Звездочёт

— Лететь обратно на мече то ещё удовольствие… — пыхтит Алфаскар, не открывая глаз. Помня наизусть все летательные маршруты через Сикораксу, он, балансируя на своём огромном мече, пытается оправиться от опьянения, добротно ударившего в голову. — Надо было запрягать караван, но мы слишком долго пробыли в Сикораксе, чтобы ещё дольше ехать обратно…       Хаят ему не отвечает, сидя на мече, свесив ноги. Волосы развеваются на ветру, свиток в руках шелестит от порывов и смещающихся потоков по пути. Сегодня и вправду хороший день — никто не умер и никто не родился, такое бывает крайне редко, но, проверяя сводку, он понимает, что можно не переживать за увиливание от обязанностей. Поэтому, убрав один свиток, он достаёт чистый, чтобы написать объяснение Юнги, ведь говорить он с ним не будет, а Алфаскар едва жив от выпитого. Это сейчас, будучи в медитации, он несётся сквозь воздух, но если встанет на ноги, то скорее обрушится наземь, нежели ровно пойдёт объясняться за опоздание. У них помимо Сурии были ещё дела, с которыми они, естественно, не справились, очень сильно задержавшись в столице. Всё-таки не всегда выйдет вот так неожиданно столкнуться с другими узниками и Верховным божеством. — Много сегодня умерло? — вдруг спрашивает Алфаскар. Хаят ему не отвечает, и тот примерно понимает его ответ. — А родилось много? Отвечай! — не стерпев молчания, тот вспыхивает на секунду, после снова погружаясь в медитацию, чтобы ненароком не свалиться с меча и не кануть где-то в песчаных горах. — Хм, — тихо отвечает Хаят, пропадая среди шума ветра. — Значит, хороший сегодня денёк… — устало произносит воин, практически засыпая. Его нрав немного смягчился после стычки с узниками. Хотя, скорее, он просто сильно устал и много выпил, а ещё подрался с Минной и… нанервничался из-за воспоминаний прошлого. Как вспомнит эти слёзы Чимина, так сразу дурно становится. Не привык он на нюни смотреть, а тут ещё и он виноват оказался. Как оправдываться перед Жемчугом — он не знает!       Спустя некоторое время они приземлились у входа в Жемчужный дворец. И как только Алфаскар вступил на землю, то тут же свалился на колено, ухватившись за грудь. Хаят его подхватывает за локоть и поднимает на ноги, посмотрев очень обеспокоенным взглядом, хотя он прекрасно и без того понимал, чем всё закончится. — Кажется, сердце уже немолодое, ох… — вспотев, тот отмахивается от Хаята и делает несколько шагов к дверям. Стража хоть и посмотрела на них очень подозрительно, но заходить внутрь не запретила — да и кто они такие, чтобы узникам жреца запрещать что-то делать на их законной территории.       Но не успев пройти по коридору до развилки, к ним из главного зала тут же вылетает Юнги, распахивая двери с грохочущим стуком. Громкими широкими шагами он добирается до двух опешивших узников и останавливается нос к носу наравне с Алфаскаром, смотря так, будто они предали страну. — Где вы были? — глубокий голос, похожий на шторм в море, эхом отскакивает от стен, и воин морщится, не желая ничего объяснять. Но Юнги непреступен и хватает его за руку, останавливая на прежнем месте. — Почему так долго? Ты пьян? Где Сурия? — М-м… что? Бестолочь, а ну брысь с дороги! Сурия учится, а мы… А не твоё собачье дело, где мы были, — не контролируя язык, тот очень очевидно показывает, что все догадки Юнги верны. Хаят стоит молча поодаль и терпеливо ждёт, когда их разговор закончится. — Алфаскар, отчитывайся, где вы были столько времени? — грубее спрашивает Юнги, исподлобья смотря на никчёмного синяка. Тот лишь скидывает руку Юнги с себя и делает пару шагов в сторону, смотря на него мутным взглядом. — Знаешь, вот до чего доводит людей неблагодарная жизнь: они даже называют меня больше не генералом, а просто воином… Ну, значит, доблестный воин Алфаскар идёт спать, и свали уже с дороги, щенок! — он отталкивает Юнги и витиеватым путём уходит в правое крыло, где находятся его покои.       