Одна квартира на двоих

      В пятницу Стефани вернулась домой раньше обычного.       День был тяжёлый и длинный: пары, библиотека, два чужих текста, которые пришлось приводить в человеческий вид, и очередь в магазине, где перед ней мужчина десять минут выяснял, почему купон на хлопья не пробивается. К концу дня у неё болели глаза, спина и голова, а терпение закончилось ещё с самого утра.       Она купила бутылку вина, готовую пасту, чипсы и чизкейк в пластиковой коробке. Никакого плана не было. Просто завтра был выходной, а дома, скорее всего, никого, и ей хотелось лечь на диван, включить что-нибудь знакомое и хотя бы пару часов не думать.       В квартире действительно оказалось тихо.       Стефани постояла в прихожей, прислушиваясь, потом сняла обувь, бросила сумку у стола и пошла на кухню. Паста отправилась в микроволновку. Вино — на стол. Чипсы и чизкейк она унесла к дивану.       Через несколько минут рядом с ней уже стояли тарелка, бокал, бутылка, салфетки и пульт. Она села на диван, подтянула под себя ноги, укрыла их пледом и включила «10 причин моей ненависти».       Фильм она знала практически наизусть, и в этом как раз был смысл. Не надо было следить за сюжетом, не надо было разбираться, кто кому врёт, не надо было вникать. Можно было просто смотреть, пить вино и иногда раздражённо соглашаться с Кэт, когда та смотрела на людей так, будто они все априори идиоты.       Стефани успела сделать несколько глотков и съесть пару вилок пасты, когда открылась дверь.       Она повернула голову.       Эксл вошёл, снял куртку и остановился, увидев диван, еду, бокал и экран. По лицу было видно, что он тоже рассчитывал на пустую квартиру и несколько часов без чужих голосов.       — Ты рано, — сказала Стефани, не убирая ног с дивана.       — Устал.       Он сказал это коротко, без обычной насмешки. Скинул ботинки, провёл ладонью по лицу и только потом посмотрел на телевизор.       — Что смотришь?       — «10 причин моей ненависти».       Эксл чуть прищурился, будто название само по себе уже вызывало у него вопросы.       — Серьёзно?       Стефани взяла бокал и посмотрела на него поверх стекла.       — У меня был тяжёлый день. Отвали.       — Я ещё ничего не сказал.       — Вот и не начинай.       Он усмехнулся одним уголком рта, но спорить не стал. Прошёл к раскладушке, сел на край и потянулся за блокнотом. Движения у него были медленные, плечи опущены, волосы немного взъерошены; обычно он вёл себя увереннее, даже когда просто проходил через комнату, а сейчас будто экономил силы и не хотел лишний раз давать о себе знать.       Стефани отвернулась к экрану. Несколько минут они молчали. Она ела пасту прямо из коробки, Эксл что-то записывал в блокнот, но ручка двигалась редко, с длинными паузами.       Потом и вовсе остановилась.       Стефани заметила это боковым зрением.       На экране Кэт резко ответила кому-то в коридоре. Эксл поднял глаза, задержался на картинке чуть дольше, чем человек, которому всё равно, и тихо сказал:       — Она нормальная.       Стефани не сразу поняла, что он говорит про фильм. Повернулась к нему, всё ещё держа       вилку в руке.       — Кто?       — Эта, которую все считают злой.       — Кэт.       — У неё лицо человека, который уже всё понял.       Стефани фыркнула, опустила взгляд в тарелку и только потом ответила:       — У неё лицо человека, которому все надоели.       — Я это и сказал.       Он снова опустил взгляд в блокнот, но теперь уже не писал. Ручка лежала между страницами, большой палец медленно крутил её туда-сюда. Он сидел боком к экрану, делая вид, что занят, но каждый раз, когда в комнате менялся голос или музыка, глаза сами поднимались к телевизору.       — Ты можешь смотреть, — сказала Стефани, не поворачивая головы. — Я разрешаю.       — Я не смотрю.       — Конечно.       — Просто отвлекает от своих дел.       — Угу.       Она сделала глоток вина, чувствуя, как раздражение постепенно становится не таким острым. Не исчезает, нет. Просто перестаёт требовать немедленного выхода.       Эксл помолчал ещё немного, потом кивнул на экран:       — А отец всегда так перегибает?       