Звездочёт

      Сикоракса цветёт среди позолоченных песков. Живёт среди пустыни, пропускает сквозь себя торговые караваны других стран, обретает новую силу, становится властительницей.       Прошёл век с последнего потрясения усыпанных дюнами земель, но новых городов не появилось: лишь разбросанные мелкие поселения по периметру пустыни и высоченные обелиски. Сикоракса раскинулась по песку огромнейшей цивилизацией, очерченной колоннадами.       Мафусаила сменил Кавим, Кавима — Искандар, а в скором времени на трон взойдёт Великопочтенный Покровитель Пустыни, имя ему Иджебраил. В честь его коронации Дворец был переполнен приближенными царю людьми; играла музыка, танцовщицы завороженно танцевали, звеня набедренными повязками, ушитыми колокольчиками. Главный стол ломился изысканными кушаньями, вино лилось рекой, солнце не опускалось за горизонт от празднества. — Церемония коронации начата! — сопровождаемый горном голос раздался вперёд по улицам столицы, примыкающим к главной площади при роскошном высоком Дворце. Иджебраил с прикрытым повязкой лицом восседал наверху амфитеатральной лестницы в выточенном искусным мастером троне, раскинув руки по узорчатым подлокотникам. Из-за спины лилась музыка, сопровождая мелодией таинства тихие неспешные шаги, выстроенные в такт барабанам. Народ с открытыми ртами смотрел на картину коронации, которую ждал на протяжении долгих дней. Иджебраил прославился среди народа своими храбрыми поступками в ночных красных песках, а также почётным отношением к отцу и двору, милостивостью к бедным и прочими делами, которые на самом деле были показателем его добродетели. Только не всё так прекрасно, ведь есть пара глаз, ушей, которые знают всё.       Вскоре, когда мелодия усилилась, раскинувшись по окраинам Дворца величественным звучанием, над головой будущего царя появились изящные руки богоподобного, держа корону. Золото блестело под лучами жаркого белого диска, камни сверкали ровными симметричными гранями, глаза Покровителя сияли восторгом от томного дыхания, тонких рук, коронующих его, тихих медовых слов с уст богоподобного. Мужчина с терпением ждал, когда металл холодом осядет на его макушке, когда прозвенит последний удар в медный диск, когда разольётся громоздкий звук флейты, тонкий обрядческий звон систрума. — Великопочтенный Покровитель Пустыни, имя ему Иджебраил, по праву властвует над народом! — мягкий музыкальный голос раздался из-за спины, знаменуя приход нового царя, а потом Иджебраил встал, вскинув руки к небу, принимая восклик народа. Лицо озарило светом. Народ ликовал, складывая руки над головой и молясь, пока под ногами рассыпались бутоны белых миртов.       Вскоре, когда пришло время уходить внутрь на празднество, Покровитель глубоко поклонился горожанам, а потом скрылся за витражными дверьми, обращаясь к ожидающей свите. Приближенные хоть и были холодны лицом, но внутри пребывали в счастье, что на трон взошёл не кто иной, как выходец из рода спасителя Мафусаила.       Посреди главного зала стояла платформа, покрытая красным, сотканным мастером под заказ, ковром, на котором кружились синхронные танцовщицы, вырисовывая руками замысловатые узоры, выстукивая пятками ритм лиры, а бёдрами поддевая интерес, разнося шумное, мудрёное звучание колокольчиков. По бокам — два покрытых скатертями стола: один главный, второй для слуг, оба были переполнены до краёв, под ними стояли кувшины с вином, а по периметру зала расставлены вазы с белыми розами и жасмином. Оркестр располагался недалеко за платформой для танцев и выступлений. Он играл традиционную, успокаивающую, но восторженную музыку.       