Жрец ничего не говорит, лишь терпеливо вздыхая, поворачиваясь к подошедшему к нему Хаяту, где-то нарывшему кубок под вино. Внутри была вода, с которой тот при Юнги пытался что-то сделать, но, к сожалению, ничего не вышло, кроме мелодичного звона стенок. Поэтому, пожав плечами, он понуро отбрасывает его в сторону, превращая в пыль, и достаёт свиток, который встряхнул перед воином и протянул в руки на изучение.       Юнги аккуратно берёт свиток и читает несколько строк, понимая, что сегодня отчитывается перед ним Хаят, и с непривычки ёжится. То, что было написано на ветру чернильной иглой, оставившей несколько дырок в бумаге, было трудно прочесть, но не невозможно, поэтому суть он понял. И как следствие — очень напрягся или даже расстроился. Взгляд был наполнен полным замешательством и душевным волнением. Но Хаят специально написал не всё, чтобы не беспокоить Жемчуг ещё сильнее, чем это возможно при его нынешних непонятных чувствах к божеству. Так что в письме не было написано, что они лично встретились с Чимином и заковали его наручами опроса, чтобы не попасть под лавину ненависти от собственного покровителя. Но узник не знает, сколько сможет скрывать от Юнги правду, поэтому, принимая прочитанное письмо обратно, и со звуком «Пуф!» превращает лист в горсть песка, рассыпавшуюся им под ноги и быстро исчезнувшую в небытии.       Но вот что странно — Юнги подозрительно смотрит ему в глаза, даже очень пронзительно, замысловато. Хаят от этого даже холодеет от страха, но ничего не показывает, думая, что показалось. Но когда рука Юнги резко оказывается перед его лицом, узник замирает в страхе, смотря на застопорившегося жреца с ярким непониманием. А тот лишь дрожащей рукой показывает на него пальцем и, гулко сглотнув, произносит: — Показалось. Извини. Иди лучше помоги Алфаскару, пока он нигде не упал, — и прямо в этот момент вдали слышится лязг металла и злобный крик узника войны, отчего Хаят, откланявшись, срывается на бег в сторону своего непутёвого друга.

— ☽ —

      Юнги очень зол.       В ночи, раздевшись до подштанников и сняв корону, он стискивает зубы, чтобы не кричать. Его редко когда одолевало чувство несправедливости или гнева, и по большей части выводит его только Алфаскар и практически больше ничего извне, но сейчас все их скрытые деяния перешли любые границы.       Но почему они решили скрыть, что они виделись не только с узниками, но и с Чимином? Почему они не сказали, что заковали его и допрашивали без весомой на то причины? Что произошло в конце концов, почему он должен грызть себя подобными мыслями, совершенно ничего не зная… Что хотел показать ему Хаят в чаше с водой? Трюк с изображением, что сегодня произошло? Тогда пусть останется доволен — у него это получилось сказать глазами. Если бы он не удержался, то схватил бы, наверное, за лицо и сдавил в крошку черепок узника от обиды. Кажется, его чувства вдруг взорвались фейерверком, и сердце приказывало ему, беззащитному перед божеством жрецу, что делать и как реагировать. А когда он увидел Чимина в глазах Хаята, то чуть не сошёл с ума — настолько ему хотелось ухватиться за ещё один тонкий момент их встречи, которую он, конечно, не застал. Которая была совершена по чистой случайности.       Что там произошло?.. Он не знает, сможет ли выведать без применения допроса под прицелами сотен стрел. Ему меньше всего хотелось бы прибегнуть к насильственным методам решения проблем, но ему просто непонятно, что такого его помощник не смог поделить с Чимином, что попросту издевался над ним в отражении голубых очей узника жизни и смерти? Наверное, узник сам не понял, что его неудавшийся фокус сыграл с ним большую неприятную шутку, доставив им всем ужаснейший дискомфорт. Сон теперь ни в какую. А у Юнги очень много дел завтра, которые, кажется, он просто сметёт, как документы со стола, и будет сидеть в своих мыслях напролёт весь день, закапывая устои глубже и глубже, изнеможаясь как бог, человек, влюблённый и потерянный жемчужный принц.       