Стефани поставила бокал на столик.       — Да.       — Неприятный.       — Очень. Но по-своему он их любит.       После этого оба замолчали. Слова оказались слишком близкими к тому, о чём они не говорили после визита её родителей. Эксл, кажется, понял это в ту же секунду: он посмотрел на неё, но не стал продолжать, не стал делать вид, что случайно попал в больное место, и просто отвёл глаза обратно к экрану.       — Только не комментируй каждую сцену, — сказала она после паузы, возвращая разговор в нейтральное русло. — Я хочу смотреть спокойно.       Эксл кивнул, но в уголке рта снова мелькнула слабая улыбка.       — Ладно.       — И если начнёшь ржать, я тебя отсажу на кухню.       Он поднял брови.       — Меня?       — Да. Я первая заняла кинотеатр.       — Понял.       — И не надо смотреть так, будто я нарушаю Женевскую конвенцию.       — Я просто оцениваю масштабы угрозы.       — Оценивай молча.       Он опустил голову, но Стефани заметила, что улыбается.       Минут через пять он уже смотрел нормально. Блокнот лежал рядом, ручка — поверх него. Эксл сидел на раскладушке, упершись локтями в колени, и щурился на экран с таким сосредоточенным видом, будто фильм требовал от него профессионального заключения.       — Подожди, — сказал он наконец.       Стефани шумно выдохнула через нос, но фильм всё-таки поставила на паузу.       — Что?       Эксл кивнул на экран.       — Она не хотела идти, но сестра всё-таки уломала.       Стефани посмотрела на экран, потом на него.       — Частично.       — То есть да.       — Нет. Если бы она совсем не хотела, она бы не пошла. Её сестра её уговорила, потому что ей самой нужно было на вечеринку, это понятно. Но Кэт не идиотка. Она видит, что Патрик не просто очередной мальчик с красивым лицом и пустой головой.       Эксл чуть приподнял бровь.       — Красивым лицом?       Стефани посмотрела на экран, где Патрик как раз появился в кадре, и пожала плечом.       — Это Хит Леджер. Давай не будем отрицать, что он красавчик.       Эксл перевёл взгляд на экран, пару секунд молча оценивал кадр, потом коротко кивнул.       — Ладно. Тут спорить глупо.       — Спасибо за объективность.       — Я не слепой.       Стефани усмехнулась и снова взяла бокал.       — Он её, конечно, раздражает, но в то же время ей интересно, — сказала она, продолжая размышлять. — Он не боится её злости. Остальные либо обходят её стороной, либо пытаются приручить. А он с ней разговаривает, не считая проблемой, которую надо исправить.       Эксл перестал крутить ручку и посмотрел на экран внимательнее.       — И поэтому ей интересно?       — Да. А идёт она вроде бы ради сестры. Это удобное оправдание.       — Чтобы не признавать, что самой хочется?       Стефани задержала на нём взгляд.       — Именно.       Он кивнул, уже без насмешки.       — Ладно. Дадим ей шанс.       — Какое великодушие, — усмехнулась она.       — Не каждый день приходится разбираться в подростковых чувствах.       — Как будто ты сам никогда не влюблялся и не творил глупостей.       Он посмотрел на неё чуть внимательнее, но не стал цепляться к фразе. Просто кивнул, как будто истории были, но время рассказать ещё не пришло.       Ещё через несколько минут Эксл поднялся. Стефани машинально посмотрела на него, решив, что он всё-таки сдаётся и уходит заниматься своим, но он взял куртку со спинки стула.       — Поставь на паузу.       — Зачем?       — Я схожу за вином.       Стефани посмотрела на свою бутылку. Там оставалось чуть больше половины.       — У меня есть.       — Одной неполной бутылки явно мало.       Она задержала взгляд на бутылке, потом на нём и нехотя признала:       — Вообще-то да.       — Вот, другой разговор.       Он уже почти дошёл до двери, когда она сказала:       — Начало я пересказывать не буду.       Эксл остановился и обернулся.       — Будешь.       — Ты почти всё видел.       — Я делал вид, что занят.       — Это твои проблемы.       Он посмотрел на неё спокойно, с лёгкой, почти незаметной улыбкой.       — Стефани. Или придётся включать сначала.       Она выдержала паузу, потом махнула вилкой в сторону двери.       — Ладно. Иди уже.       — Спасибо.       — Не радуйся. Пересказ будет полностью пристрастным.       — Я на другое и не надеялся.       Он вышел.       Дверь закрылась, и Стефани осталась одна с поставленным на паузу фильмом, бокалом в руке и странным ощущением, что она не раздражена тем, что он вернётся. Она посмотрела на экран, где герои застыли в середине сцены, потом на дверь, за которой только что исчез Эксл, и сделала ещё один глоток вина.       Пока он ходил в магазин, она могла бы спокойно включить фильм дальше.       Не включила.       Эксл вернулся минут через пятнадцать.       Стефани услышала, как он возится с ключом, и почему-то успела поставить бокал на столик, хотя делать вид, что она не ждала его возвращения, было уже поздно хотя бы перед самой собой.       Он вошёл с бумажным пакетом, снял куртку и поставил покупку на стол.       — Вино, — сказал он, доставая бутылку. — Сыр. И крекеры. Продавщица их так расхваливала, что я не удержался.       Стефани посмотрела на пакет.       — Ушёл за вином, а вернулся с полным набором.       — Я называю это предусмотрительностью.       Он прошёл на кухню, достал тарелку, быстро нарезал сыр неровными кусками и принёс всё к дивану. Двигался чуть бодрее, чем до ухода, но усталость всё равно оставалась в плечах и в том, как он сначала остановился посреди комнаты, будто решая, куда всё это поставить. Потом молча сходил на кухню, принёс табуретку и поставил её между диваном и раскладушкой. Получился вполне неплохой столик: бутылка, бокал, тарелка с сыром, крекеры, салфетки.       Эксл посмотрел на это маленькое сооружение, чуть сдвинул бутылку ближе к центру и сел обратно на раскладушку.       Стефани без комментариев переставила туда же свой бокал, чипсы и чизкейк. Подумала секунду, подвинула чипсы ближе к середине и коротко кивнула ему.       — Так, ну мы готовы. Теперь, пересказ, — сказал он.       Стефани взяла пульт, но фильм пока не включила.       Она пересказала начало быстро, но с удовольствием: про Бьянку, которой нельзя встречаться, пока Кэт тоже не начнёт с кем-нибудь встречаться; про отца, который любит дочерей так, что им обеим от этой любви хочется вылезти в окно; про Кэмерона, который увидел Бьянку и сразу потерял способность мыслить; про Джоуи, у которого самоуверенность была просто выше небес.       Когда она дошла до Патрика и школьных слухов о нём, Эксл усмехнулся.       — То есть он местный дьявол из курилки?       — Почти. Там про него говорят всё подряд. Что он продал печень на чёрном рынке, что сидел, что съел живую утку.       — Кроме клюва и лап, — добавил Эксл, уже глядя на экран, где как раз вспоминали эту дикость.       Стефани повернула к нему голову.       — А ты был внимательнее, чем я думала.       — Я делал вид, что не смотрю. Это другое.       — Тогда давай уже наконец смотреть дальше.       Она включила фильм, но через несколько минут Стефани поймала себя на том, что смотрит уже не столько на экран, сколько на Эксла.       Он сидел на раскладушке боком, с бокалом в руке, чуть подавшись вперёд, чтобы видеть телевизор без перекоса. Иногда он опирался локтем о колено, иногда выпрямлялся, потом снова менял положение, но ничего не говорил. Не просился ближе, не жаловался, не делал из своего неудобства проблему. Просто сидел и смотрел, как мог.       Стефани выдержала ещё пару минут. Потом выдохнула и убрала край пледа к себе.       — Садись уже сюда.       Эксл повернул голову.       — Что?       — На диван. Ты сейчас шею себе свернёшь.       Он посмотрел на неё так, будто проверял, не издевается ли она.       — Я нормально сижу.       — Нет, ты сидишь как человек, который пытается посмотреть фильм из соседней комнаты. Давай сюда, пока я добрая.       Уголок его рта чуть дрогнул.       — Это ненадолго?       — Не испытывай судьбу.       Он поднялся, взял бокал и пересел на диван. Сел осторожно, с небольшим зазором между ними, будто это расстояние имело какую-то защитную функцию. Стефани не стала двигаться дальше, только убрала с колена вилку и положила её на тарелку, чтобы не сидеть с ней в руке, как с оружием.       