Ты мог просто молчать.
22 мая 2026 г., 13:13
После того вечера Эксл ещё несколько дней хрипел, пил таблетки и чай без особого энтузиазма и упрямо возвращался к своим делам раньше, чем Стефани считала разумным. Она несколько раз ловила себя на том, что прислушивается к его кашлю из кухни, и каждый раз злилась: не на него даже, а на сам факт, что теперь замечает такие вещи.
Они не стали друзьями. Не начали доверительно разговаривать по вечерам, не делились детскими травмами за ужином и не превращали вынужденное соседство во что-то нормальное. Просто оба, кажется, приняли очевидное: пока юристы, банк и агентство не разберутся с их общей катастрофой, им придётся жить в одной квартире. И постоянное подгрызание друг друга не делает ни квартиру больше, ни проблему проще, ни жизнь дешевле.
Поэтому старались быть просто внимательнее, спокойнее и терпимее друг к другу.
Они расходились утром по своим делам, вечером возвращались выжатые, мокрые от чикагского октября и слишком уставшие, чтобы тратить остатки сил на войну ради войны. Иногда разговаривали нормально. Коротко, без лишнего тепла, но и без желания немедленно добить собеседника острым словом.
Стефани не понимала, как это называть.
Точно не перемирие, потому что оно предполагает, что обе стороны договорились, а они просто однажды перестали каждый день проверять, кто кого быстрее доведёт.
Это была уже не чистая злость, а какая-то новая, плохо классифицируемая бытовая химия. Стефани не любила вещи, которым нельзя было сразу дать название. Вещи без названия имели дурную привычку расползаться по жизни и занимать там больше места, чем им разрешали, а потом ты вдруг обнаруживала, что уже обходишь его в темноте, чтобы не задеть.
В субботу утром она сидела за кухонным столом с учебником, недопитым кофе и переводом, который второй час не поддавался пониманию. Эксл был в комнате. Судя по звукам, он пытался подобрать аккорды к какой-то песне.
Стефани как раз переписывала фразу про межкультурную коммуникацию, когда в дверь позвонили.
Не в домофон. Именно в дверь.
Она замерла.
Звуки из комнаты тоже мгновенно прекратились.
Звонок повторился: короткий, уверенный, без сомнения, что дверь откроют.
Эксл вышел из комнаты и пошёл в сторону двери.
Третий звонок.
И следом голос за дверью:
— Стефани? Это мы.
У неё сразу похолодели руки.
Не от неожиданности даже. От узнавания.
Тело среагировало моментально: плечи напряглись, непроизвольно стиснулись зубы, выражение лица стало строже и собраннее. Всё внутри сгруппировалось в привычную форму, которую она ненавидела и всё равно умела надевать за секунду.
Эксл остановился и посмотрел на неё:
— Что за «мы»?
Стефани не сразу ответила.
— Мои родители.
Он не пошутил. Не спросил «и что?». Не сделал лица человека, для которого внезапный приезд родителей — обычная бытовая мелочь. Просто посмотрел на неё внимательнее, и по этому взгляду было понятно, что визит будет не радостным.
За дверью снова постучали.
— Стефани, открой, пожалуйста.
Пожалуйста.
Вот это слово всегда было хуже приказа. Приказ можно ненавидеть открыто. А «пожалуйста» сразу делало сопротивление невоспитанностью.
Стефани резко повернулась к комнате.
— Твои вещи.
Эксл посмотрел туда же.
Гитара у стены. Раскладушка. Его сумка. Мужская куртка на спинке стула. Вторая кружка у раковины. Остатки лекарств на столе.
Квартира выглядела не как жильё самостоятельной студентки, а как место, где кто-то явно жил вместе с ней.
— Чёрт, — сказала Стефани.
Эксл сразу двинулся к комнате.
— Что убрать?
— Всё.