Люди полукругом встречали его, проводили руками до места своего величественного восседания. Его ложе завешано тонкой красной вуалью, устелено подушками с золотой вышивкой; по правую сторону — курильница, по левую — чаша с водой для омывания лица. По звукам, доносящимся с улицы, началось шествие в честь нового правителя. Мужчина отдёрнул занавес, уселся в подушки и уставился на представление, взмахом руки разрешая разойтись на пир. Слуги подбежали к нему, протягивая чашу с фруктами и кувшин с вином, а потом подошли наёмники с широкими веерами: погода стояла жаркая.       Найти богоподобного было сложно — он удачно спрятался от его глаз. Только всё равно попался, пока переходил из одного угла в другой, тихо разговаривая с одной из приглашённых гаремных барышень. Встретившись взглядами, Жрец помрачнел, а вот Иджебраил воссиял, находя это своим развлечением. У него согревались под сердцем необычайные запятнанные пошлостью планы на мужчину, разодетого в откровенный красный наряд, схожий с платьями танцовщиц. Плечи были прикрыты лёгкой накидкой, повязанной также на бёдрах, а ноги — разрезанной длинной юбкой, по которой струились прозрачные изумрудные лоскуты. Оголённый смуглый торс, изящные руки, прикрытая грудь с сияющей печатью канги. Длинные белые волосы, усеянные жемчугом, отнюдь не скромная корона, прикрытое бургой лицо. Камни на цепочках блистали, скрывали мягкие строгие губы. Под завесой не были скрыты красивые серые глаза, чёткие взлётные брови и кончик носа. Ноги босые, с браслетом на левой лодыжке. В ушах тяжёлые серьги. — Прошу Жреца исполнить танец! — воскликнул Покровитель, завидев интерес в глазах гостей и некоторое замешательство на лице богоподобного.       Он стоит в оцепенении некоторое время, а потом дёргается с места, ожидая, когда наряжённые девушки сойдут с воздвигнутой платформы. Подбирая у подножия расшитый позолоченными пластинками небольшой бубен, мужчина вскакивает в центр площадки, а потом, оглядываясь на оркестр, изящно разводит руки, откидывая голову назад коротким, плавным движением. Нога очерчивает полукруг по ковру, а рука взмахивает к небу, ударяя по барабану, означая начало исполнения приветствующего короля танца. Жрец аккуратно, ловко и нежно очерчивает телом нарисованные точки, соединяя пальцами небесные светила, звеня бубном, пока вторая рука выжидает подходящего момента для звонкого удара. На носочках Жрец крутится вокруг себя, бёдрами рисуя бесконечность, подкидывая звенящую повязку, смотря прямо в глаза Иджебраила. Его танец завораживающий, красивый, непорочный, пленяющий.       Оркестр затихает, когда руки Жреца опускаются к ногам, пальцы складываются в ключ. Мелодию начинает тонкая певучая флейта, а потом барабаны, перебиваемые систрумом, лёгкими мотивами скрипучей цитры. Божество легко подпрыгивает, кружась в новом акте своего танца, раскидывая по сторонам лёгкие струящиеся лоскуты одеяний, преподнося к ногам Иджебраила и почётных гостей свою элегантность. Вскоре мелодия уплотнилась, стала живее: запела арфа в паре с лютней. Девушки из хора подпевали самостоятельной музыке, украшая танец.       Оттачивать мастерство будто бы некуда — это сверх совершенства. Послушное тело, подвластное самоконтролю, извивается, подобно королевской кобре; божество складывает руки в молитве и играет движениями, разговаривая глазами с главным смотрителем. Хоть его лицо и спокойно, но глаза говорят о многом, говорят много, громко, властно. Красивый прогиб в спине, красивая эмоция, как весеннее цветение, последний удар в звенящий бубен. Не кланяясь, Жрец сходит с «пьедестала», а потом сбрасывает с рук инструмент и уходит, оставляя всех в долгом восхищении.

