Звездочёт

      Вот и настал тот час, когда Алфаскару придётся разменяться с Юнги. В кабинете не было никого, кроме них двоих. Уперевшись ягодицами в стол, Юнги скрещивает руки на груди и бурит взглядом вызванного на допрос воина, который с полными непонимания глазами смотрит на своего покровителя. — Жрец Альнилама, прошу объяснить мне, почему мы сейчас так официально встретились с глазу на глаз ранним утром? Почему в этом кабинете? Почему без Хаята? — начинает заваливать вопросами Алфаскар, стоя как статуя: неподвижно, статно, величественно. Что, в принципе, и подобается воинам. Юнги же, наоборот, больше напряжён, чем уверен в себе, а поза его неоднозначна — вроде и стоит вальяжно, а вроде и готов принять боевую стойку и начать контратаку.       Вздыхая и выпячивая грудь, Юнги задаёт вопрос грубым тоном: — Почему вы не доложили мне о том, где были и с кем? Почему вернулись пьяными, почему Хаят решился лгать мне, своему покровителю?       Ему очень хотелось по-ребячески спросить: «Я для вас вообще кто?!», но слова встали в горле, как рыбья кость. Поэтому, не подавая виду, он молча ждёт ответов, игнорируя все заданные ему вопросы. Он не будет играть в игры, и единственный способ вытрясти правду из великого самомнения генерала Алфаскара — приложить грубую силу, либо делать себе лицо очень наглого и беспринципного человека, который может отличиться от узника более зверским нравом. Юнги не воспитывали как жреца грубого, корыстного, опасного или алчного. Он вырос правильным воином с отличными идеалами. Хотя, шагая по длинной жизни, он многое разведывает самостоятельно и теперь знает, что надо не только делать вид, что ты можешь предугадать будущее, но и копать в нужном месте. — Ну уж так официально с меня спрашивать такие вещи очень расточительно с вашей стороны, вдруг перешедший на официоз жрец. Сочту за честь такую услугу и приглашение в вашу мудрецкую обитель уединения с работой, но, к сожалению, если Хаят вам сказал, что мы были на дружеской встрече с узниками, то это значит, что так и было. Нам с ним нечего скрывать от вас, — сложив руки на груди, тот фыркает и задирает голову, не чувствуя себя зажатым в тупике. — С вами кто-то кроме узников был? — более настойчиво вопрошает жрец, и с его стороны веет холодком нетерпения, отчего волосы на плечах колышутся в потоке его источаемой ненависти, а лицо Алфаскара бледнеет, ощущая морозную влагу. — Как-то быстро с вас спала маска безразличия, господин, но, сожалею, мой ответ вас не удовлетворит: нет, с нами никого больше не было. Мы просто посидели, выпили по рюмашке и разбежались, как в море корабли.       Уже желая отпроситься с допроса, Алфаскар даже не подозревает, что через мгновенье со всех сторон в него влетят цепи, сковывая по рукам и ногам, сжимая широкую грудную клетку в смертельно удушающих объятиях. Алфаскар даже сваливается на колени и открывает рот, полный страшного удивления. Понимая, что от дёрганий его оковы не ослабятся, а лишь, возможно, затянутся ещё туже, наделённые умом от Юнги, медленно оттолкнувшегося от стола и подошедшего к опущенному Алфаскару, он перестаёт двигаться.       Юнги опускается на пол, чтобы видеть безоружного узника с глазу на глаз, и говорит очень тихо, но грозно: — Я повторяю ещё раз. Был ли кто-то с вами помимо узников?       После того, как с губ Юнги слетает последнее слово, цепи загораются обжигающим коварным алым, говоря об опасности. Теперь Алфаскар не может ни браниться, ни задать вопрос, ни соврать — любое слово, которое не относится к вопросу, будет безжалостно ломать его кости. Юнги не глуп, чтобы устраивать дружескую беседу и терпеть все замашки своего наставника-узника, который, к сожалению последнего, стал его подручным примерно тогда, когда он закончил своё обучение и сожрал несколько жизней учителей, которые наполнили его разум до краёв.       Алфаскар долго не отвечает и понимает, что дело плохо и принимает совершенно неблагоприятные для его тела обороты. Сказать правду оказывается впервые страшно, понимая, что Юнги также впервые в жизни настолько яростно к нему относится. За все сто лет из неразлучного пути он только сегодня воспылал желанием пойти наперекор своим уставам и, бросив терпение, обрушился на Алфаскара, как груда камней.       