Погрузившись во владения ночи, Альнилам становится намного тише. Даже Дворец стал мёртвым: все спят. Кроме одного правителя, тоскливо бредущего в главный пустой зал с его троном и раздвинутыми банкетками по стенам. В комнате не горел свет, ни единого канделябра или лампы не было на столах или под рукой — всё погружено в полумрак, едва освещаясь лунным светом через большие окна. Свет отражает блики витающих в воздухе пузырей и небольших медузок, рассыпающихся на мириады пылинок при любом столкновении, убаюкивая своим монотонным покачиванием в воздухе. Он будто оказался под водой, совсем как на нижних этажах Дворца, скрытых от людей. Туда он обычно даже не ходит, посчитав то место лучшим вариантом на худшие времена, когда сил у него совсем не останется. Иногда он заглядывал туда во времена дикой злости на Алфаскара, чтобы перевести дух, наблюдая за рыбами и подводными водорослями и другими занимательными обитателями.       Встав в центре зала, прямо в узор напольной плитки, Юнги опускается на колени и прикладывает руки к оголённой груди. Нательная рубашка жалким неподпоясанным обрывком висит на плечах, норовя упасть под любым порывом ветра или от малейшего резкого движения. Внутри стало так невыносимо, что Юнги отчаивается и не знает, к кому обратиться за помощью, у кого спросить совета или, быть может, кто смог бы его успокоить… Чтобы он не метался по углам своих владений, не вырывал от скрючивающей тоски глаза и сердце, не надрывался по недосказанностям своих подчинённых. Но это был не кто иной, как Жрец, изменивший его жизнь с момента его появления. Любовь Юнги стала настолько возвышенной, что её едва можно было различить между почтением и романтикой.       Но он бы склонился к тому, что не может оставить всё на самотёк. Каким бы беспощадным воином он ни был и как бы холодно и равнодушно не реагировал на большую часть своих дел, жизни, обязанностей, к Солнцу Пустыни он будет неравнодушен абсолютно всегда. Он сам выбрал этот тернистый путь к почитанию, исследованию незнакомым богам чувств. И воину не за что жалеть себя, если что-то вдруг его огорчит. Потому что дело совершенно не в том, что всё идёт не по его правилам и рознится с желаниями, а в том, что он не умеет трактовать. Ему нужен человек, узник или кто-то другой, чтобы разгадать его сердце, освободить от заблуждений и принять всё, как подобается.       Есть ли кто, кого он знает, разбирающийся в любви? Кто сможет освободить от оков любовной тоски и понять себя? Кто, если не сама узница любви по имени Ульфат. Юнги бы счёл благословением её заинтересованность к нему, только бы он мог найти способ призвать её или хоть как-то обратиться именно к ней, а не пустому пространству главного зала, где он смиренно сидит на полу, держащийся за гулко стучащее сердце. Когда-то в его жизни был полный штиль, но он оборвался с того момента, как в его море заплыл одинокий корабль с одним единственным фонарём — Чимин. И теперь, рассекая по шторму своим неосязаемым образом, яркой звездой, влекущей своей необъятностью и загадочностью, он не может оставить Юнги в покое.       Немногим поразмыслив и прикинув, что его одна тщетно-жалкая попытка обратиться с искренними намерениями никому не помешает — только лишь оставит правителя без ответов на его удушающие вопросы, — Юнги откашливается и закрывает глаза, складывая руки в замок перед лицом, упираясь в них лбом. А потом по пустому залу эхом проносится шипящий вопрос. Томным, вопрошающим тоном он просит: — Поистине благоразумная узница Ульфат, покровительница любви и страсти, может ли найти время, чтобы помочь одному простаку, запутавшемуся в своих чувствах? Может ли полная горести отчаянная просьба следующего по тропе миропознания дойти до возвышенной госпожи? — сглатывая и вздрагивая от неуверенности, тот зажмуривается и продолжает укачивать надеждами мятежную душу, вцепившуюся в его рёбра. Ломая внутренний стержень, сгусток противоречия хочет вырваться наружу и устроить полный переполох, оставляя бренное тело воина лежать на полу, выглядывая в искусно вырезанном неизвестными божественными архитекторами потолке каплю смысла в своём существовании.       Пустоту заполняет только влажный холодный воздух и сбившееся терпеливое дыхание молящегося жреца, который никто бы не подумал, что будет выпрашивать у узников Сикораксы помощи, совершенно не имея к ним никакого отношения. Но проходит время — ничего не меняется, и Юнги бросает затею, понимая, что пустынные узники совсем не собираются подлавливать из множества людских просьб его желание обуздать спектр чувств.       