Она схватила его кружку, сунула в раковину, потом увидела лекарства и запихнула их в ящик. Эксл экстренно убирал шмотки в шкаф.
— Тише, — прошипела Стефани.
— Я могу как-нибудь тихонько уйти, — сказал он.
Стефани посмотрела на него.
На секунду ей правда захотелось, чтобы он исчез. Просто испарился из квартиры вместе с вещами и всеми вопросами, которые сейчас могли посыпаться на неё один за другим. Если родители увидят его, придётся объяснять. Если придётся объяснять, придётся врать. А врать им она умела слишком хорошо, и именно это было противнее всего.
Потом, почти сразу, мелькнула другая мысль. Глупая, резкая, злая.
А что, если не прятать?
Да, я живу с мужчиной. Да, он ночует здесь. Да, у него вещи в моей комнате. И что вы мне сделаете? Я съехала. Я сама решаю, кто стоит у меня на кухне и чья куртка висит на стуле.
Мысль была приятной ровно две секунды.
Потом Стефани представила лицо матери. Молчание отца. Вопросы, которые будут звучать не как вопросы, а как приговоры. И поняла, что сейчас не выдержит этой войны. Не сегодня. Не при нём. Не в квартире, которую она ещё даже не знала, сможет ли оставить себе.
Но и остаться с ними одной ей тоже не хотелось.
Это было хуже всего.
— Нет, — сказала она.
Эксл замер.
— Нет?
— Уже поздно. Они могли тебя слышать.
— Тогда кто я?
Стефани провела ладонью по лицу.
— Не знаю… чёрт, чёрт.
За дверью снова позвали:
— Стефани? Мы знаем, что ты дома.
Она пригладила волосы, поправила свитер и пошла к двери. На полпути остановилась.
— Но мы не живём вместе.
Стефани умоляюще посмотрела на него, затем открыла дверь.
На пороге стояли её родители.
Мать — в светлом пальто, с аккуратно уложенными волосами и тем выражением лица, которое посторонние люди принимали за мягкую заботу. Стефани знала, что это вовсе не так. Отец стоял чуть позади, в тёмной куртке, с кожаной сумкой через плечо и спокойным оценивающим взглядом, от которого ей с детства приходилось ходить по струнке.
— Сюрприз, — сказала мать.
Стефани улыбнулась.
Не потому что хотела, а потому что тело делало всё на автомате.
— Привет.
Мать обняла её, пахнув холодным воздухом, кремом и слишком знакомым запахом духов. Отец коротко поцеловал её в щёку.
— Мы были недалеко, — сказал он.
Стефани почти поверила бы, если бы не знала их всю жизнь.
— Решили посмотреть, как ты устроилась, — добавила мать и уже заглядывала ей за плечо. — А то что-то совсем не звонишь.
— Конечно, — сказала Стефани. — Проходите.
Они вошли.
И квартира сразу стала меньше.
Мать оглядела прихожую, кухню, стол, кружку у раковины. Отец посмотрел на стены, окно, старый пол, потом на Стефани.
— Меньше, чем я думал, — сказал он.
— Для одного человека нормально, — ответила она.
Слишком быстро.
Мать перевела взгляд на комнату.
И именно в этот момент Эксл вышел из проёма. Не полностью, а просто остановился у двери, как человек, который якобы не ожидал гостей и теперь не знает, стоит ли мешать. На нём была тёмная футболка, джинсы, волосы всё ещё чуть растрёпаны, лицо бледноватое после болезни, но выглядел он достаточно живым, высоким и… мужским.
Мать посмотрела на него. Отец тоже.
В квартире стало тихо.
Стефани почувствовала, как у неё неприятно сжался живот.
— А это? — пренебрежительно спросила мать.
Стефани открыла рот, но Эксл ответил раньше.
— Эксл Роуз, — сказал он спокойно. — Простите, не хотел мешать. Я раньше жил в этой квартире. Был в отъезде, поэтому часть вещей осталась здесь. Стефани разрешила сегодня заехать и забрать.