— ☽ —

      Сикоракса имеет два цвета: золото и желчь. Пока ясная погода, когда Жрец располагает хорошим настроением, город и пески Пустыни переливаются золотистой палитрой, мерцают белизной на солнце. А когда что-то делает Жрецу больно, то сгущаются тучи, уплотняется ветер — город настигает песчаная буря или кромешная желчная тьма.       Поэтому во время коронации нового Покровителя никогда не было хорошей погоды.       Жрец вышел на самый высокий балкон во Дворце. Вскинул голову к небу, осматривая затягивающееся синее плотно, а потом опустил взор на город, простирающийся далеко вперёд, которому не видать конца. Только острым глазом далеко-далеко можно увидеть крохотную вереницу колонн, отделяющих Сикораксу от бескрайних песков. А там, где ничего не видно, за холмами, водопадами песков, ссыпающихся с нарисованных ветром валунов, существует Альнилам. Красивый оазис, красивая водная резиденция, которая выглядит куда ярче, чем пустынная цивилизация. Оазис не сравнится с Пустыней никогда, потому что воздвигнутый клин полностью стоит на воде. Красивый, величественный Жемчужный Дворец переливается перламутром, как и лоскуты водопадов, летящие с неба в пенящуюся голубую гладь. Жрец видел его всего раз, но ему хватило для того, чтобы восхититься и найти умиротворение от увиденного. Теперь пейзаж водной резиденции навсегда остался в памяти мужчины, не теряя своей яркости, точности. — По россказням моего отца, когда Жрец в глубокой печали, Сикоракса погружается во мрак, — послышалось из коридора, ведущего на балкон. — Что должно опечалить божество, чтобы прямо сейчас город ожидал бурю? А, Чимин? — мужчина подошёл вплотную к мужчине и склонил голову над плечом Жреца, бестактно опуская грубые ладони на смуглую кожу боков, неприкрытых красной вуалью. Подул ветер, путая шелковистые белые волосы, щекоча лицо Иджебраила. — Не веди себя со мной так, будто я твоя личная шлюха, — грубит Чимин, сжимая каменные перила, ожидая, пока чужие руки не отпустят его. Покровитель фыркает и отходит, прислоняясь к перилам поясницей. Он скрещивает руки на груди и смотрит на хмурого Чимина, изучающего пики города. — Ты не неприкосновенный, Жрец, — говорит Иджебраил, протягивая руку к лицу божества, чтобы пальцами очертить его, убирая волосы за уши, увешанные тяжелыми золотыми серьгами. Чимин поднимает взгляд на мужчину и пронзает злым взглядом, отчего погода начинает усиленно портиться. В ветре начинают подниматься песчинки, царапая нежную кожу. — Странно, что человек, вступивший на трон, не знает свод законов, — Чимин откидывает руку Покровителя. — Я тебе не игрушка, которая станет плясать с бубном по первому зову. Сегодня это была условность. Жаль, что отец тебе даже не удосужился рассказать, как нужно вести себя с Богом, который создал Сикораксу. — Вообще-то… Я всё о тебе знаю, Жрец, — он пододвигается ближе, игнорируя грубую просьбу не мешать. — Всё от Мафусаила до моего отца. Только я хочу обозначить свои права… — Они точно такие же, как и прежде. Никаких новых придуманных твоими фантазиями разрешений. Я значу намного больше, чем ты, и если у тебя нет капли совести, чтобы с глубоким уважением обращаться ко мне, тогда ты ничего не получишь от этого государства. Ты быстро сгинешь, у тебя не будет ничего, чтобы могло помочь тебе удержаться на плаву. — Только никто не знает, что ты — жалкий божок, который должен был сидеть здесь на троне вместо всех нас… — мужчина резко замолкает, спохватываясь, когда ветер начал поднимать всё больше пыли, засыпая ноги песком. Он хватает Чимина за плечи и утаскивает в коридор, плотно закрывая двери балкона, выдыхая и мотая головой. Чимин статно стоит с пустым лицом дальше, сжимая пальцы между собой. — Ты серьёзно хочешь затопить песком свой же город? — Я это не контролирую. Я же заточен в самом себе кангой, — он оборачивается на Покровителя, паршиво улыбаясь. — Пустыня сама решает, как ей угодно, что