Поднимаясь на ноги и разлепляя руки, он всовывает их в рукава рубашки и наскоро завязывает узел на поясе, а потом, смотря на голые ступни, плюёт на всё и идёт на выход из зала, поворачивая к лестнице на верхние этажи, откуда он и спустился. Проходя мимо своей комнаты и пары дремлющих стражей, он тускло оглядывает белые стены, украшенные переливаниями бликов волн, падающих с небес. Через застеклённый купол одного из коридоров виднеются каскады водопадов, окружающих дворец. Постояв немного под светом ночного неба, мужчина отправляется на открытый балкон, опираясь руками на балюстраду. Там, подхватывая мелодичное шуршание ветра и шум бьющейся воды о гладь озёр под ногами, Юнги закрывает глаза и долго стоит, абсолютно отречённый от мыслей. Всё, что его беспокоит, — чувство неопределённости и потерянности, ничего конкретного так и не касается его взбалмошной головы.       Это на самом деле беспокоит. Что нужно сделать, чтобы избавиться от страданий? Как сдержать свою злость, чтобы по утру с самым неподходящим ему образом разъярённого тигра не опустить двух узников за секреты? Вырываясь из темноты сознания, Юнги всматривается в морскую пену, поднимающуюся ввысь за лопающимися пузырями-медузками. Эти бездушные существа спокойно проживают эти кратковременные моменты, совершенно ни с кем не считаясь и не беспокоясь о том, что канут в круговороте. Тишина. Спокойный спящий Альнилам, его Водная Резиденция, совсем не похож на хозяина, совершившего для себя как и самую большую ошибку, так и самое большое его достояние.       Он совершенно ничего не замечает до того момента, как до его острого слуха сквозь шум воды пробивается тихая поступь, едва заметный стук невысокого каблука женских туфель. — Никогда бы не поверила, что Альнилам выглядит так, — с нескрываемым восхищением, блестящим восторгом шепчущий голос мелодией капели доносится до жреца. Вскоре рядом с балюстрадой пристраивается милая, нежная юная дева со светлыми волнистыми волосами, с вуалью на макушке, расшитой изумрудными шелковыми нитями. Её белое одеяние волнами струится по тонкому, изящному телу, грудь увешана бирюзовыми камнями, как и блестящий ремешок на бёдрах.       Она продолжает с удивлением смотреть на синие просторы отречённой от пустынных бурь страны, а потом, повернувшись к опешившему Юнги, невозмутимо смотрящему на внезапно появившуюся особу, говорит: — И меня никогда так, как вы, не звали… — её голос пропадает в тишине, распадаясь на тысячи частиц от тающей на языке нежности. Несложно было догадаться, кто предстал перед Жемчугом в столь поздний час. — Госпожа Ульфат… — начинает Юнги, выпрямляясь и сжимая пальцы в кулаки, чтобы обрести ровный тон. Но она с небывалой лёгкостью улыбается ему и касается груди рукой, слушая, как рьяно бьётся горячее воинское сердце. — И правда, я пришла на ту самую просьбу. Удивительно, что я смогла услышать её оттуда, где мои возможности ограничены, но поистине волшебно: услышать подобное отчаяние от… бога, жаждущего любви, — смотря на высокого мужчину снизу вверх, улыбаясь глазами и давая понять, что она предана своей работе как никто другой, Ульфат тихо выдыхает. — Я готова прислужить статному властелину Альнилама.       Застыв в одной позе, Юнги пристально смотрит на деву, не зная, как начать. Он не верил до последнего, что она сможет ему помочь чем-то или даже услышать, но его мечта оказалась явью, и теперь ему стоит взять и показать себя как настоящего правителя. Но как бы под этой безразличной к мирским невзгодам и царской рутине ему ни было хорошо, его юный запал и беспокойство прорываются наружу, показывая интимный расколотый образ юноши с пунцовыми щеками из-за неразберихи в самом центре его вздымающейся от напряжённого дыхания груди. — Меня учили преклонять колено перед дамами, — вдруг начинает Юнги, но тонкие белые руки не дают ему ни на сантиметр склониться к её ногам. — Тогда… Я очень благодарен за ваш отклик на мою скромную просьбу, — кладя