Стефани посмотрела на него с заметным облегчением.
Легенда прозвучала так ровно, будто он репетировал её не две секунды, а минимум неделю. Без суеты, без лишней уверенности, без попытки обаять её родителей. Просто человек зашёл по делу, попал в неловкий момент и теперь вежливо объяснял своё присутствие.
— Да, — быстро сказала она. — Мистер Роуз забирает оставшиеся вещи.
Мать перевела взгляд на раскладушку у стены, потом на гитару в чехле, потом снова на Эксла.
— Понятно.
По её лицу было видно, что ситуация её очень не устраивает.
Отец посмотрел на Стефани.
— Ты впустила в квартиру человека, которого почти не знаешь?
— Я знаю, кто он. Мы списывались через агентство недвижимости.
— Через агентство?
— Да.
— Надёжно.
Стефани сжала пальцы.
Эксл чуть повернул голову к окну, за которым дождь уже не просто шёл, а бил по стеклу плотными косыми полосами.
— Я планировал унести всё сам, — сказал он. — Тут недалеко. Но ливень усилился, а с раскладушкой и гитарой это не самая умная идея. Позвонил другу с машиной, он подъедет минут через двадцать.
Он помолчал и добавил уже суше:
— И я имел наглость напроситься на чай.
Мать улыбнулась нарочито вежливо.
— Очень удобно.
— Да, — сказал Эксл. — Я тоже оценил и очень благодарен.
Стефани бросила на него умоляющий взгляд: «не надо»
Он сделал вид, что не понял.
— Проходите, — сказала она родителям, потому что держать их у двери было уже невозможно.
Они прошли на кухню.
Стефани достала ещё две кружки. Руки двигались автоматически: чайник, чашки, пакетики, сахар.
Эксл сел на стул, который был ближе к двери, будто действительно был здесь временно и не хотел занимать лишнее место. Но взгляд у него стал другим. Не наглым, не весёлым. Внимательным.
Отец оглядел кухню.
— Так вот, квартира сильно меньше, чем на фотографиях.
— На фотографиях всё выглядит больше, — сказала Стефани.
— Поэтому взрослые люди обычно не принимают решения только по фотографиям.
Она поставила перед ним кружку чуть резче, чем собиралась.
— Я не принимала решение только по фотографиям. Месторасположение, цена…
— Мы же не обвиняем тебя. — Оборвал он её.
Эксл до этого почти не вмешивался. Только сидел, держа кружку обеими руками, и смотрел то на Стефани, то на её родителей. Чем дольше он молчал, тем заметнее становилось, что молчание даётся ему не из вежливости, а из усилия.
— Просто уточняете, что она сделала всё неправильно? — спросил он.
Отец медленно повернулся к нему.
— Простите?
— Я говорю, что звучит похоже на это. Но я могу ошибаться. Я не эксперт, конечно.
Стефани посмотрела на него почти с ужасом.
И снова немая просьба в глазах: «Не надо».
И он вновь сделал вид, что не заметил.
Мать положила ложку на блюдце.
— Мы просто волнуемся.
— Конечно, — сказал Эксл. — Просто со стороны это выглядит не как волнение, а как проверка.
— Проверка? — переспросила мать.
— Ну… вы вошли, осмотрели квартиру, спросили, кого она впускает, как она принимала решения, достаточно ли правильно отвечает.
Он пожал плечом, будто говорил о чём-то совершенно бытовом.
— Извиняюсь, конечно, может, у вас просто так принято.
Стефани почувствовала, как у неё внутри всё сжалось.
Он не повышал голос. Не хамил. Не изображал защитника. И от этого было только опаснее: он звучал слишком спокойно для человека, который только что ткнул пальцем в то, что в этой семье обычно называли заботой.
— Стефани всегда очень резко реагирует, когда мы пытаемся помочь, — сказала мать.