Прикусывая язык, воин опускает голову и выдыхает, после принимая прежний вид. Сейчас он как никогда жалок, потому что никто до этого момента так сильно его не унижал. Даже брань Минны не так сильна, как ярость молодого господина, изматывающего его в своих цепях. Зря, наверное, он научил Юнги пользоваться подобным орудием. Если бы знал, что всё так обернётся, вернулся бы в прошлое и вообще обошёл его стороной. — Да, были, сдаюсь, а теперь отпустите меня! — кричит тот, сжимая руки в кулаки и стуча зубами, смотря в горящие глаза Юнги. Но он непреклонен. Путы не ослабевают, давят на грудь и трещат от желания содрать с Алфаскара кожу, сжечь его плоть или отсечь голову. Ну уж при последнем тогда ему точно не сдобровать — пропадёт его судьба с душой, и не будет больше никакого узника войны. — Кто с вами был? — ударяет под дых Юнги, ни на секунду не смыкая глаз. Они краснеют от нетерпения и раздражения, отчего воин напротив гулко сглатывает.       Превозмогая боль, Алфаскар кашляет и идёт наперекор правилам, говоря: «Ты же знаешь! Чёрт тебя побери, Юнги, перестань меня мучить! А-а-а!» — стеная от разряда боли, тот поникает головой и напряжно дышит, чувствуя, как душа стремится покинуть его бренное тело. — Я хочу услышать это от тебя, Алфаскар. Хаят мне не сказал, но очень даже мило показал, хотя сам об этом даже не догадывается. Но я хочу, чтобы ты признался мне и перестал вести себя, как полоумный придурок. Ты не… — резко умолкая, Юнги плотно смыкает губы и вздрагивает от переполнившей его злости. Он ненавидит, когда голова кипит от чувств, и ему тяжело даётся срываться на кого-то из своих близких подчинённых, но Алфаскар перешёл все границы, и единственное, что бы он сейчас сделал, — устроил самую грандиозную пытку на своей памяти и убил этого никчёмного зазнавшегося бога. Может, только так он успокоится и осядет на землю? — Я? Что я? Я не Чимин? Потому что ему всё можно, а я лишь бельмо на глазу? Знаешь, что ужасно? Что он ни черта не помнит! И как же жаль, что мне не дали проверить, правда ли, что Альнилам создали ради того, чтобы убить Митру, а не остановить его разрушение! — Да кто тебе право дал прикасаться к нему своими оковами допроса?! — с громыхающей ненавистью и рокотом Юнги хлёстко ударяет его по лицу, отчего тот, избавляясь от алых цепей, падает наземь, чуть не лишившись головы. Цепи рассыпаются на маленькие частицы, превращаясь в огромный хлыст, врастающий в непоколебимую руку жреца, и он меткими неудержимыми ударами впивается в тело Алфаскара. Тот лишь бессильно терпит кару, едва держась на дрожащих руках, не смея перечить. Ему впервые стало страшно за свою жизнь. Он не знает, откуда у Юнги столько силы и где он научился подобным вещам, но ему хватило понять, что они друг другу не соперники, потому что распоротой окровавленной спины и взвинченной власти достаточно, чтобы придавить мелкую сошку.       Дрожа от боли и пробившего холодного пота, стыда и сожаления, Алфаскар зажмуривается и тихо просит остановиться, принимая позу низкого поклона, приклеивая лоб к полу. Юнги, конечно, слышит его просьбу, но осторожно отводит хлыст в сторону, опуская вниз колкий взгляд. — Кто тебе дал право использовать свою силу против Верховного Божества? — Он сам согласился на это! Сам… И я не сделал ему больно, на все вопросы он ответил честно, и моё оружие не принесло ему… — дрожа от боли, от которой он давно отвык, Алфаскар впервые предстаёт перед Юнги таким беспомощным и жалким.       Юнги ничего не говорит. У него остаётся много вопросов, на которые, наверное, он и сам знает ответы. Он уже всё понял. К тому моменту, когда хлыст в его руке исчез, оставляя после себя влажный след, в кабинет врывается обеспокоенный Хаят, от ужаса прикрывающий рот рукой. Вставая на пороге, он ошеломлёнными глазами смотрит на прилипшее к полу тело своего друга, а потом поднимает взгляд на Юнги, пришедшего в себя. Его белое невзрачное лицо больше не пышет жаждой смерти и ни о чём не говорит. Ярость сошла на нет вместе со всеми уликами в виде оружия.       