Одна квартира на двоих

      К началу октября квартира перестала быть местом, где они выясняли отношения, и стала местом, куда оба возвращались ночевать между учёбой, работой, юристами, разбирательствами и попытками просто не сдохнуть.       Это оказалось даже удобнее, чем ругаться. На ругань нужны силы, а их не было. Грейсон присылал новые запросы, банк напоминал о платежах, университет не собирался входить в положение, а Чикаго тем временем включил мерзкие дожди и порывистый ветер вместо золотой осени.       Стефани брала всё, за что платили сразу: переводы, вычитку чужих рефератов, курсовые, презентации, короткие эссе для студентов, которые вспоминали о дедлайнах за несколько часов до казни. Днём она училась, вечером сидела в библиотеке, ночью работала дома, и иногда ей казалось, что если кто-нибудь ещё раз напишет «там совсем немного поправить», она начнёт отвечать матом.       Эксл тоже почти исчез из квартиры. Репетиции, бары, подмены, короткие выступления за наличные, какие-то знакомые знакомых, которым «нужен вокалист на один вечер» и даже мини-концерты в переходах, если не получалось найти вариант получше. Он возвращался всё позже, всё тише и всё чаще выглядел так, будто он держится только на своём упрямстве и литрах кофе, пока эта гонка не прекратится.       Сначала Стефани это устраивало. Меньше Эксла в квартире означало меньше поводов сталкиваться лбами, меньше чужого голоса за спиной, меньше необходимости помнить, что человек у противоположной стены не какая-то ошибка, а живое существо с привычками, усталостью и часто раздражающим тоном.       В какой-то момент Стефани заметила, что он начал кашлять.       Первый раз она услышала это ночью, когда сидела над переводом и пыталась понять, почему немецкий автор построил предложение так, будто собирался лично наказать всех будущих переводчиков. Эксл сидел у своей стены, менял струну и вдруг закашлялся, коротко, хрипло, сухо, отвернувшись к плечу.       Стефани подняла глаза.       — Заболеваешь?       — Нет.       — Как самоуверенно.       — Я пел три часа в баре, где вентиляцию похоронили ещё при Рейгане.       Она не стала спорить. В конце концов, у каждого в этой квартире было право на собственное идиотское отрицание, пока оно не касалось другого.       На следующий день он вернулся ещё позже. Стефани уже собиралась лечь, но всё равно услышала, как ключ слишком долго скребёт в замке, потом дверь открывается, потом гитарный кейс не ставят к стене, а почти роняют. Она не вышла сразу. Сначала досчитала до пяти, потому что взрослые люди не бегут проверять соседа по квартире только потому, что тот звучит как мешок с кирпичами.       Потом всё-таки вышла.       Эксл стоял в коридоре, снимал куртку и явно пытался делать это так, будто процесс не требует дополнительных усилий. Волосы были влажные, лицо бледнее обычного, под глазами залегли тени, а когда он повернулся, Стефани заметила, что губы у него пересохли.       — А ты с каждым днём выглядишь всё хуже.       Эксл остановился у двери, будто сначала хотел огрызнуться, но сил на полноценную колкость не нашёл.       — Спасибо. Я тоже рад тебя видеть.       Голос был ниже обычного и неприятно хрипел на каждом слове.       — Я серьёзно.       — Я тоже. Очень тёплая встреча.       — Ты кашляешь, сипишь и выглядишь так, будто по тебе проехался каток.       — День был длинный.       — У тебя все дни длинные. Обычно ты после них хотя бы похож на живого.       Он всё-таки снял с себя куртку, но решив её повесить, промахнулся мимо крючка, поймал её уже на падении и выругался себе под нос. Стефани сделала вид, что не заметила.       — У тебя голос сел, — сказала она.       — Я им работаю.       — Судя по звуку, твой голос пора уволить с выговором в личное дело.       Эксл посмотрел на неё мутно, но всё ещё с попыткой сохранить лицо.       — Ты всегда такая заботливая?       — Только когда человек кашляет там, где я тоже дышу.       — Я не заразный.       — Отлично. Но если ты умрёшь, хотя бы квартира достанется мне.       В его взгляде читалось, что шутку он не оценил, затем Эксл прошёл мимо к кухне, налил воды из-под крана и выпил почти весь стакан залпом. Потом налил ещё. Это выглядело хуже любого признания: если Эксл добровольно выбирал воду вместо кофе, значит, что-то уже было неладно.       — Купи что-нибудь для горла, — сказала Стефани.       — Куплю.       — Ты не купишь.       — Тогда зачем советуешь?       — Чтобы потом нудеть, что я же говорила.       Он хотел ответить, но вместо этого раскашлялся. На этот раз дольше, глубже, уже не так, чтобы можно было списать всё на дымный бар и длинные, высокие ноты. Он отвернулся к раковине, откашлялся, сделал ещё глоток воды и только потом сказал:       — Всё нормально.       — Конечно.       — Стефани.       — Что?       — Не начинай.       Она подняла руки, показывая, что не начинает, хотя внутри уже давно начала. Просто пока без официального объявления войны.       — Я молчу.       Он посмотрел на неё подозрительно.       — А вот это пугает.       — Что?       — Когда ты соглашаешься.       — Наслаждайся редким моментом.       Он усмехнулся, но почти сразу поморщился, будто даже короткий смешок царапал горло. Потом поставил стакан в раковину и пошёл в комнату, двигаясь медленнее обычного, но всё ещё с тем упрямым видом человека, который скорее гордо скончается, чем признает, что ему плохо.       Стефани осталась на кухне ещё на минуту. Посмотрела на стакан в раковине, на его мокрую куртку в коридоре, на дверь комнаты, за которой он снова закашлялся, уже тише, будто пытался задавить звук.       Она могла бы не вмешиваться.       Формально это было даже правильно. Он взрослый. Он сам знает, где аптека. Сам знает, как работает простуда, температура и все остальные функции человеческого организма. Они не были друзьями, не были парой, не были семьёй, не были никем, кто обязан следить, чтобы другой человек не развалился от собственной тупой принципиальности.       Но он кашлянул снова.       Стефани закрыла глаза, медленно выдохнула и мысленно послала к чёрту и его, и себя, и всю эту квартиру, где даже чужая болезнь умудрялась становиться общей проблемой.       Она не пошла сразу за ним. Сначала открыла шкафчик над раковиной, хотя прекрасно знала, что ничего полезного там нет: чай, сахар, соль, дешёвые макароны, какие-то пакеты, которые они оба зачем-то хранили. Потом проверила ящик у плиты, где лежали ножи, ложки, штопор и одинокий блистер с обезболивающим, оставшийся у неё ещё с переезда.       От простуды — ничего.       Конечно.       В этой квартире были кипы документов, три списка правил, одна раскладушка и ни одного нормального лекарства. Отличная подготовка ко взрослой жизни. Почти образцовая, если взрослую жизнь представлял человек, которому одиннадцать.       Стефани достала телефон, посмотрела время и открыла карту. Ближайшая аптека ещё работала, но закрывалась через двадцать минут. Она несколько секунд смотрела на экран, надеясь, что здравый смысл сам примет решение и избавит её от участия, но здравый смысл, видимо, тоже сегодня был уволен.       Из комнаты снова донёсся кашель.       — Чёрт, — тихо сказала она.       Она надела куртку, взяла ключи и уже у двери остановилась, потому что уходить молча было странно. Стефани заглянула в комнату.       Эксл сидел на раскладушке, наклонившись вперёд, локтями в колени. Волосы уже начали высыхать и пошли лёгкими волнами после дождя, футболку он сменил, но выглядел от этого не лучше.       — Я выйду на десять минут, — сказала она.       Он поднял голову.       — Куда?       Голос почти сел.       — За сигаретами, алкоголем и моральной поддержкой.       Эксл посмотрел на неё без выражения.       — Очень смешно.       — В аптеку.       Он нахмурился.       — Не надо.       — Надо.       — Стеф.       — Если ты сейчас скажешь, что всё нормально, я куплю самый мерзкий сироп из всех возможных и буду смотреть, как ты его пьёшь.       Он хотел ответить, но только устало закрыл глаза и провёл рукой по лицу.       — Я верну деньги.       — Иди к чёрту.       — Я серьёзно.       — Я тоже. Кажется, сейчас не время препираться.       Эксл посмотрел на неё чуть резче, но спорить, видимо, было тяжелее, чем молчать.       — Десять минут, — сказала она уже спокойнее. — Постарайся за это время не умереть. Мне лень разбираться с моргом.       — Девять, — хрипло ответил он.       — Что?       — Ты сказала десять. Уже прошла минута.       Стефани посмотрела на него, почти разозлилась, но вместо этого только покачала головой.       — Ненавижу больных, которые пытаются шутить.       — Я не больной.       — Значит, просто людей, которые пытаются шутить.       Она вышла, пока он не успел ответить.       