— Мам.
— Что «мам»? Я разве сказала неправду?
Эксл посмотрел на Стефани. Потом на её мать.
— Может, она резко реагирует не на помощь.
Отец резко поставил кружку на стол.
— А на что же? Поделитесь своим ценным мнением.
Эксл чуть сжал пальцы на своей кружке. Стефани увидела это движение: короткое, почти незаметное. Он одёрнул себя раньше, чем успел сказать что-то грубое.
— На то, что вы не спрашиваете, как лучше для вашей дочери. Вы сразу объясняете, как будет правильно, — сказал он наконец. — Я могу ошибаться, конечно. Я здесь человек посторонний.
Отец жёстко взглянул на него, слегка откашлялся и сказал:
— Вот именно, что посторонний.
Эксл поднял руки в жесте, означающем, что якобы он абсолютно не лезет.
Мать посмотрела на него уже даже без натянутой улыбки.
— Вы очень наблюдательны для человека, который зашёл на двадцать минут.
— Дождь располагает.
— К чему?
— К душевным разговорам за чашечкой чая.
Стефани закрыла глаза на секунду.
Господи.
Он их провоцировал. Не грубо, не в лоб, но совершенно осознанно. Сидел на её кухне с видом бывшего жильца и аккуратно поддевал её родителей так, будто проверял, когда у них пойдёт трещина.
И хуже всего было то, что она понимала, почему.
Он злился.
Не напоказ, просто у него становился жёстче взгляд, пальцы крепче сжимались, а паузы перед ответами делались длиннее. Он выбирал слова. Не потому что не знал, что сказать, а потому что знал слишком много вариантов и пытался оставить самый приличный.
— Мы же не враги тебе, Стефани, — сказала мать уже мягче, обращаясь к дочери.
Она хотела просто согласиться с матерью, чтобы прекратить этот разговор, идущий по очень тонкому льду, но Эксл опустил взгляд в кружку и как бы между делом добавил:
— Удобная фраза.
Отец посмотрел на него.
— Что?
Эксл поднял глаза.
— Говорю, удобная фраза. После неё человек уже вроде как обязан согласиться.
На кухне стало совсем тихо.
Стефани хотелось остановить его. Не потому что он был неправ, а потому что правота в этой семье никогда никого не спасала.
И жить с последствиями потом пришлось бы ей.
Телефон Эксла завибрировал.
Или сделал вид, что завибрировал. Стефани не поняла.
Он достал его, посмотрел на экран и поднялся.
— Друг подъехал, — сказал он. — Спасибо за гостеприимство.
Последнее он произнёс почти нейтрально, но Стефани уже видела по его лицу, что нейтральность у него сейчас держится на честном слове и остатках воспитания.
Он взял куртку, гитару и сложенную раскладушку. У двери задержался, посмотрел на неё и добавил:
— Я бы остался дольше, но, кажется, здесь и без меня хватает взрослых людей, которые знают как Стефани будет лучше жить.
Он сказал это почти вежливо. Почти настолько, чтобы формально нельзя было придраться, и достаточно ясно, чтобы мать перестала улыбаться.
Отец медленно повернулся.
— Молодой человек…
— Можете не провожать, — сказал Эксл.
Он кивнул им обоим.
— До свидания.
И вышел.
Дверь закрылась.
Кухня сразу стала другой. Тише. Уже. Напряжённее.
Мать несколько секунд смотрела на дверь, потом перевела взгляд на Стефани.
— И что это сейчас было?
— Человек ушёл.
— Не умничай.
Отец медленно поставил кружку на стол.
— Ты считаешь нормальным впускать к себе такого… человека?
Стефани посмотрела на него.
— Какого такого?
— Стефани.
Вот это было хуже прямого ответа. В этом коротком укоре уже лежала мысль, что рядом с ней мог оказаться мужчина, которого они не одобрили заранее.
— Он просто зашёл забрать вещи.