руку на сердце, говорит тот, подбирая слова. Его тихая речь льётся в унисон с отдалённым шумом струящихся водопадов, что не может не восхищать впервые в жизни посетившую Альнилам узницу. — Не стоит, жрец, я всего лишь узница, которая прибыла сюда с чистыми помыслами. Мне всегда интересно слушать тех, кто неравнодушен к такому чувству, как любовь. В особенности, если это тоже боги, и если они в самом деле, как вы, нетипично предаются табуированным ощущениям. — Да, знаю, что любовь богами непостижима, но я уверен, что меня подобная участь обошла стороной, — тихо задумывается правитель, сжимая и разжимая ладони. — И у меня есть много вопросов, которые я хочу решить. Можете ли вы уделить мне столько времени, сколько потребуется, даже если это будет длиной во всю ночь? — Конечно, — недолго думая, соглашается Ульфат, подбирая подол тонкого шёлкового платья и присаживаясь на балюстраду, свешивая по-юношески игривые ноги, начиная безмятежно ими рассекать влажный воздух. Поворачиваясь спиной к выходу с балкона, Юнги вновь облокачивается на ограду и вздыхает, смотря на ровные линии отстроенных светлых улиц. — Видите ли, мне уже удостоилось рассказать эту историю своему приближённому узнику, но он не смог меня понять, а мне сложно даётся ощутить и разделить два чувства: почитание как бога и искренне трепещущая любовь. Я не способен подбирать слова, чтобы рассказать это более замысловато, чтобы не раскрыть личность моего незаурядного почитания, но это действительно доставляет мне душевные муки при любом упоминании этого человека. — Кажется, даже после этого маленького рассказа я уже готова дать вам один ответ, — с тихим смешком произносит девушка, поправляя пряди распущенных волос. — Мне удостоилось пойти вразрез с умыслом, вложенным в меня с самого рождения. И эти чувства коснулись Верховного Божества. Я всю свою жизнь думал, почему я должен испытывать к нему ненависть и отрицать его идейность, если этот замечательный лучик света в этой тёмной грязной жизни, потерянный во времени и скрытый от счастья силой озверевших людей, совершенно по-доброму относится ко мне и Альниламу. В последние годы я успел узнать лишь самую малость о нём и храню это с особой бережливостью. Я полностью перекроил старый устав и прослыл таким чувством, как любовь, но не понял до конца, какая она. Возможно ли любить кого-то томно, изящно и по-настоящему крепко, как человека, вкладывая в это романтический смысл, если от его образа я знаю только имя, голос, страх прошлого и почитание страны, из-за которой он пострадал?       Девушка молча смотрит на него, приоткрыв рот. Её губы блестят от лунного света, что-то ненавязчиво тихо говорят, но Юнги не слышит. Он лишь продолжает смотреть в даль и думать. — Я не ослышалась? Верховное Божество? — Его зовут Чимин, — напоминает Юнги, прекрасно понимая, что та знает или, по крайней мере, должна знать. — О… — выдаёт та на выдохе и прикусывает губу, кидая взгляд на очерченные подолом платья колени. Из-под длинной юбки выглядывают круглые носки туфель, покачивающиеся вперёд-назад. Ульфат не знает, что сказать. Они встречаются с Юнги взглядом, и она замечает растерянность в серьёзном лице. Глубокие омуты отзеркаливают в свете луны её отображение, и она чувствует, что от осознания его эмоциональной привязанности к Жрецу Сикораксы краснеет. — Даже не знаю, за что счесть вашу реакцию. — Это поистине сложно понять, — вздыхает узница, оглядываясь на пейзаж за головой Юнги. Конечно, смотреть на волнистые синие ленты, сотканные из воды, пены и мелодии города, было не столь завораживающе, как на пунцовые кончики ушей правителя и на прерии Резиденции, но всё лучше, чем бессмысленно пытаться уловить что-то в донельзя искреннем выражении лица. — Я недавно встречалась с Чимином, он тоже переживает не лучшие времена и не может понять свои чувства, только из всего мною увиденного я поняла, что он умеет любить. Правда, из-за его жестокой жизни и отрёкшейся матери ему сложно совладать со своими эмоциями, и он многое упустил, чтобы испробовать чувства страсти на вкус. Можете описать, что вы чувствуете к нему? Когда