делать. Я не хочу, чтобы дули ветры, были бури… Только вот… я не могу контролировать боль от того унижения, которое я слышу всякий раз с уст новых Покровителей. Единственный, кто относился ко мне с честью, был Кавим, давший Сикораксе больше, чем все остальные. Мафусаил умер от того, что захотел обучиться контролю стихии, а твой отец был жестоким ублюдком, который понял о своём предназначении только ближе к смерти. Было забавно наблюдать, как в его безжизненных глазах плясала скорбь по отношению ко мне, погрязшему в этом бренном мире… — чужая грубая ладонь ложится на рот божества. Иджебраил больше не может слушать его речей, почему прибегает к самому простому — заткнуть. Чимин выдохнул, смиренно сжав губы.       Он смотрит в серые глаза божества, хмурится, не понимая, а потом снимает руку с губ мужчины, окидывая взглядом с ног до головы. «Ты ещё побегаешь за мной», — говорит его вид, а потом Чимин круто разворачивается и плавно уходит, волоча за собой лёгкую красную ткань одеяний, звеня украшениями.       Иджебраил не уверен, сколько времени ему понадобится, чтобы подмять под себя этого чертовски нахального божка, но он знает точно свою новую цель — Чимин. И всё-таки отец был прав — он своевольник, не признающий ни единого Покровителя. Хотя на деле правитель далеко не он, и только приближённые знают, что во Дворце живёт не просто «фаворит», а сам Жрец Сикораксы, прежнее Солнце Пустыни.       Покровитель сорвался с места и поспешил за Жрецом, практически нагоняя его на лестнице, где он неторопливо спускался вниз — ближе к своим покоям. Увидев поволоку за собой, Чимин улыбнулся и, не поднимая взгляда, пошёл своим путём, игнорируя чужие слова. Тяжёлыми шагами царь преследует божество, потакая его желаниям, проникаясь чужим наслаждением от напущенного интереса. — И зачем ты идёшь за мной? — спрашивает Чимин, складывая руки перед собой. Ступая по покрытому полу совсем бесшумными шагами, Жрец сворачивает к потайной лестнице в библиотеку. — Ты должен знать своё место! Я — правитель! Ты — подчинённый! — выкрикивает Покровитель, вытягивая руку к плечу вдруг остановившегося жреца. Тот разворачивается и смотрит на него необычайно прозрачным взглядом, что нельзя предугадать, о чём он замышляет. — Как скажешь, только потом не жалей о своих словах, — он кидает короткий взгляд на корону, которую лично надел на него, а потом отворачивается, касаясь перил. Стража, стоящая у прохода к библиотеке, опустила крестом свои клинки, преграждая путь.       Иджебраил возмутился, покраснев от ярости. Он дернулся вперёд, царапая ладони об острые клинки, а затем стража отводит его от лестницы со словами: — Никому, кроме Жреца, нельзя проходить в библиотеку. Книги, хранящиеся здесь, не выдаются на руки и не подлежат изучению. Вы можете пройти в канцелярию и попросить чтиво там.       Покровитель сжал руки в кулаки. Он ещё молод, ничего не понимает. Наверное, ему стоило остепениться, побольше побыть у кровати отца, чтобы узнать богоподобного ещё лучше, чем ему известно. Учиться жить во Дворце как правитель будет нелегко, потому что под рукой есть главный сосуд, который ни в коем случае нельзя разбить, как и принести ему вред, душевные раны, телесные терзания. Он — отличен от остальных со своей нерушимой конституцией.       Но никто не запрещал её переписывать, так ведь? Любой, даже Бог, подлежит исправлению. Стоит только правильно и больно надавить, как всё станет как твоей душе угодно. Иджебраил знает, как первый Покровитель из народа манипулировал божеством, пока не сгинул от стихийного бедствия, знает, что есть на свете то, что способно его осадить не на несколько часов, а на годы. У него в руках власть, только ею надо научиться пользоваться. Сын зарёкся перед покойником, что ему необходимо следовать курсу прошлого правителя, а также обучиться мастерству песков и разоблачить Альнилам, разрушить его до того маленького оазиса, где перекочёвывали караваны. Не место водопадам посреди пустыни — помеха.       