Звездочёт

      К сожалению Чимина, так сложилось, что в купальнях оказалось слишком много людей, почему он не смог вымыться самостоятельно. Так что, претерпевая не лучшие времена, он впервые за долгое время вызывает служанку подготовить ему ванну и составить компанию. Всё-таки пора согласиться на то, чтобы женщина привела его в опрятный вид после всех тех сумасбродных путешествий и всех огрехов Иджебраила при обучении.       Спустя время служанка отводит его в отдельную комнату для ванных процедур, где он уже не раз бывал, помогает раздеться и учтиво отводит взгляд, когда он опускается в воду и со стуком кладёт голову на бортик. Закрывая глаза, он выдыхает напряжение и расслабляется, когда нежные руки служанки касаются его головы. Чимин чувствует, как та аккуратно по бусине снимает с его волос украшения, все гранатовые камни и капли жемчуга, а также блестящие цепи с лунами и светилами, которые, кажется, за всё это время едва ли не вросли ему в кожу. — Зачем вы избавляетесь от них? — задаётся вопросом Жрец, смиренно лежа в горячей воде. В контраст с холодным помещением он вздрагивает и немного елозит, плечами взбивая спокойную гладь воды. — Украшения тоже надо чистить, а волосы вычесать, — говорит та и, смачивая его длинные белые пряди, гребнем начинает очищать от забившихся в них песчинок и всякого сора. Чимин прислушивается и кроме шуршания деревянного гребня и его волос слышит тихое дыхание служанки, прочёсывающей его корни и распутывая небольшие колтуны на концах. — Всё же, — хмыкает та, приподнимая голову Чимина и проводя зубьями по затылку, — вам, как богоподобному и важной персоне во дворце, стоит чаще звать меня на мытьё, иначе вы потеряете лицо из-за своего внешнего вида. Благо от вас не смердит, как от наёмников. Их пот так и стоит в коридорах в южной части дворца… — бубнит та с недовольством и, откладывая гребень, начинает массировать голову божеству, вскоре опуская её обратно. — От меня дурно пахнет? — хмыкает Чимин, поджимая ноги. — Нет, но если близко подойти, то можно почувствовать запах кожи. Может, вы и не сильно потеете, и всё-таки мужчина, а всем мужчинам суждено пахнуть сильнее женщин, — беззаботно говорит та, вспенивая мыло в руках. Чимин привыкает к шуму около его ушей и тихо лежит в ванне, не мешая личной помощнице корпеть над ним. — Значит, кожа тоже имеет свойство источать резкий запах, — выводит для себя Чимин, никогда не обращавший на это внимания. Он чувствителен к запахам других людей, как, наверное, и все, но на себе никакого запаха кроме сильной грязи никогда не ощущал. — Даже эфирные масла не смогут этого скрыть? — Будет очень сильно пахнуть мускусом, — говорит та, прежде чем немного приподнять Чимина и облить его голову водой.       Поморщившись от боли в глазах, он с трудом разлепляет их и облокачивается руками о противоположный бортик, когда та говорит ему, что будет отстригать отросшие концы и чистить ему спину. Все его служанки, когда он их нанимал, любили состригать ему волосы и с удивлением наблюдать, как они быстро отрастают снова. За всю свою жизнь после вознесения и после свержения он никогда не планировал менять причёски — да и сильно не получалось вводить какие-то новшества: волосы мигом отрастали за очень короткое время и оставались неподвластны ни одним ножницам во дворце, ни единому лезвию ножа и опасной бритве. — Знаете, сколько бы я вас ни мыла, никогда не замечала, что у вас есть шрамы на спине, — говорит та тихим голосом и разглаживает волосы, которые быстро привела в безупречный порядок и перекинула через плечо мужчины. Проводя пальцами по тёплой смуглой коже, она обводит робким движением несколько краснеющих нитей, прежде чем Чимин содрогнулся от щекотки. — Наверное, это те, которые я не успел залатать, либо те, которые были получены в детстве. Потому что если бы все мои ранения не излечивались, вряд ли сейчас на мне было живое место… — с усмешкой произносит тот, чувствуя прикосновения рук. Его печать от воспоминаний пылает белым огнём и обжигает пальцы, но та непреклонно прижимает шершавую губку к спине и усердно трёт, снимая чуть ли не слой грязной кожи и делая из Чимина нового человека. — Наверное, было больно получать такие увечья, как это, — она тыкает в один большой шрам на боку и также упоминает его печать, потихоньку угасающую по мере спада напряжения, — жаль, что теперь ваше тело нехотя помнит беды, произошедшие в юности… — Я ничего не помню, что было тогда, — со вздохом произносит тот и открывает глаза, смахивая с ресниц капли воды. — Наверное, это хорошо, что я не знаю, как получил всё это. Чаще всего их не видно, и разве для мужчины шрамы не говорят об их героизме?       