проявляется пик вашего волнения? — Глубокое восхищение. Для меня он самый настоящий Бог. Мне хочется следовать за ним, соблюдать его законы, а не кроить свои, быть уверенным, что с ним всё в порядке. Всё внутри трепещет, когда я вижу его. В первую нашу встречу во мне бурлили с трудом одолеваемые эмоции, и я хотел его убить, а потом… увидел прошлое, которое заставило меня склонить голову и пожалеть о том, что я не в силах контролировать гнев. С того момента я решил, что во что бы то ни стало должен изменить свои чувства на полную противоположность. Мы мало виделись, критически мало, но я всякий раз пытаюсь ухватиться за малейшую капельку информации или секунду встречи, чтобы посмотреть на его лицо. Это человек, к которому хочется тянуться. — Всё, что вы описываете, похоже на самую настоящую влюблённость. Такое бывает. Но, как я могу повториться, я в полном удивлении от ваших решений. С нуля выкроить свои чувства к незнакомцу и кануть в пылких чувствах… Что вы ещё чувствуете? — Я боюсь его ранить, — вдруг находит в себе Юнги, оглядываясь на Ульфат. — Мне кажется, что если я не буду бережно к нему относиться, то он сломается и не сможет выдержать груза, свалившегося на него после свержения. Кажется, мне его очень жаль. С ним очень несправедливо обошлись. И мне хочется узнать всю правду о своём существовании и узнать Чимина ближе. — Сколько раз вы виделись? — спустя долгую паузу спрашивает белокурая узница, спрыгивая с балюстрады и подходя к выпрямившемуся жрецу. — Два раза лично. И ещё столько же я видел сны о его прошлом. — Вы знаете, что чувствует Чимин к вам? — она становится плечом к плечу Юнги, складывая руки за спиной, и легко раскачивается плечами, устремляя нежный взгляд на пустое светлеющее небо. — Нет. — Что вы ещё знаете о нём? — Что ему никогда не удавалось понять, что такое забота и любовь в одном лице. Все его связи были порабощением. Он боится проявлять свои чувства на свет. — А когда вы поняли, что больше не можете терпеть всю неразбериху в своей голове?       Юнги долго молчит, не зная, как лучше выразиться: сказать прямо или увильнуть от вопроса, найдя другое оправдание. Но, ничего не желая утаивать от Ульфат, ведь больше возможности искупиться хоть перед кем-то не будет, он собирается духом и говорит: — Когда поцеловал его.       Тогда, кажется, даже узница застыла и перестала дышать, после оцепенения нервно посмотрев на возвышающегося над ним жреца. — Поцеловали?.. — Да. Тогда я поддался искушению и подумал, что смогу прощупать почву своих эмоций и вывести Чимина из кошмара, где мы оба застряли. Тогда я понял, что больше не могу откладывать мысли по поводу своих чувств к нему. Я боюсь, что неправильно трактую. Поэтому я хотел спросить у вас, что со мной? Правда ли почитание бога выглядит совсем не так? Почему я хочу убить своих компаньонов только потому, что они укрыли от меня правду своих похождений? Почему при виде, как Алфаскар сковывает его наручами допроса, я вскипаю от злости и желаю содрать с него шкуру?.. Почему… это происходит со мной? — К сожалению, почитание бога выглядит не так. Ответьте мне на ещё один вопрос, и тогда я вам точные ответы. Что вы готовы сделать ради незнакомого вам божества? — Наверное, всё. — Даже отдать жизнь? — Если этого не избежать, я бы хотел, чтобы Чимин был в безопасности. Я хочу, чтобы он не канул в небытии и вознёсся вновь, избавившись от рока судьбы. — Я знаю, что многие люди готовы отдавать жизни за веру, но вы не похожи на того, кто просто с искренним восхищением кого-то почитает. Это очень глубокая привязанность к человеку, и для меня ново, что такая связь зародилась на ненависти и похожа на одержимость. Я бы сочла это угрозой для Чимина, но все ваши слова о том, как вы желаете отдать всё ради его жизни, идут наперекор моему убеждению. Так что всё, что я могу сказать, так это ваша неподдельная искра увлечения. Вы и в правду на грани одержимости Чимином и с настоящей серьёзностью пропитаны влюблённостью. И внутри вас бушует буря из-за того, что вы не можете найти себе места рядом с ним. Вы бы, наверное, сильно хотели стоять рядом с ним и с каждым мгновением предаваться познанию. — Долго ли это будет продолжаться? — Удивительно, но, видя ваше будущее, я могу сказать только одно: вы на моей памяти второй такой человек, у которого всё наладится, когда вы будете не один. Как только с вами рядом окажется нужный вам человек, и вы раскроете всю сущность ваших чувств, буря стихнет, чистые помыслы заполонят ваш разум. И тогда вы не только перекроете весь первозданный смысл вашего существования, и станете как никогда счастливы.       