На улице дождь уже стал мельче, но от этого не лучше, он словно заполнял всё пространство мелкой моросью, забивался под воротник, лип к лицу и превращал дорогу до аптеки в короткое, но очень неприятное наказание. Стефани шла быстро, сжимая ключи в кармане, и бухтела на всё подряд: на погоду, на поздний час, на Эксла, который не мог заболеть как нормальный человек и признать это без сопротивления, на себя, потому что она всё-таки вышла.       В аптеке пахло чистотой, резиной и чем-то сладковато-лекарственным. За стойкой сидела женщина с таким усталым лицом, что казалось, она меряется со Стефани степенью своей заколёбанности.       Она взяла термометр, таблетки от температуры, леденцы для горла, сироп от кашля и растворимый порошок, который обещал облегчить симптомы простуды.       На кассе она посмотрела на сумму и почувствовала, как внутри неприятно дёрнулось. Не катастрофа. Не конец света. Просто ещё одна мелкая трата, которая становилась крупнее, когда таких трат набиралось слишком много. Юрист, банк, продукты, распечатки, проезд, теперь лекарства для человека, который формально вообще для неё никто.       Она расплатилась.       На обратном пути пакет бился о бедро, дождь лез в глаза, и Стефани пыталась убедить себя, что делает это исключительно из санитарных соображений. Если он разболеется сильнее, ей будет хуже. Если он заразит её, она не сможет работать. Если он сорвёт голос окончательно, он не сможет выступать, значит, у него будет меньше денег, значит, их общий юридический кошмар станет ещё хуже.       Очень логично.       Почти убедительно.       Когда она вернулась, в квартире было тихо. Слишком тихо для человека, который пять минут назад ещё уверенно доказывал своё бессмертие.       Девушка сняла мокрую куртку, поставила пакет на кухонный стол и заглянула в комнату. Эксл лежал на раскладушке поверх одеяла, одной рукой закрыв глаза. Спал он или просто лежал — было непонятно, но лицо у него выглядело хуже, чем до её ухода. Упрямство наконец-то отступило, и без него стало видно обычную человеческую слабость: бледность, пересохшие губы, напряжённую линию челюсти, тяжёлое дыхание через нос.       Стефани тихо выдохнула.       — Эксл.       Он не ответил.       Она подошла ближе.       — Эксл.       Он открыл глаза не сразу, будто возвращался издалека и не был уверен, что стоит.       — Расстрою тебя, но я не умер, — сказал он хрипло.       — Я заметила.       Она достала термометр из пакета и протянула ему.       — Меряй.       Он посмотрел на градусник так, словно видел его в первый раз.       — Серьёзно?       — Нет, я купила его для атмосферы.       — У меня нет температуры.       — Отлично. Тогда прибор это подтвердит, и ты сможешь торжественно произнести: я же говорил.       Эксл взял термометр, но с таким видом, будто делает ей огромное одолжение. Стефани ушла на кухню, поставила чайник, достала кружку и начала разбирать пакет. Всё это выглядело слишком заботливо, поэтому она разложила покупки нарочито грубо, даже немного раздражённо, будто не лечила человека, а готовила доказательную базу против его тупости.       Когда термометр запищал, она вернулась.       Эксл смотрел на цифры молча.       — Ну? — спросила она.       Он не ответил.       Стефани протянула руку.       — Покажи.       — Да ладно.       — Покажи.       Он отдал термометр.       Тридцать восемь и четыре.       Стефани подняла на него глаза.       — Поздравляю. Ты официально не заболел.       Эксл вздохнул.       — Бывает.       — Бывает — это когда чихнул три раза подряд. А это уже организм бьёт в самый огромный колокол.       — Я понял, понял. — Сил спорить у него уже практически не оставалось.       — Нет. Ты понял бы, если бы остался дома завтра.       Он молчал.       Стефани смотрела на него и уже знала ответ до того, как он его произнёс.       — Я не могу.       — Можешь.       — Нет.       — Эксл.       Он резко сел, но сразу поморщился, потому что движение явно отдалось где-то в голове.       — Мне завтра платят.       — Тебе завтра нужен врач.       — Мне завтра нужны деньги.       Конечно, вот оно. Главная проблема этого дома. Стефани замолчала, потому что спорить с этим было сложнее. Деньги были единственным аргументом, который в их квартире звучал сильнее здравого смысла.       