Эксл разместился рядом, вытянул ноги и несколько секунд смотрел на экран, не поворачиваясь к ней. От него пахло дождём, вином и холодным воздухом с улицы. Близость была не навязчивой, но заметной — такой, которую уже нельзя было списать на размер комнаты.       Он сел чуть ровнее, оставляя между ними немного места. Стефани нажала play, и фильм пошёл дальше.       На сцене с мисс Перки Стефани оживилась первой. Чуть выпрямилась, поставила бокал на столик и после фразы «Люди думают, что ты…» синхронно с Кэт сказала:       — Агрессивная?       А потом мисс Перки выдала:       — Отвратительная сука — это то, что я слышала.       Эксл коротко рассмеялся, опустив взгляд в бокал.       — Хороший педагог.       — Лучший взрослый в этом фильме.       — Она только что назвала ученицу отвратительной сукой.       — Зато честно. И без родительских интонаций.       Он посмотрел на неё сбоку, но не стал цепляться к фразе. Только чуть заметно кивнул и снова повернулся к экрану.       Через несколько минут мисс Перки снова появилась за своим столом, увлечённо печатая роман. Эксл сначала смотрел молча, потом медленно опустил бокал на колено.       — Что ж, — сказал он. — Директор школы пишет порно на рабочем месте.       Стефани поперхнулась вином, отвернулась и закашлялась, одновременно пытаясь не рассмеяться.       Эксл протянул ей салфетку, уже сам улыбаясь.       — Что? Я просто фиксирую факты.       — Ты сказал это слишком спокойно.       — А как надо было? С уважением к набухшим членам?       Стефани не выдержала и рассмеялась уже нормально, без попытки спрятаться в бокал или кашель. Смех вышел короткий, немного сорванный, но настоящий; она отвернулась, прикрыла рот ладонью и всё равно продолжала смеяться.       — Желательно, — сказала она наконец, всё ещё улыбаясь. — Женщина погружена в творчество.       Эксл снова посмотрел на экран, где мисс Перки сидела с лицом человека, которого совершенно не интересовало мнение общества.       — Тогда снимаю шляпу. Она единственная здесь точно знает, чего хочет.       — Вот именно. Все остальные мечутся, страдают, врут, а она просто пишет свою порнушку и никому не мешает.       — Кроме школьной системы.       — Уж это школьная система переживёт.       Эксл усмехнулся и взял кусок сыра. К этому моменту он уже смотрел фильм нормально: не отвлекался, иногда щурился, когда реплика звучала тише, и хмыкал в тех местах, где ему действительно было смешно.       Стефани это почему-то нравилось. Не сам факт, что ему интересен фильм, хотя это тоже было приятно, а то, что он смотрел не снисходительно. Не с видом человека, которому приходится терпеть чужой выбор.       После сцены вечеринки, когда Кэт, пьяная и слишком открытая для самой себя, потянулась к Патрику, а он не стал её целовать, Эксл негромко сказал:       — Правильно.       Стефани повернула к нему голову.       — Почему?       Он пожал плечом, всё ещё глядя на экран.       — Она пьяная. Выглядело бы так, будто он воспользовался моментом.       Стефани посмотрела на Кэт, которая уже не казалась такой злой, как в начале фильма.       — Мне кажется, он бы её поцеловал, если бы был уверен, что она ему нравится. А не что это всё ещё из-за денег.       Эксл чуть усмехнулся.       — Ну да. Вряд ли подростки сидят и размышляют о правильности пьяных поцелуев.       — Обычно сначала целуются, потом думают.       — Если вообще думают.       Стефани фыркнула и отпила вина.       — Мы сейчас обсуждаем их так, будто нам обоим под пятьдесят и мы очень разочарованы молодёжью.       Эксл посмотрел на экран, где Кэт всё ещё пыталась собрать обратно своё лицо.       — После этой недели я не уверен, что мне не под пятьдесят.       — Тогда держись. Скоро начнёшь ругаться на громкую музыку.       — Не дай бог.       Потом они заговорили про Шекспира. Просто Стефани уже выпила достаточно вина, чтобы начать рассказывать факты к фильму, который знала почти наизусть.       — Кстати, это адаптация «Укрощения строптивой», — сказала она, забирая с тарелки последний нормальный кусок сыра.       Эксл повернул к ней голову.       — Серьёзно?       — Да.       — Я слышал название. Не читал.       — Там тоже Катарина и Бьянка. Только в оригинале всё гораздо неприятнее.       