Он не объясняется с Хаятом и обходит стол, чтобы сесть за него и, перекинув ногу на ногу, махнуть рукой, указывая на выход. У него много работы под светом солнца. Он не желает ни с кем обмениваться пояснениями за свои решения. А узник жизни и смерти не глупый мальчик, чтобы сложить дважды два и всё понять. Так что, соскребая с пола бессильного и безудержно стонущего от боли Алфаскара, он уводит его из кабинета, оставляя Юнги одного.       Кажется, он теперь понимает, что был абсолютно прав в желании избавить себя от этой ярости по отношению к божеству. Если бы на месте был Чимин, он бы, наверное, предпочёл умереть на месте, нежели хлестать это тонкое, сломленное и без того тело. Юнги от таких мыслей стало настолько дурно, что хотелось только одного — избавиться от забот и жить совершенно другой жизнью. Но он жрец. Возможно, что уже к сожалению.       Тогда, ночью, узница любви просила его обойтись с Алфаскаром мягче, но если он на самом деле в этом дурном самозабвении мягко обошёлся с ним, то что было, если бы он не сдерживался? Страшно представить. Всё же это проклятие не только пало на Чимина, но ещё и на Юнги, даровав ему убийственную частицу силы, с которой он едва может управляться, не нанося себе вреда. Наверное, после такого трюка ему придётся долго восстанавливаться, чтобы вновь прибегнуть к использованию мощных заклинаний. Хотя, судя по тому, как редко он это делает, можно не беспокоиться, ведь это не поле боя, где каждая секунда стоит жизни.       После этих мыслей он погружается в работу, разгребая бумаги, которые накопились за всё время, сколько он не прикасался к вершению судеб в своём государстве. Хотелось бы сидеть и ничего не делать, сбросить всё на служащих и подручных, чтобы уже не он один справлялся с объёмом работы, а все понемногу. Он знает, что Алфаскар очень умён помимо того, что он воин, и ему можно доверить множество других дел. А вот Хаят и так по горло занят своей работой, поэтому к нему едва ли обратишься за чем-то, кроме ведения учёта рождаемости и смертности.       Да и в принципе всё это — скука адская. Но он смиренно принимает долг жреца и работает не покладая рук, лишь порой примыкая к мыслям о том, как бы хорошо было не занимать себя до полного изнеможения государственной волокитой, которую он и без этого раскидывает на своих приближённых, вершащих большую часть дел.

— ☽ —

      Гуляя по просторам двора дворца, Юнги мало куда оглядывается. Он смотрит себе под ноги, прослеживая ход прошлого, — идёт по следам тогда ещё только сверженного Чимина, убитого горем и совершенно бездомного, беззащитного. Они как-то давно так шли по этому пути вместе и разговаривали. Тогда Жемчуг смог только сказать: «Прости, но тут для тебя места нет». К этому времени много что изменилось, и место для него появилось не только в этом тихом мире, отдалённом от суеты песчаных краёв, но и в сердце воина. Конечно, он согласен с госпожой Ульфат, что его чувства могут быть и просто одержимостью, но к этому приложена только его рука. Юнги сам сплёл себе такую судьбу, и теперь мирится с тяжестью на сердце. Когда дева говорила ему самому справляться с трудностями, то имела в виду, что её благословение всего лишь на одну ночь. И Юнги в самом деле с цветением в душе вспоминает, как мирно он спал и как хорошо было открывать глаза, ни о ком не болея. Но он готов променять эту свободу на оковы в сердце лишь потому, что они доставляют ему гораздо больше удовольствия и спокойствия в моменты, когда он видит, что всё хорошо.       Конечно, очень больно от сомнений и всяких предрассудков, от решений в прошлом и разлуки, которая всё никак не прекратится и не превратится в новую долгожданную встречу. Ведь это же любовь. Самая жестокая болезнь, но ею хочется заразиться и никогда не вылечиться. Юнги сам к этому пришёл и сам этого захотел. Он получил ответы на свои вопросы, и теперь перед ним только одна преграда — время.       Всё идёт своим чередом, и торопить события нельзя. Поэтому, касаясь отголосков прошлого, Юнги стоит на краю земель Сикораксы и думает о том, как там, поодаль от колоннад? В округе Столицы, внутри возвышенного к Солнцу города? Что там интересного, какие пейзажи и есть ли что-то, напоминающее Альнилам? Или его страна — это отчуждение от пустынных мотивов и полная противоположность засухе и рокоту тамбура?       