Она могла сказать, что здоровье важнее. Могла сказать, что если он сляжет окончательно, денег станет ещё меньше. Могла произнести что-нибудь правильное, взрослое, разумное, от чего их реальность не изменилась бы ни на цент.       Вместо этого она пошла на кухню и налила чай.       — Выпьешь это, — сказала она, возвращаясь. — Потом таблетки. Потом спать.       — Ты всегда так командуешь?       — Всегда. И не пытайся спорить.       Он взял кружку обеими руками. Пальцы у него были горячие, красноватые у костяшек, и Стефани почему-то заметила это слишком отчётливо.       Он хотел что-то сказать, но только снова закашлялся, уже не так резко, скорее устало, как человек, у которого даже кашель начал забирать слишком много сил. Стефани стояла рядом и смотрела, как он пытается удержать кружку ровно, и впервые за вечер ей стало не раздражающе тревожно, а просто тревожно.       Без злости.       Без шутки, за которую можно спрятаться.       Он сделал ещё несколько глотков и поставил кружку на пол рядом с раскладушкой. Потом попытался лечь, но получилось плохо: сначала он задел локтем металлический край, потом скрипнула пружина, потом его снова скрутило кашлем, и Стефани, стоя рядом с таблетками в руке, поняла, что смотреть на это всю ночь она не сможет.       Не из жалости. Из здравого смысла. Хотя здравый смысл в этой квартире уже давно был не самым желанным гостем.       — Нет, — сказала она.       Эксл поднял на неё глаза.       — Что «нет»?       — Ты не будешь спать на этом.       — Я уже почти месяц на этом сплю.       — Сегодня не считается.       — Всё нормально.       — Нормально — это когда ты можешь лечь, без звука умирающего кита.       Он посмотрел на диван, потом на неё и понял раньше, чем она сказала.       — Нет.       — Да.       — Стефани.       — Сегодня спишь на диване.       — Я не буду спать на твоём диване.       — Будешь.       — А ты где?       — На раскладушке.       — Нет.       — О, началось благородство. Как вовремя.       — Я не буду выгонять тебя с твоего места.       — Ты меня не выгоняешь. Я сама тебя туда отправляю, потому что если ты всю ночь будешь кашлять на этой пыточной конструкции, я всё равно не усну.       Он молчал, и это молчание было хуже спора: в нём уже было согласие, но совесть или благородство продолжали протестовать.       — Это не жест доброты, — добавила она. — Это забота о собственном сне.       — Конечно.       — Именно.       Эксл смотрел на неё ещё пару секунд, потом опустил глаза к кружке.       — Ты ужасно врёшь.       Стефани почувствовала, как лицо становится горячим, и тут же разозлилась на себя за это.       — А ты ужасно болеешь. Мы оба не идеальны. Переселяйся.       Но Эксл сначала допил чай, потом ещё пару минут сидел на раскладушке так, будто переезд на диван требовал от него не физического усилия, а подписания очередных бумаг. Стефани не торопила. Она просто сидела рядом с таблетками, водой и выражением лица, которое говорило: спорь не спорь, но победы всё равно не будет.       В конце концов он поднялся, забрал подушку и одеяло, прошёл к дивану и сел на край.       — Даже как-то торжественно, — хрипло сказал он.       — Могу включить гимн.       — Не надо.       — Тогда ложись.       Он лёг, и диван сразу перестал выглядеть её диваном. Это было странно и неприятно: ещё вчера она могла растянуться на нём с учебником, кружкой и ощущением, что хотя бы этот кусок квартиры принадлежит ей без дополнительных условий. Теперь там лежал Эксл — слишком высокий для него, больной, упрямый, с влажными после дождя волосами и лицом человека, который всё ещё пытался не выглядеть слабым, хотя организм уже давно проголосовал против.       Она с раздражением отметила, что болезнь почти не испортила его внешность. Скорее наоборот: убрала с лица привычную наглость и оставила что-то слишком человеческое, слишком заметное и совсем не нужное ей сейчас.       Стефани поставила стакан воды на пол рядом с диваном, положила таблетки на край стола и накрыла его одеялом.       — Если станет хуже, скажи.       — Тебе или вообще в пустоту?       — Мне. Но если хочешь драматично стонать в никуда, я не запрещаю.       Он слабо усмехнулся, закрыл глаза и почти сразу снова закашлялся. Стефани дождалась, пока приступ пройдёт, потом выключила верхний свет, оставив только маленькую лампу у стола.       