— Он сидел за твоим столом и позволял себе хамить твоим родителям, — сказала мать.
— Он не хамил.
— Нет, конечно. Он просто очень уверенно вёл себя в чужой квартире.
Стефани чуть усмехнулась.
— Это же была его квартира.
— Была, — отрезал отец. — Теперь не его.
Стефани молча взяла свою кружку и поставила в раковину. Чай она так и не допила. В горле всё равно стоял неприятный ком, и горячая вода с пакетиком за восемь центов не собиралась его растворять.
Отец откинулся на спинку стула.
— Стефани, мы приехали не ругаться.
— Тогда зачем?
Вопрос вышел слишком быстро. Она сама это поняла.
Мать посмотрела на неё с тем самым терпеливым выражением, от которого Стефани хотелось либо извиниться, либо достаточно громко разбить что-нибудь из посуды, чтобы терпение наконец закончилось у всех.
— Мы хотели увидеть, как ты живёшь.
— Увидели.
— И, честно говоря, я не уверена, что мне стало спокойнее.
— Потому что бывший жилец забирал вещи?
— Потому что ты одна в городе, в квартире, куда спокойно впускаешь мужчину, которого знаешь через какое-то там агентство.
— Он был здесь двадцать минут.
— Этого достаточно.
— Для чего?
Мать не ответила сразу. Отец ответил вместо неё:
— Для неприятностей.
Стефани усмехнулась, но без веселья.
— Конечно.
— Не «конечно», — сказал он. — Ты опять слышишь только то, что хочешь.
— А что я должна услышать?
— Что мы беспокоимся.
— Я услышала.
— Нет. Ты сразу начинаешь спорить.
Стефани опёрлась ладонями о край раковины. Металл был холодный, и это немного помогало держаться на месте.
— Я не спорю. Я просто не понимаю, что вы хотите от меня прямо сейчас.
— Осторожности, — сказала мать. — Здравого смысла. Минимального понимания, что самостоятельность — это не только делать что хочешь.
Стефани медленно кивнула.
— А ещё что?
— Не начинай.
— Нет, правда. Что ещё? Отчитываться, кто приходит? Звонить перед тем, как открыть дверь? Согласовывать чаепития?
Мать сжала губы.
— Ты прекрасно понимаешь, что мы имеем в виду.
— Нет. Вы никогда не говорите прямо. Вы говорите «мы волнуемся», а дальше я должна сама догадаться, в чём именно опять виновата.
Отец поднялся.
Не резко. Спокойно. Но Стефани всё равно выпрямилась автоматически, и сразу возненавидела себя за это движение.
— Хватит, — сказал он.
Одно слово. Негромкое. И тело всё равно невольно вздрогнуло.
Мать тоже встала, взяла перчатки со стола и аккуратно расправила ткань пальцами.
— Мы заехали ненадолго, — сказала она. — У нас встреча через полчаса.
Естественно.
Встреча.
Идеально. Зайти, проверить, задеть, убедиться, что она всё ещё реагирует, и уйти до того, как разговор потребует настоящего ответа. Семейный сервисный визит: быстро, сухо, с гарантией внутренних повреждений.
— Хорошо, — сказала Стефани.
— Позвони вечером.
— Хорошо.
— Не «хорошо», а позвони.
Стефани посмотрела на неё.
— Позвоню.
Мать подошла и обняла её. Крепко, сухо, без настоящего тепла, но с полным правом на её плечи, волосы, запах, пространство. На неё всю.
— Ты можешь сколько угодно делать вид, что справляешься одна. Мы всё равно видим, когда что-то не так. — Сказала она тихо.
Стефани закрыла глаза на секунду.
— Я знаю.
Отец у двери коснулся её плеча.
— И подумай о том, что мы сказали.
— Подумаю.
Она открыла им дверь.
Мать ещё раз оглядела квартиру. Быстро, но достаточно внимательно, чтобы Стефани это заметила.