И для этого есть Жрец, способный рассказать намного больше, чем знает кто-либо. Жрец, который может собственноручно спасти свою Сикораксу, если его правильно обуздать. — Я вас всех перережу, — прошипел Иджебраил, фыркая и уходя от потайной лестницы, крича далее: — Я доберусь до всех ваших книг и сожгу их! И Жреца сожгу, чего бы мне это не стоило!       Стража лишь посмеялась над ним, после надевая маску почтенного безразличия. В каждом углу Дворца писаны свои законы, и, как завещал сам Мафусаил, истерзав тело Жреца до того, как слечь под песками, главный его хранитель не кто иной, как само Солнце Пустыни. И как завещал покойный благодетель Кавим, выходец из чужого народа, — вся конституция принадлежит богоподобному, законы только им писаны, никем другим не дополнены.       Только ближе к полуночи, когда небо вроде как очистилось, показав бело-красный диск большой луны, Иджебраил решил пойти на поводу своих зверских желаний. Он же Покровитель, ему всё дозволено! Что бы там отец ему не рассказывал про его место — он не хочет даже думать о том, что тот изверг хоть как-то посягается на звание бога. Раз он свергнут с небес, силы ему неподвластны — значит, он простая шлюха, возомнившая себя всемогущей. Он уже насмотрелся, как старик бегает за вечно молодым мужчиной, как унижается перед ним и превозносит к святому лику. Разве изгнанники могут быть святыми?       Мужчина спешно подобрался к покоям Жреца, которые, на удивление, никем не охранялись. Значит ли это, что он выше или ниже самой охраны, что та не в праве стоять у дверей в его комнату? После короткого анализа, Иджебраил оглядывается, вспоминая, где по пути видел наёмников, а потом спешит к ним, кидая в руки жёсткие верёвки, стащенные из небольшого чулана, говоря, чтобы следовали за ним. Оказавшись на пороге покоев Жреца, лица наёмников потемнели, колени задрожали, а мысли спутались. — Ч-что… вы… — нерешительно начал один из мужчин, оглядываясь на такого же смущённого напарника. Покровитель лишь сморщился и отвесил одному из них пощёчину со словами: — Меньше слов, больше дела, — а после этого он распахнул двери в тихие покои, наполненные запахом благовоний. Чимин стоял у окна с рукописями в руках, просвещаясь. На шум он развернулся и совсем не понял присутствия самого Покровителя и стражников, явно приведённых с дальних закромов коридора. — Связать! — Что?.. — у Чимина дрогнула рука, после чего он отложил книжку на стол, отгораживая себя от непредсказуемости приподнятыми к груди руками. Через силу, с сожалением на лицах, наёмники резво подошли к Жрецу и зажали с двух сторон, заламывая руки за спину, слёзно извинившись за то, что они делают. Иджебраил стоял на пороге и довольствовался попытками выбраться и злым лицом, полным отвращения, повернутым к нему. — Отпустите меня! Кто вам дал право посягнуться на… — Чимин охнул, когда его рот завязали каким-то грязным лоскутом. Он едва мог нормально двигаться, оглядываясь беспомощным взглядом на удаляющихся наемников, которые явно прознали о своём дальнейшем исходе. Они остались наедине друг с другом. Вскоре двери были наглухо закрыты, а тело повалено на чистую кровать, которая в преддверии очевидных насмешек над принцем вскоре очернится от пота, похоти и порочного семени.       Покровитель с усмешкой придавил Жреца сверху, жадно изучая его тело взглядом. Облачённое в молочную шёлковую сорочку с длинными рукавами, перевязанное поперёк груди и живота, худое, красивое, тёплое. А может быть и где-то на подсознании нагое, смуглое, как воспоминание о завораживающем танце. Чимин пытался противостоять, чтобы избавиться от омерзения, но у него ничего не вышло, что было очевидно. И теперь, наполовину униженный, он хнычет в тряпку, чувствуя, как чужие грязные, грубые руки раздевают его, трогают там, где не стоило, рушат границы, нарушают институции.       