Так далеко он видеть не может. Но может ступить на горячий песок, или, быть может, вознестись над ним и, не касаясь земли, немного развеяться от привычной ему родимой влаги Альнилама. Отстать от голубых краёв и почувствовать пепел белых гор впереди, от которых его отделяет всего один шаг. Повернувшись назад, обратив внимание на глубокий каньон своего государства, Юнги со вздохом замечает, что никогда дальше своего носа не видел. Ему было всё равно на то, что происходит вокруг него. И этот небесно-голубой, фиолетовый с перекликами бирюзы оттенок среди всеобъемлющих пустынь выглядит так ярко, так маняще для тех, кому уже стал тесен свой дом. Наверное, поэтому Чимину он так сильно приглянулся. Он красивый, тихий, молчаливый и даже нежный, этот город Альнилам, эта Водная Резиденция, где огромные воды застилают округу. Где каскадами падают пенящиеся волны. Всё так непохоже на то, что Чимин, наверное, привык видеть. Здесь нет бурь, ураганов. Тут всегда хорошо, тихо, беззаботно и легко. И Юнги сердцем чувствует, что сломленное тело жаждет именно этого — покоя. Может, злой рок судьбы и вершил свои коварные планы, но создал нечто большее: вместо могилы превратился в пристанище, которое убаюкает блуждающую душу Божества и огородит от шума, который ему надоел.       Именно этот смысл Юнги хочет вложить в свой Альнилам. И, попрощавшись на мгновение, делает шаг навстречу неизведанным местам, расширяя свой кругозор. Через подошвы обуви он чувствует непривычный телу жар, понимая, что солнце на территории Сикораксы беспощадно жжёт всё живое. Но, взяв волю в кулак, он делает несколько шагов вперёд, оставляя прохладу тихой гавани позади. Проникая в колкое пекло, Юнги осознаёт, насколько страшен их зной. И тем более теперь понятно, что даже самому коренастому жителю всегда бы хотелось окунуться в прохладу, словно это заживляющий бальзам. — Вам тут будет очень жарко, жрец, — говорит тихий голос за спиной. Юнги не поворачивается на зов, мирно всматриваясь в дали. Ровный пейзаж с красиво вычерченными барханами, какими-то каменными постройками, выглядящими как точки. — И что с того, Хаят? — вздыхает Юнги, складывая руки за спиной. — Чем дольше идёшь одним путём — забываешь, как выглядят другие. Незнание хуже всего на свете. — Хм, — подходя ближе к жрецу, Хаят предстаёт перед ним в своём самом худшем состоянии: раздвоенном. Оно выглядит противно только при полном состоянии разложения на две половины, когда из шеи начинает появляться две головы, когда рук становится больше, и тянущиеся нити наравне с ритуальными мантрами, записанными на лентах, погребенных вместе с древностью, вьются беспокойными кобрами внутри двух половин. Сейчас, будучи Жизнью, за ним расплывается туманный чёрный дух, рвущийся в разные стороны, обволакивая величественную фигуру Юнги, а потом и самого светлого узника, никак не усмиряясь. — Всё в порядке? Твоя тень немного… не в себе, — говорит Жемчуг, скидывая с плеч остальные мысли. Хаят лишь оборачивается на шаловливый тёмный дух, а потом отмахивается от него, прежде чем тот погрузился снова в прежнее тело, заделав проплешину на спине.       Тот долго собирается, чтобы сказать: — Зачем вы так с ним? — имея в виду Алфаскара, Хаят низко опускает голову. Светлые волосы, собранные в причёску, отливают червонным золотом на лучах пустынного солнца. Юнги замечает, что в пределах Альнилама они совершенно другого оттенка. А после долгого молчания Хаят продолжает: — Он едва жив. — Это ему уроком, — коротко комментирует жрец и делает несколько шагов в сторону, решая обойти Альнилам по периметру. Путь будет долгий, но он решительно игнорирует то, что в конце от ступней останется кровавый след. — Юнги, — решительно зовёт его Хаят звонким голосом, похожим на Чиминов. Это заставляет воина содрогнуться. — Вы не выдержите. Мы с Алфаскаром… очень долго прожили в Пустыне, чтобы спокойно преодолевать этот адский зной, но вы… даже если воин… поберегите себя: может, через сто шагов вы свалитесь от удара…       Кажется, Юнги никогда не слышал от него таких длинных речей. — Ты думаешь, мне стоит пойти ночью? — интересуется жрец, поворачивая голову к догнавшему его Хаяту. Тот нерешительно кивает, едва цепляясь за рукав своего покровителя. — Погода