Он чуть скривился.       — Насколько неприятнее?       — Там Петруччо берётся Катарину «укротить» буквально. Собственно, название не врёт.       — Уже звучит мерзко.       — Потому что так и есть, если смотреть сейчас. В оригинале смысл очень спорный: женщина слишком резкая, слишком своевольная, слишком неудобная, и мужчина должен сделать её покладистой. Там есть разные трактовки, конечно, литературоведы любят устраивать вокруг этого пляски с бубном, но на поверхности всё довольно неприятно. Он лишает её сна, еды, спорит с очевидным, давит, пока она не начинает подчиняться.       — Ох уж эта романтика.       — Эпоха Возрождения. Там с романтикой вообще часто были проблемы, если ты не мужчина с деньгами.       Эксл посмотрел на экран, где Кэт снова держалась так, будто нападение — единственный способ не дать себя тронуть.       — А здесь?       — А здесь мне нравится, что её не укрощают в этом смысле. Она не становится милой девочкой, которая поняла, что счастье — это быть удобной. Она просто постепенно перестаёт всё время защищаться. Потому что рядом появляется человек, который не воспринимает её характер как дефект.       Эксл слушал молча, не перебивая.       Стефани взяла бокал, но пить не стала, только провела пальцем по ножке.       — Патрик не делает из неё другую. Он тоже не подарок, конечно. Но ему нравится именно она. Злая, умная, резкая, неудобная. И когда она открывается, это не выглядит как поражение. Скорее как-то, что ей наконец не надо каждую секунду держать оборону.       Эксл повернул к ней голову.       — Поэтому тебе нравится этот фильм?       Стефани пожала плечом, стараясь ответить легче, чем почувствовала вопрос.       — В том числе. И потому что Хит Леджер секси.       В этот момент начиналась её любимая сцена и все слова были лишними.       Патрик вышел на трибуны стадиона, и Стефани сразу чуть заметно улыбнулась, ещё до того, как зазвучала музыка. Эксл это заметил, но промолчал.       На экране Патрик запел сначала почти нагло, с этой своей улыбкой человека, который понимает, насколько глупо выглядит, но всё равно делает. Кэт стояла внизу и сперва смотрела на него с тем самым выражением, где смешались раздражение, неловкость и попытка не показать, что её это задело. Но долго держаться не получилось: уголки губ дрогнули, потом она всё-таки улыбнулась, а когда подключился оркестр, уже смотрела на него совсем иначе — не как на идиота, который устроил сцену перед всей школой, а как на идиота, который сделал это ради неё.       Потом вступил школьный оркестр.       Эксл медленно откинулся на спинку дивана.       — Ладно.       — Что?       — Это прикольно.       Стефани улыбнулась шире.       — Я же говорила.       — Ты ничего не говорила.       — Я думала очень громко.       Потом охрана сорвалась с места, Патрик побежал по ступеням, всё ещё продолжая петь, а Кэт смеялась и хлопала вместе со всеми. И это, наверное, было самым обаятельным в сцене: он выставлял себя дураком не для толпы, а для неё, а она, вопреки собственной привычке держать лицо, позволила себе просто радоваться.       Эксл смотрел уже без всякой попытки сохранить равнодушие.       — А он хорош.       — Да.       Стефани тихонько рассмеялась. Эксл повернулся на этот звук, и на секунду его взгляд задержался на её лице дольше, чем мимолётный взгляд. Она это заметила, но не стала ничего говорить. Только снова посмотрела на экран, чувствуя, как от вина и усталости тело становится тяжелее, а вечер — мягче, чем она планировала.       Уже ближе к финалу они потянулись за бутылкой одновременно.       Их пальцы столкнулись на горлышке.       Стефани подняла глаза.       Эксл оказался ближе, чем она думала. Расстояние явно сократилось за время просмотра. Не совсем вплотную, но достаточно близко, чтобы она почувствовала тепло от его руки и заметила, как у него чуть напряглась челюсть. Он не убрал пальцы сразу. Она тоже. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и всё, что до этого держалось на комментариях, фильме, вине и усталости, вдруг растворилось.       Он чуть наклонился.       Стефани не отодвинулась.       