— И будь осторожнее.
— Буду.
Они вышли.
Стефани закрыла дверь и осталась стоять в прихожей, не двигаясь.
За дверью шаги родителей спустились вниз по лестнице. Потом хлопнула входная дверь подъезда.
Только после этого она выдохнула. Не с облегчением.
Просто потому что наконец можно было.
Стефани вернулась на кухню. Кружки всё ещё стояли на столе, чай в них остыл, на блюдце у матери остался влажный след от ложки. Всё выглядело слишком обычным для разговора, после которого хотелось то ли плакать, то ли всё крушить.
Она взяла кружки одну за другой, поставила в раковину и включила воду. Руки двигались сами. Сполоснуть. Поставить. Вытереть стол. Убрать сахар. Делать хоть что-то.
Дверь тихо открылась.
Стефани не обернулась.
Эксл вошёл с гитарой и сложенной раскладушкой. Он поставил вещи у стены, снял куртку и только потом прошёл на кухню.
— Я сидел двумя этажами выше, — сказал он. — Кажется, какая-то женщина решила, что я либо грабитель, либо бездомный. В её защиту — образ складывался идеально.
Стефани закрыла кран.
— Зачем ты их провоцировал?
Он не сразу ответил. Посмотрел на её спину, потом на посуду около раковины, потом опёрся бедром о край стола.
— Значит, начинаем с этого.
— А с чего надо?
— Не знаю. Можно было со «спасибо, что не бросил меня одну с ними».
Она резко повернулась.
— Не делай так.
— Как?
— Не превращай это в шутку.
Улыбка, которая только начинала появляться у него на лице, исчезла. Он кивнул, уже серьёзнее.
— Молчу.
Стефани вытерла мокрые руки полотенцем. Слишком тщательно. Они давно стали сухими, а она всё ещё тёрла пальцы, будто могла стереть с них остатки этого визита.
— Ты специально их задевал.
— Да.
Ответ был слишком прямым. Она даже на секунду растерялась.
— Зачем?
Эксл провёл рукой по волосам, отводя пряди от лица. На этот раз он не стал отвечать сразу. Видно было, что выбирает слова, пытается не сказать лишнего.
— Потому что они говорили с тобой так, будто ты должна оправдываться за каждое движение.
— Это не твоё дело.
— Было не моё, пока не оказался невольным свидетелем разговоров за этим столом.
— Ты мог просто молчать.
— Мог.
— Но не стал.
— Не стал.
Стефани сжала полотенце в руках.
— Вот именно.
Эксл посмотрел на неё внимательнее. Не с жалостью, а с раздражающей трезвостью, от которой было сложнее отмахнуться.
— Они приехали не сюрприз сделать.
Она усмехнулась, но без веселья.
— Да ладно? Не может быть.
— Я не говорю, что ты этого не понимаешь.
— Тогда что ты хочешь сказать?
— Чёрт, они зашли на пятнадцать минут и успели проверить квартиру, тебя, твои решения, человека за столом и, кажется, даже то, как ты держишь кружку. Если это у них называется «просто заехали», то я не хочу знать, как выглядит серьёзный разговор.
Стефани отвела взгляд.
Вот это было хуже всего: он не ошибался. Он не драматизировал. Не придумывал. Просто называл вещи своими именами, а она всю жизнь училась не называть их вообще, потому что названное становилось реальным, а с реальным уже надо было что-то делать.
— Ты не знаешь, что у нас было, — сказала она.
— Не знаю.
— И не надо.
— Я и не спрашиваю.
— Но ты уже делаешь выводы.
— Они очевидны.
Она подняла на него глаза.
— Прекрасно.
— Стефани, я не собираюсь лезть туда, куда меня не звали. Но если это была верхушка, то масштабы остального айсберга меня поражают.
Она хотела ответить резко. Уже даже вдохнула для этого, но слова застряли где-то между горлом и зубами.