На раскладушку она легла уже через несколько минут и почти сразу поняла, что была несправедлива к Экслу только в одном: он не преувеличивал.       Раскладушка была ужасной.       Не просто неудобной, а какой-то принципиально враждебной человеческому телу. Металлический край давил под бедро, ткань провисала не там, где нужно, пружины отзывались на любое движение тихим, жалобным скрипом. Стефани повернулась на бок, потом на спину, потом снова на бок и подумала, что если бы у мебели был характер, у этой раскладушки он был бы мелочным и мстительным.       С дивана донёсся кашель.       Она открыла глаза.       Эксл лежал тихо, но не спал. Это было понятно по дыханию: неровному, слишком собранному, как у человека, который старается не мешать и от этого мешает ещё сильнее. Через несколько минут он зашевелился, потянулся к стакану, сделал глоток и поставил его обратно так осторожно, что Стефани почему-то стало хуже.       Ей хотелось сказать, чтобы он не изображал вежливого покойника и нормально пил воду. Но не сказала.       Потом всё-таки задремала, но сон был рваным. Она просыпалась от дождя, от скрипа раскладушки, от его кашля и даже от собственного раздражения. Несколько раз она ловила себя на том, что прислушивается, как он дышит. Не потому что переживает. Просто потому что если человек с температурой лежит в трёх шагах от тебя и дышит слишком тяжело, мозг сам начинает считать паузы между вдохами, как полный идиот, якобы что-то понимающий в медицине.       Около четырёх утра Эксл снова закашлялся сильнее. Стефани резко проснулась и села на раскладушке, не сразу понимая, где находится. В комнате было темно, только уличный свет пробивался через мокрое окно и ложился на пол тусклыми полосами.       — Сироп, — сказала она сонно.       Он уже тянулся к нему.       — Я сам.       Голос почти пропал.       — Я вижу.       Она всё равно поднялась, взяла бутылёк и подала ему. Их пальцы случайно коснулись, когда он забирал его, и Стефани слишком остро почувствовала жар его кожи. Неправильно остро. Так, будто это был не обычный больной человек рядом, а что-то, что нельзя было заметить и тут же забыть.       Эксл тоже на секунду замер.       Совсем коротко. Но замер.       Потом взял флакон, выпил, вернул ей и отвернулся к спинке дивана.       — Спасибо, — сказал он хрипло.       Стефани кивнула, хотя он не мог этого увидеть.       — Спи.       — Командуешь даже ночью.       — Стараюсь.       Он тихо выдохнул, почти усмехнувшись, но этот порыв сразу оборвался кашлем. Стефани постояла ещё немного, потом легла обратно на раскладушку и долго смотрела в потолок.       Она не любила такие моменты.       Не потому что они были плохими. Как раз наоборот. Они были слишком нормальными. Слишком похожими на то, как люди живут рядом не по ошибке агентства, не из-за суда, не из-за банковских платежей, а потому что вместе проще, вместе лучше. Сегодня плохо ему и она рядом, завтра — нездоровится ей и он тоже здесь.       В этом и была опасность.       К плохому проще относиться правильно. Его можно ненавидеть, обжаловать, высмеивать, пережить. А нормальное незаметно пролезает под кожу и начинает требовать места. Оно не нуждается в решениях, не выглядит угрозой и не даёт повода защищаться. Просто появляется рядом, занимает немного места, становится привычным и однажды ты замечаешь, что уже учитываешь его в своих планах и мыслях, хотя никто тебя об этом не просил.       Утром Стефани проснулась раньше будильника.       За окном было серо. Дождь наконец перестал лить, но город выглядел мокрым и помятым. В комнате пахло лекарствами, влажной тканью и остывшим чаем. Спина после раскладушки ныла так, будто ночью её разобрали и собрали обратно без инструкции.       Эксл спал на диване, повернувшись на бок. Одеяло сползло почти до пояса, волосы растрепались, лицо всё ещё было бледным, но дыхание стало ровнее.       Стефани села, несколько секунд смотрела на него и только потом поняла, что уже встала. Она подошла тихо, на автомате. Наверное, хотела поправить одеяло. Или проверить, не стало ли хуже. Или просто убедиться, что ночная тревога была преувеличением, а не предчувствием. Объяснение можно было выбрать любое, все одинаково плохо держались.       Она наклонилась и коснулась ладонью его лба.       Жар был меньше, чем ночью.       И ровно в этот момент Эксл открыл глаза.       Стефани замерла с рукой у него на лбу.       