Юнги низко склоняет голову, внимая каждому слову. Он вздрагивает, когда его руки касается Ульфат и поворачивает к себе, прикасаясь к разгорячённой груди ещё раз. — Я могу успокоить вас и не дать сойти с ума от тоски, но впредь вы должны контролировать себя сами. А что насчёт ваших чувств к моим бывшим соратникам: постарайтесь обойтись с ними мягче. Ведь… Хаят не со зла ничего вам не сказал, а потому, что как раз таки всё понял, когда вы ему поведали о вашей страсти. А Алфаскар всегда был беспринципным заносчивым болваном, и его несдержанность его очень корит. Поверьте, он не хотел доставлять Чимину боль, как бы не любил его за всё, что кануло в прошлом. — То есть всё, что я чувствую, это любовь? Не к ближнему? — Я бы сказала, что вашими чувствами к Чимину повелевает эрот, — та с полной решимостью смотрит на озадаченного Юнги, смущённого и одновременно принимающего с охотой все её доводы. Для него ответы узницы как глоток спасительного кислорода. — Это больше, чем просто страсть. Вот такую отважную любовь я принимаю с распростёртыми объятиями. Я бы не смогла ответить на вашу просьбу по уставу Сикораксы, если бы вы были инородной частью среди поля песков, но это говорит лишь о том, что все эти воды сотканы из нашего родного города. Но вы поистине прекрасны в ваших доводах и со своей определённой истиной.       Кивая головой, тот смиренно принимает ответы и чувствует, как пальцы соскальзывают с его груди и забирают с собой тяжесть бессонницы и тревоги. Ульфат улыбается ему глазами и расплывается в доброй улыбке, прежде чем принять благодарственный поклон. Юнги преклоняет колено и со всеми почестями благодарит деву за помощь, без которой он, наверное, чувствовал бы себя куда хуже, чем сейчас. Что-то его остепенило и, в конце концов, сняло тяжкие оковы с сердца. — Вы очень благородный принц, и Альнилам очень красив. Я тронута вами и вашими чувствами, как и пейзажами, которые выглядят именно как-то, что нравится нашему с вами покровителю, — тонко намекая на Чимина, та взмахивает рукой вдаль и благовейно вздыхает. Её кроткая юношеская свободная натура расслабляет Юнги, и он лишается любой строгости и сомнений. — Спасибо. — У нас ещё много времени до восхода. Может, у вас есть что-то ещё, с чем вы не разобрались? — тихо говорит та, наблюдая за плугом перелётных птиц в синеве неба. — Тем человеком, с кем я обрету истину любви, будет Жрец?       Ульфат молчит, смыкая губы в прежней лёгкой улыбке. Она встречается взглядом с Юнги и легонько кивает, отчего камни в причёске звонко перекликаются. — Скажите это вслух, пожалуйста, и больше я вас задерживать не стану, госпожа Ульфат… — с надеждой в голосе шепчет Юнги, робко переминаясь с ноги на ногу, пропитавшись холодом улицы. — Да. Теперь даже мне известно, кто сможет изменить судьбу Чимина. Доселе я вас не знала и думала, когда увидела его будущее, что этот человек будет очень значимым, и даже боялась, что, возможно, чувствами раскроется только Чимин один. Но, как оказывается, первый, кто откинет его завесу сомнений, это вы. Преданный, страстный, властный бог, который как никто другой сможет понять сущность человеческих чувств и соткать прелестное полотно долгой жизни. Надеюсь, вы никогда не опорочите эту красивую любовь. Поклянитесь мне, что при никаких обстоятельствах не заберёте свои слова назад.       И, отдав обещание, Юнги наблюдает, как та, оборачиваясь цветами, ускользает от него в небытии, пуская нежные розовые лепестки по ветру. Теперь в пруду под ногами плавают яблоневые цветы, а его настигает крепкий сон. Впервые Юнги спит спокойно со всеми ответами на вопросы.