Тело пронзает болью. Чимин вымученно стонет. Его крик заглушается тряпкой, его никто не услышит, никто не спасёт от рук тирана, не познавшего всю суть своего правления. Не познавшего границы дозволенного, ещё совсем ничего не понимающего, буйного, злого. Чимин хотел бы выколоть себе глаза, чтобы никогда не видеть в отражении зеркала, что с ним происходит. Подхватывая божество под локти, Иджебраил поднимает обездвиженное тело на колени, а потом вонзается в смуглую кожу, оставляя на ней следы грубости. Склоняя голову от бессилия, Чимин закусывает ткань лоскута, содрогаясь от каждого нового резкого толчка, выбивающего из него здравый смысл, честь и достоинство.       Чимин привык к тому, что время течёт неимоверно долго. С самого того момента, когда он был брошен в гарем. И он научился ждать. Ведь всему плохому однажды приходит конец. Чимину жарко, страшно и неприятно, он совсем не хочет слышать голос Покровителя, не хочет видеть его лицо, не хочет видеть себя, знать себя, как некогда очищенного от прежних унижений божества. Вскоре его тело падает на простыни. Обессиленное, грязное. Упав прямо ничком, уткнувшись носом в матрас, Чимин начал задыхаться, пока его не перевернули на бок, так и не развязав руки. Покровитель заправил себя в штаны, а потом сорвал повязку с губ Жреца, опускаясь рядом и продолжая нахально изучать его тело, заглядывая в покрасневшее заплаканное лицо, покусанные искривлённые губы. Он трогает его лицо, оглаживает острый подбородок, стягивает волосы, чтобы не мешали. Вот как выглядит подноготная самого Жреца. — Это слёзы? — Иджебраил касается измученного лица, собирая пальцами влагу под глазами, смотрящими в пустоту комнаты. Жрец ему не отвечает. — Приказа заткнуться не было. Отвечай!       Но Чимин продолжает молчать. Он судорожно выдыхает и утыкается лицом в шёлковые смятые простыни, переставая напрягать тело, чтобы не было так больно. Он переживет любые издевательства над своим телом — уже сто лет как переживает, так что это только укрепит его дух, если окончательно не сломает.       И всё-таки, почему каждое новое правление доставляет столько хлопот? Почему нет никого, кто бы сразу понял, кто на какой иерархической ступени обитает? Почему всякий раз ему приходится расплачиваться своим телом, прежде чем в чужих отупевших мозгах появится хоть какая-то мысль о своём предназначении, смысле существования и почитанию к самому божеству… — Мне больно, — тихо говорит Чимин, отталкивая нависшего над ним царя, — уходи. Покинь меня, никогда здесь не появляйся!..       Иджебраил сжимает его ногу под шёлковой тканью, вскипая от злости. Вроде банальный вопрос, ответ на который на лицо, но ему нужно, чтобы Чимин был покорным, отвечал на каждый вопрос без единой заминки и своей гордости. Только вот он ничего не успевает предпринять, как на пороге покоев Чимина появляется ошарашенная личная служанка, принесшая кувшин с водой и наполненную чем-то миску. Она едва не выронила всё из рук, быстро поставив принесённое на пол, а потом сорвалась с места и с криком понеслась прочь, раздувая переполох. — Святой отец! Святой отец! — кричит женщина, пробегая по лестнице вниз, желая как можно быстрее добраться до священника, непосредственно принимающего участие в их дворцовой жизни и порядках. Была бы воля и силы в хрупкой женщине, она бы добралась до матери Иджебраила, живущей в другой части Дворца. Она совсем не посещает даже такие значимые мероприятия, как коронация, потому что это вне её интересов. Она с удовольствием проводит чайные церемонии со Жрецом, иногда обсуждая вытащенную из потайной библиотеки литературу. Иногда Чимин играет для неё на танбуре, обещая, что к её годовщине отточит мастерство игры на струнах. Матерь стоит за Жреца горой, так что если до неё доползут известия о содеянном, Иджебраилу будет не сладко как минимум только потому, что его ждёт пытка под фресками из-за нарушения свода законов. Нельзя