Он тоже замер. Несколько секунд они смотрели друг на друга в той утренней тишине, где любое движение становилось слишком ярким.       Потом она резко убрала руку.       — Проверяла температуру, — сказала она слишком быстро.       Эксл моргнул. Голос у него был сиплый, но уже не такой мёртвый.       — Ладонью?       — Да.       — Я думал, так губами проверяют.       Стефани посмотрела на него.       — Ещё одно слово, и я проверю температуру термометром. Ректально.       Он слабо усмехнулся, но тут же поморщился.       — Понял. Ладонь — отличный метод.       — Рада, что мы смогли договориться.       Она выпрямилась, скрестила руки на груди и тут же пожалела, потому что поза получилась оборонительная. А обороняться было как будто не от чего. Ну подумаешь, потрогала больного человека за лоб. Люди делали это веками и почему-то не устраивали после каждого случая разборки.       Эксл смотрел на неё снизу вверх. Не насмешливо. Это было хуже. Насмешку она бы выдержала легко, отбила бы чем-нибудь грубым и пошла варить чай. А он смотрел спокойно, немного устало и как будто слишком хорошо понял, что она смутилась.       — И? — спросил он.       — Что?       — Медицина что говорит?       Стефани заставила себя посмотреть на него нормально.       — Что ты всё ещё похож на человека, которого не стоит выпускать на улицу.       — Уже лучше, чем вчера.       — Это не достижение. Вчера ты был похож на жертву естественного отбора.       Он снова почти усмехнулся, но чтобы не раскашляться — удержался.       — Не смеши больного.       — Ого, признание — первый шаг к решению проблемы.       Она не стала слушать, что он ответит, и пошла на кухню, включила чайник и достала таблетки. За спиной послышалось движение: Эксл сел на диване медленно, осторожно, будто проверял, какие части тела ещё готовы с ним сотрудничать.       — Я сегодня всё равно должен выйти, — сказал он.       Стефани закрыла глаза.       — Нет.       — Стефани.       — Нет.       — Мне надо хотя бы позвонить.       — Позвони. Из квартиры. Великое изобретение цивилизации.       Он молчал.       Она обернулась. Эксл сидел на диване, локти на коленях, ладони сцеплены, взгляд опущен в пол. Без привычной колкости он выглядел старше и моложе одновременно: старше от усталости, моложе от этой упрямой беспомощности, которую пытался спрятать даже от самого себя.       — В Лафайетте, откуда я родом, — сказал он вдруг, хрипло и не сразу, будто фраза сама вышла раньше, чем он решил её произнести, — если ты мог встать, значит, мог идти.       Стефани замерла у стола.       Он не смотрел на неё.       — Куда идти?       Эксл пожал плечом.       — Работать, делать дела… куда отправят, в общем.       Ответ был короткий. Слишком короткий для объяснения и слишком личный для обычной фразы. В нём не было просьбы пожалеть, не было попытки рассказать тяжёлую историю, не было даже жалобы. Просто факт, который где-то внутри него давно стал правилом: стоишь — значит, справишься.       Стефани медленно поставила кружку на стол.       Она могла спросить. Про Лафайетт, про дом, про то, кто именно так говорил, про то, сколько лет ему было, когда он впервые в это поверил. Вопросы сами подошли к краю языка и остановились там, потому что она слишком хорошо знала, как неприятно, когда чужой человек внезапно получает доступ к твоей старой боли и начинает светить туда фонариком.       После письма он не полез.       Значит, она тоже не полезет.       — Здесь не Лафайетт, — сказала она наконец.       Эксл поднял глаза.       Стефани взяла таблетки и стакан воды, подошла к нему и протянула.       — Здесь, если ты можешь встать, это ещё не значит, что тебе надо куда-то идти.       Он смотрел на неё несколько секунд. Потом взял таблетки.       — Звучит как местный закон?       — Как временное правило квартиры.       — На холодильник повесишь?       — Надо будет — повешу.       Он почти улыбнулся, но только устало выдохнул и запил таблетки.       Стефани забрала пустой стакан, отвернулась к кухне и почувствовала, что в комнате стало тише не потому, что разговор закончился, а потому что оба поняли: он сказал больше, чем собирался, а она услышала больше, чем им было удобно признавать.       На этот раз она не стала ничего дописывать на холодильник.       Некоторые правила, как выяснилось, начинали действовать и без бумаги.