнет по сравнению с эйфорией, растекающейся по венам. Её слова больше не имеют никакого смысла, и Драко готов разозлиться на самого себя: в конце концов, пора себе напомнить, что Гермиона никогда не была прямолинейной. Она действовала тоньше. Завлекала, дразнила, только чтобы отстраниться и в очередной раз сделать вид, что не понимает и не принимает его правил.              Однако из-под слоя одежды вопреки его ожиданиям показывается не крохотное гранатовое зёрнышко — вместо него её тело украшает незнакомый Драко золотой медальон.              — Прощай, Драко.              Это последнее, что он слышит, прежде чем Поттер всё же утаскивает его за антиаппарационный барьер и вспышкой уносит прочь.       

***

      Драко вновь оказывается в тёмной отсыревшей камере. Кто-то рядом истошно вопит, и только спустя пару минут Драко удаётся понять, что этот душераздирающий крик — его собственный.              — Я должен вернуться к ней! — Он что есть силы стучит по железным прутьям, не обращая внимания на ладони, моментально покрывающиеся ожогами.              — Поттер! Ты меня слышишь? Выпусти меня!              Яркая вспышка проносится по камере, сбивая Драко с ног.       

***

      В следующий раз он приходит в себя, неспособный пошевелить и пальцем.              Мерзкое клокотание доносится совсем близко, но, как бы ни пытался, Драко не может повернуть голову на звук.              «Ничего. — Драко непременно содрогнулся бы от промозглого холода, если бы мог. — Ничего… Гермиона — та, кто достойна целой вечности… И ради неё я готов подождать ещё».       

***

      — Ты в порядке? — голос Энтони тихий, но наполненный невысказанной поддержкой. Гермиона ведёт плечами, сбрасывая с себя события минувшего вечера, и спустя мгновение чувствует на них приятную тяжесть сильных ладоней. Прикрыв глаза и наслаждаясь лёгкими разминающими касаниями, она берёт мгновение, собираясь с ответом и прислушиваясь к собственным ощущениям.              — Да, — наконец выдыхает она, разворачиваясь к мужу. — Я думаю, что да.              Она поправляет кулон у ключиц — подарок Энтони перед помолвкой. Сразу после Гермиона поместила внутрь два фото, его и Скорпиуса, и в минуты душевной слабости всегда любила рассматривать крохотные движущиеся картинки.              — Зря ты не дала мне вмешаться.              — Всё хорошо. — Улыбка трогает её губы, и в следующее мгновение Гермиона разворачивается, оставляя на губах мужа невесомый поцелуй, выражающий благодарность.              — Мама? — Голос из гостиной привлекает внимание, и спустя миг в арке появляются две макушки: светлая и тёмная. — Кто это был?              Сегодня Джеймс остался у них с ночёвкой, чтобы завтра вместе с ними отправиться на платформу. Вообще-то Джинни не особо одобрила эту идею, уповая на то, что хочет провести последний день вместе с сыном, на что Джеймс только отмахнулся.              «Ты не понимаешь, мама, что, если головастик не попадёт на Гриффиндор? Тогда мы больше не сможем так много времени проводить вместе!».              Джинни беспомощно посмотрела на Гермиону, на что лишь получила такой же сочувствующий и понимающий взгляд. Несмотря на взаимные колкости, эти двое прекрасно спелись, и порой Джеймс даже как-то обмолвился, как же жаль, что они не настоящие братья. В итоге Джинни ничего не оставалось, как уступить, при условии, что весь день Джеймс проведёт в родительском доме, а вечером отправится к Голдстейнам.              — Тебе не нужно об этом беспокоиться, милый, — устало выдыхает Гермиона, намереваясь налить себе кофе, несмотря на позднее время. — Надеюсь, вы помните, что сегодня ранний отбой? А тебе бы не мешало перепроверить все вещи на случай, если что-то до сих пор…              — Я понял, мам! — энергично кричит Скорпиус, после чего оба спешат ретироваться обратно в гостиную и подозрительно притихают. Гермиона лишь качает головой, вспоминая себя в их возрасте, и тянется к шкафчику с кофе.       

***

      Скорпиус провожает задумчивым взглядом счастливых родителей в кухонном проёме.              — Как думаешь, кто приходил? — Джеймс поправляет вереницу разноцветных карт в руке, ухмыляясь.              Скорпиус моргает, сбрасывая наваждение.              — Я думаю… Думаю, что это мог быть мой отец.              Конечно, несмотря на заботу со стороны мамы (иногда слишком чрезмерную, как ему кажется) Скорпиус не слепой. Он читал газеты, касающиеся жизни его родителей, — даже те, что выходили долгое время назад.              — В смысле, настоящий? — Джеймс округляет глаза, понижая голос до шёпота, обеспокоенно разглядывая друга напротив.              Скорпиус лишь неопределённо ведёт плечами.              — Давай просто продолжим партию. Если ты, цыплёнок, не хочешь сдаться прямо сейчас.              — Погоди, — Джеймс хмурится, взъерошивая волосы — совсем такие, как у его отца. — Может, ты хочешь поговорить об этом, или, я не знаю… Тебя это не беспокоит?              Скорпиус задумывается на мгновение, прежде чем потянуться к отброшенным ранее картам.              — Да нет, — и с толикой удивления отмечает, что говорит искренне. — Не особо.