сразу предугадать, как он поведёт себя дальше, будет ли послушным, исполнять обязанности строго по назначению, но что-то Чимину подсказывает, что это только маленькая выходка нового Покровителя. Дальше будет что-то намного хуже. — Стой, паршивая! — Иджебраил, запинаясь, погнался за ней, оставляя связанного принца лежать среди сбитых простыней. Чимин тяжело выдыхает и пропадает в темноте, чувствуя, как неприятно ему приходится после жёсткого, необоюдного совокупления с мерзким человеком. Его бедра саднят из-за царапин металлических навесок на одежде Иджебраила, зад болит из-за неожиданности, сухости и резкости, а ещё неприятно от липкости семени, растекшегося по его ногам, впитавшегося в ткань ночной сорочки.       Чимин приходит в себя только тогда, когда его руки развязывает святой отец, похлопывая по щекам. Жрец долго смотрит на мужчину, ничего не понимая, а потом в голову врезаются недалёкие кошмарные события. Окно резко раскрывается из-за ураганного ветра, пугая служанку до визга. Она, заткнув рот рукой, закрывает окно, запирая его засовом. — Как вы? Что с вами сделали? — спрашивает святой отец, поднимая Чимина на ноги, придерживая за содрогающуюся спину. — Мне нужно в купальню, — говорит божество, закрывая глаза и падая головой на плечо священника, понявшего его просьбу. Вскоре Чимина перенесли в купальни и положили в чан с едва теплой водой, чтобы он смог прийти в чувства и отмыть от себя всю грязь. Святой отец при виде истерзанного тела не удивился, но явно запаниковал, смутившись и поняв ответ на свой вопрос. Служанка с непрекращающимся оханьем помогала принцу отмыть волосы и грудь, пока он, пребывая во фрустрации, пытался стереть грязь с ног. — Мы заперли Покровителя, имя ему Иджебраил, в отдельных покоях. Он премного раскаивается и откланивается иконе Узников Пустыни, а также просит прощения у матушки, отца и вас… — говорит святой отец, открывая освящённую книгу. — Завтра состоится судебное заседание с приговором к аресту и искуплению своей вины, Иджебраил получит по заслугам… — Хватит, — Чимин выносит руку, останавливая мужчину. — Мне всё равно, что будет происходить завтра. Не подпускайте его ко мне ни на метр, ни на два.       А потом он тяжело вздыхает, опускаясь по спинке чана, пропадая с головой под водой. Служанка намеренно вытаскивает мужчину из-под толщи воды, а потом угрожает, что при ещё одной такой выходке Жрец получит подзатыльник. Чимин не злится на них. Он никогда не злился на тех, кто был приближен к нему и находился в личном подчинении. Эти люди его понимали, знали наизусть все постулаты, следовали за ним и считали, что его скромная политика заставляет Сикораксу преодолевать кризисные года и развиваться. — Я и подумать не мог, что достопочтенный Иджебраил совершит такую гадость… — продолжает невнятно говорить святой отец, вычитывая положения и молитвы. Чимин смотрит на него с непониманием и хмыкает, вспоминая, с какой кипящей яростью ненавидел религию. Сейчас, наверное, ничего не изменилось, но благодаря одному светочу в его тёмном и жестоком прошлом он понял, что на самом деле спасает людей от сумасбродства. И это вера. Не обязательно в кого-то, во что-то. Главное её наличие, как мантра, как успокаивающие благовония. — К добру или несчастью, вам удосужилось не знать, что он делал всё это время до сегодняшней ночи… Это не предел, — вздыхает Чимин, чувствуя, как нанесённая на виски мазь улучшает его состояние. Сил в нём особенно не прибавилось, но голова теперь не раскалывается. Вскоре он регенерирует, и всё забудется. Мужчина потихоньку стал вылезать из воды, принимая с рук служанки чистые одеяния. — Сопроводите меня в покои Достопочтенной госпожи Ханан. Я останусь у неё. Заберите рукопись со стола, бумагу и чернила.       Ночь прошла в тишине. Только буря за окном никак не прекращалась до самого утра, — до момента, когда Чимин не уснул в гостевой спальне напротив матери.