Потому что спорить с неправдой легко. А спорить с прекрасным пониманием ситуации — отдельный вид унижения.
— Ты не должен был этого делать, — сказала она тише.
— Возможно.
— Они теперь будут думать, что я связалась с каким-то хамоватым придурком.
— Они и до меня искали, к чему придраться. Я просто удачно подвернулся.
— Эксл.
— Что? Это правда.
Она шагнула ближе, чтобы возразить, и только потом поняла, что расстояние между ними стало слишком маленьким. Он стоял у края стола, она — почти вплотную, с полотенцем в руках, которое уже давно перестало быть нужным. Эксл тоже это понял. У него чуть изменился взгляд: не стал мягче, не стал наглее, просто задержался на ней дольше, чем требовалось.
Стефани подняла голову.
На секунду вся злость потеряла направление. Остались его растрёпанные волосы, напряжённая линия челюсти, тёмная футболка, запах дождя и подъезда. Он был слишком близко. Не настолько, чтобы это можно было назвать чем-то, но достаточно, чтобы тело отозвалось раньше головы.
Эксл медленно опустил взгляд на её руки.
— Ты сейчас это полотенце задушишь.
Стефани посмотрела вниз и только тогда поняла, что действительно сжимает ткань так, будто она ей что-то задолжала.
— Радуйся, что не тебя.
— Премного благодарен.
Он осторожно коснулся её пальцев — не забирая полотенце, не навязываясь, просто чуть ослабляя её хватку. Прикосновение было коротким, почти бытовым. И всё равно у Стефани сбилось дыхание.
Она не отдёрнула руку сразу.
Это было ошибкой.
Потому что за эту лишнюю секунду она успела почувствовать тепло его пальцев, собственное напряжение, тишину кухни и то, как глупо, не вовремя и совершенно неожиданно ей вдруг захотелось не спорить.
Эксл тоже замер.
Потом первым убрал руку.
— Извини.
Стефани сглотнула.
— Всё нормально.
Ничего не было нормально. Но это уже становилось их универсальным языком: говорить «нормально» в моменты, когда нормальным даже не пахло.
Она положила полотенце на стол.
— Спасибо, — сказала она почти неслышно.
Эксл не сразу ответил.
— За что?
— Не заставляй меня уточнять.
На его лице мелькнула усталая, почти незаметная улыбка.
— Я не заступался.
— Конечно.
— Правда. Я просто был в шоке.
— От моих родителей?
— От того, что взрослую женщину в её отдельной квартире можно за пятнадцать минут заставить снова чувствовать себя ребёнком, который всегда виноват.
Стефани замолчала.
Фраза попала слишком точно.
— Ты всё равно их провоцировал, — сказала она уже без прежней злости.
— Да.
— Дурак.
— Бывает.
Она коротко усмехнулась, устало и почти против воли.
Эксл посмотрел на неё, но не стал развивать. Не стал спрашивать, что именно у них было, не стал делать сочувственное лицо, не стал предлагать разговор, к которому она не была готова. Просто стоял рядом, достаточно близко, чтобы это всё ещё ощущалось, и достаточно спокойно, чтобы ей не хотелось сразу отступить.
За окном дождь бил по стеклу. На кухне пахло остывшим чаем и мокрой тканью. У стены снова стояли его гитара и раскладушка — доказательства лжи, которая почему-то оказалась честнее всего, что сегодня звучало в этой квартире.
Стефани посмотрела на них, потом на Эксла.
Ещё утром ей казалось, что самое страшное — если родители увидят чужие вещи и начнут задавать вопросы.
Оказалось, хуже другое: когда чужой человек видит не вещи, а то, как ты рядом с родителями становишься меньше, тише, осторожнее, и не делает вид, что это нормально.
Она не знала, что с этим делать.
И, кажется, впервые за всё время не хотела сразу это уничтожить.