будет лучше? — Чимин не будет беспокоиться. — Что? — шёпотом спрашивает Жемчуг, останавливаясь и оглядываясь в сторону едва видимой вереницы Колоннад. — Когда его свергли, многие заметили странную закономерность: погода меняется от его настроения. Это… необычно. Так что когда бури — это тревога или печаль, когда очень жарко — он напряжён, когда ночи морозные — он не спит. Вы заставляете меня очень много говорить. — У тебя голос очень похож на голос Чимина. Но я не могу понять… — Когда я говорю, мне кажется, что провожаю усопших. Мне страшно, что это будет проклятием, и все мои слова окажутся воплощены. — Этого быть не может, Хаят. Не надо молчать столетиями из-за этого дурацкого страха… — смутившись от неприятных эмоций, которые он понимает скорее как жалость, Юнги продолжает ход, ощупывая каждой частицей тела непривычную для него среду. Хочется идти либо медленнее, либо быстрее, потому что ноги нещадно обжигает печным пламенем. — А у вас разве нет страха? Может, вы сможете меня понять, если расскажете, чего вы боитесь? Я боюсь говорить и отказываюсь от своего языка, а вы? От чего вы откажетесь, чтобы жить счастливую жизнь?       После этого Хаят не произнёс больше ни слова, как и Юнги не нашёлся с ответом. Он понимает Хаята, несомненно, но для него все такие вещи кажутся преодолимыми, и смотрит он на них не как на беду или табу, а как на то, чем он может орудовать ради победы. У его компаньона есть всё, чтобы совершенно отказаться от затеи ничего не говорить, но он не сможет сменить устав жизни за пару мгновений.       А Юнги не знает, как отвечать на этот вопрос, потому что он готов отказаться от жизни и навсегда сгинуть с этой земли, чтобы его Светоч был счастлив. Но будет ли он счастлив без Альнилама? Если Альнилам падёт, Чимин вернёт себе свою силу или нет? Захочет ли он, чтобы Юнги жертвовал всем ради одной песчинки в море Пустыни? Конечно, Юнги знает, кем себя представляет Чимин, даже не догадываясь о том, что он для большинства на этой земле больше значит, чем само солнце.       Но долгим путь не получается лишь потому, что Хаят был прав: Юнги, подкосившись, падает ниц, теряя равновесие. Узнику ничего не остаётся, как подхватить большое тело воина и поднять с титаническими усилиями, а потом потащить в сторону влажных прерий Альнилама. Всё же, наверное, стоило послушать совет Хаята, но из-за упрямства и глупой самонадеянности он претерпевает неудачу в покорении новых аспектов в плавном течении жизни. — Господин жрец, послушайте меня ещё раз, — усаживая его на голубую траву, узник со вздохом произносит: — В Пустыне самоуверенность и импульсивность могут стоить жизни. Для вас, возможно, это не угроза, но если бы рядом никого не было — сколько бы вы мук вынесли? Вынесли ли бы?       Его голос превращается в шёпот, он неловко кашляет в рукав жёлтых одеяний и аккуратно касается руками головы правителя, раскрасневшегося до состояния ужасного жара. Он едва ли приходит в себя, продолжая сидеть под присмотром узника, подбирая под себя пульсирующие от перепада температур ноги. — И как же быть? — он обращается мутным взглядом на узника, разочаровавшись в своих силах. — Что мне делать, чтоб не погибать от солнца?       Хаят ничего ему не говорит. Лишь пронзительно смотрит с мыслью о том, чтобы такого больше не повторялось. Он наверняка хочет, чтобы Юнги никогда не выходил из Альнилама и навсегда остался заперт в своём уютном доме, а Юнги, наоборот, хочет постичь неизведанные места, не видя свои визиты на горячую землю чем-то зазорным или опасным. И так в тишине они сидят на траве у границы раздела двух государств, долго ничего не говоря. Прилегши наземь, Юнги раскидывает руки по обе стороны от себя и вздыхает, всматриваясь через ресницы на солнце, удивительно не так сильно палящее, как в нескольких метрах от них. Может, над ними есть волшебный незаметный купол, о котором Юнги неизвестно? Почему столько различий… — Алфаскар вас соберёт, — коротко говорит Хаят и поднимается на ноги, широким рукавом укрывая голову Юнги от лучей. Может, оно и к лучшему, что Юнги стало плохо в жаре, ведь это отгородило их двоих от множества вопросов, на которые Хаят не смог бы ответить ни физически, ни со стороны осведомлённости.