И в этот момент с экрана донёсся резкий звук удара.       Они оба повернулись к телевизору.       Бьянка ударила Джоуи.       Эксл замер, потом выдохнул:       — Ничего себе.       Стефани моргнула, всё ещё чувствуя его пальцы рядом со своими.       — Да.       На экране Бьянка ударила его ещё раз, комментируя каждый удар. За Кэмерона, за сестру, за себя.       Эксл уже откровенно смотрел в телевизор.       — А она мне всё больше нравится.       Стефани убрала руку с бутылки и села ровнее.       — Поздно. Ты уже выбрал Кэт.       — Я могу уважать нескольких женщин одновременно.       Она посмотрела на него.       Он посмотрел на неё.       Пауза вышла слишком длинной для шутки.       Стефани взяла бутылку первой, налила вино себе, потом ему и протянула бокал, стараясь сделать это спокойно. Он принял его аккуратно, но всё равно коснулся её пальцев.       Оба сделали вид, что смотрят фильм.       К концу Стефани уже почти не держалась. Она помнила стихотворение Кэт, лицо Патрика, голос Бьянки, чей-то тихий смешок рядом. Вино, усталость и тепло пледа постепенно забрали у неё остатки собранности.       Глаза закрывались сами.       — Я сейчас уйду на раскладушку, — тихо сказал Эксл.       — Угу, — пробормотала она.       — Это был намёк, что тебе надо лечь нормально.       — Я лежу нормально.       Она сидела боком, поджав ноги, и голова у неё уже сползала к его плечу.       Эксл не стал спорить. Только осторожно забрал у неё бокал и поставил на столик. Стефани что-то невнятно сказала, но не проснулась по-настоящему.       Некоторое время он ещё смотрел на экран, где уже шли титры. Потом посмотрел на раскладушку.       Встать было правильно.       Он даже почти сделал это: чуть подался вперёд, собираясь подняться, но Стефани во сне нахмурилась и сильнее прижалась плечом к его руке.       Эксл замер.       Несколько секунд просто сидел, глядя на её лицо: на расслабленные ресницы, на сбившуюся прядь у щеки, на складку между бровями, которая не исчезла даже во сне. Она и спала так, будто всё ещё была недовольна этим миром.       Эксл медленно выдохнул и перестал пытаться встать.       Осторожно, почти не двигая плечом, он потянул плед выше, закрыл ей ноги, потом плечо. Стефани что-то невнятно пробормотала, но не проснулась, только устроилась ближе, уткнувшись щекой в его футболку.       Он опустил взгляд на неё и чуть заметно усмехнулся — без насмешки, скорее от усталого удивления перед тем, как быстро всё это становится опасно-нормальным.       Утром это можно будет списать на вино, усталость и старый фильм.       Очень удобный набор причин. Абсолютно приличный и логичный.       Мир прогружался чуть дольше, чем обычно. Через серый свет за окном, тихий шум дождя, неподвижное меню фильма на экране и флёр легкого похмелья.       Стефани проснулась не сразу. Сначала просто почувствовала, что лежит неудобно: шея затекла, одна нога была поджата под пледом, рука онемела от странного положения. Потом поняла, что под щекой у неё не подушка.       Она открыла глаза.       Несколько секунд ушло только на то, чтобы сообразить, где она и почему так тепло. Они оба за ночь сползли с нормального положения. Эксл сидел полубоком, откинувшись на спинку дивана, но уже не прямо, как вечером, а ниже, расслабленнее, будто сон постепенно стащил его вниз. Стефани почти лежала на нём: щекой уткнулась ему в плечо, ладонью упиралась в его грудь, пальцами слегка сминая ткань футболки. Его рука лежала у неё на талии. Не в крепких объятиях, просто тяжело и спокойно, как будто во сне он удержал её рядом и так и не отпустил.       Стефани замерла.       Первой мыслью было: чёрт.       Второй, что надо немедленно отодвинуться, пока он не проснулся.       Но она не отодвинулась.       Лежала тихо, почти не дыша, и чувствовала под ладонью его грудь, ровное дыхание, тепло его руки через ткань своей футболки. Это должно было раздражать. Должно было быть неловко, слишком близко, неправильно, особенно после всех их споров и этого вечного ощущения, что квартира стала полем боя из-за чужой ошибки.       Но раздражения не было.       И тревоги тоже почти не было.       Было странное, непривычное спокойствие, от которого Стефани стало не по себе сильнее, чем от самой близости. В любой другой ситуации она бы уже отодвинулась, села ровно, поправила волосы и сказала что-нибудь резкое, чтобы вернуть всё на безопасное расстояние.       А сейчас ей не хотелось двигаться.       Это было плохо.       Не катастрофически плохо, не «надо срочно бежать», но достаточно плохо, чтобы внутри что-то насторожилось и тихо сказало: пу-пу-пу.       Эксл спал.       Стефани осторожно подняла взгляд. Во сне лицо у него было другим: без привычной насмешки, без упрямого напряжения в челюсти, без этой готовности ответить первым и задеть побольнее. Волосы растрепались, одна прядь упала на лоб, губы были чуть приоткрыты. Он выглядел моложе и спокойнее, чем обычно, и от этого смотреть на него было почему-то почти неприлично.       Она уже почти заставила себя отодвинуться, когда его дыхание изменилось.       Совсем немного.       Стефани тут же закрыла глаза.       Сама не поняла зачем. Просто тело решило быстрее головы: притвориться спящей оказалось проще, чем встретиться с ним взглядом в таком положении и потом делать вид, что это обычное утро, обычная бытовая случайность.       Эксл шевельнулся.       Сначала едва заметно напряглась его рука. Потом он, кажется, окончательно понял, где она лежит, потому что замер так резко, что Стефани почувствовала это всем телом.       Она продолжала лежать с закрытыми глазами.       Затем он, кажется, сам понял, где именно лежит его рука.       Его пальцы едва заметно сжались на ткани её футболки, а потом, ещё до того как он успел себя остановить, медленно провели по её талии — коротко, осторожно, без уверенности, скорее автоматическим сонным движением.       Стефани не шевельнулась.       Только сердце тут же ударило сильнее, казалось, что это можно было услышать.       Потом Эксл медленно выдохнул.       Очень тихо.       Его пальцы осторожно разжались, рука ушла с её талии. Диван чуть просел, когда он попытался подняться, но Стефани, лишившись опоры, начала сползать ниже, и он сразу остановился.       Она почувствовала его ладонь у себя на плече.       Он придержал её, аккуратно повернул так, чтобы она легла удобнее, и подложил под голову маленькую диванную подушку. Стефани пришлось усилием удержать лицо расслабленным, хотя сердце билось уже совсем не сонно.       Плед съехал почти до пола.       Эксл поднял его и накрыл её снова. Сначала ноги, потом живот, потом плечо. Поправил край пледа у её шеи, задержался на секунду, будто проверяя, не разбудил ли.       Потом его пальцы коснулись её волос.       Стефани не сразу поняла, что он делает. Просто почувствовала лёгкое движение у виска: он убрал прядь с её лица и провёл пальцами по волосам — коротко, почти невесомо, так осторожно, будто сам не был уверен, имеет ли право на это.       Он почти сразу убрал руку.       Но ощущение осталось: тихое, бережное, слишком личное для случайного утра на диване.       Диван снова едва заметно качнулся, когда он поднялся. Потом послышались его шаги — тихие, осторожные, босые. Он дошёл до кухни, прикрыл за собой дверь достаточно тихо, чтобы не хлопнула.       Стефани ещё несколько секунд лежала неподвижно.       Только потом открыла глаза.       Комната выглядела так же, как вечером: пустые бокалы на столике, тарелка с засохшими крошками сыра, пульт, пустая бутылка. Ничего особенного. Никаких доказательств, кроме пледа, который теперь был аккуратно подтянут к её плечам, и подушки под головой.       С кухни донёсся приглушённый звук воды, потом тихий стук кружки о столешницу. Стефани медленно повернулась на бок и натянула плед выше, почти до подбородка. Она могла бы встать. Могла бы зайти на кухню, сказать что-нибудь обычное, съязвить про диван, про вино, про то, что он храпел, даже если он не храпел. Можно было всё испортить нормальной защитной ерундой, привычной и удобной.       Но она не встала.       Просто лежала и смотрела на серый свет у окна, чувствуя на волосах то место, где несколько секунд назад были его пальцы.       Это было хуже любого поцелуя: с этим спорить было гораздо сложнее.