Женщина заливается смехом и соглашается, добавляя этому капельку иронизма, но Чимин не обращает на её реакцию внимания. Ему было всё равно на то, идеально его тело или нет, кто о нём что думает, кроме богов, и всё такое. Время вспять не повернуть, и плакаться над событиями прошлого глупо — и ничем ведь не вернуть былую красоту и девственность кожи. Много чего успело вонзиться в его тело — что-то зажило, что-то нет. — Сафи, скажите, почему каждый раз вы со мной разговариваете? — он поворачивает голову к служанке, выронившей мыло прямо в ванну. Чимин его достаёт и аккуратно протягивает ей в руки, чтобы потом аккуратно повернуться и посмотреть девушке в глаза. Но та неприступно сжимает губы и прикладывает губку к его ключицам, стирая с них прилипшую грязь.       А потом также удивлённо и отчасти беззаботно произносит: — Ну как почему? Все хотят поговорить.       Чимин на мгновение задумывается и сглатывает ком в горле, прежде чем собрать волосы и откинуть обратно за спину, распрямившись и принимая помощь там, где он уже мог справиться сам. Наверное, всякий раз, когда он вспоминает своих близких подчинённых, из раза в раз говоривших одно и то же, то вздрагивает от осознания цикличности и полной неуверенности в своих убеждениях. Как бы он ни молчал из раза в раз — всегда бывало так, что Чимин не мог принять самую простую правду. Наверное, так оно и было. Все хотят поговорить по душам порой, даже когда думают, что им это совершенно не нужно. Но Чимин не знает, о чём ему говорить, как бы его не уверяла Сафи, его личная служанка. — Тогда… О чём бы вы хотели поговорить? — тактично интересуется Жрец, протягивая женщине руки, чтобы та их обмыла. Пальцы чистить у неё получается просто превосходно. — Я? Ну не знаю. Лично мне нечего рассказывать, потому что моя работа во дворце одинаковая. Вот сегодня вы наконец решили вызвать меня на помощь, я так рада вам услужить, как самая покорная слуга! Я люблю свою работу. Мне нравится за вами ухаживать и подготавливать вам одежду, когда простите. Но вы обычно как раз таки ничего у меня не спрашиваете, поэтому я делаю всё без вашего ведома. Потому что вы очень высоко ценитесь в этих стенах и должны выглядеть безупречно! — То есть самостоятельно за собой следить у меня плохо получается? — также задаёт вопрос Чимин, принимая мыло от служанки. — Иногда ваше пренебрежительное отношение желает оставлять лучшего. Но чаще всего вы… до того, как пропасть в печали и душевных разногласиях, отчётливо следили за внешним видом. — Тогда, раз вы считаете это оскорбительным, будьте готовы к ежедневной рутине по уходу за вашим господином, Сафи, — со вздохом выдаёт Чимин, даже не зная, как на это реагировать. По правде говоря, у всех, даже у богов, бывают моменты полного оцепенения и тягостей жизни, и он, преодолевая рубеж кромешной тьмы, только-только выбирается на поверхность, чтобы влиться в круговорот дворцовой яркой жизни, лишённой пресноты.       Та лишь улыбается и решает пока заняться своими делами, пока Чимин заканчивает намываться до блеска и красноты кожи, очищенной от пыли, пота и смурных воспоминаний.       Скука смертная достать его не должна как минимум потому, что сегодня полно дел. Пока Иджебраила нет, стоит разобраться в документах, раздать указания да в принципе немного покорпеть в кругу вельмож, надзирая над этими яркими людьми с острыми языками. А потом отправить несколько писем по вопрошающим адресатам из Академии и других важных мест за пределами стен города…       Всё это приведёт божество вихреватым танцем в постель и склонит его в крепкий дурной сон от истерпленных бездарей и настырных непокорных.       Пока за вечными колоннами, пропадающими в горизонте, не будут смыкаться глаза торжествующего Иджебраила, испытавшего пески до побеления истерзанной кожи и свою саблю в стычке с группировкой коренных пустынных варваров, которые теперь плашмя лежат в забытии среди комков свернувшегося кровавого песка и рассыпанных вещей.       Пока где-то на стыке песков и вод не будет сидеть жрец, претерпевающий поражение перед беспощадной Пустыней, утешаемый нежной рукой Хаята и броскими фразами выздоровевшего Алфаскара, чурающегося каждого действия своего покровителя.

— ☽ —

— Не трогай! Больно! — вспыхивает Алфаскар, отворачиваясь от Юнги, неловко убравшего руку с открытой спины узника.       Сегодня он одет донельзя непосредственно и непохоже на самого себя. Открытая спина, явившая миру все раны, нанесённые божеством, изумрудные одеяния и слишком лёгкая ткань одежд представляют Алфа как другого человека, далёкого от истины воина. Его лицо сокрыто тенью боли и неуверенности, но через пелену сомнений просачиваются прежние острые замашки и язвительность наряду с гордостью. Усмирённый вспышкой неудержимого гнева, он сидит около Юнги, обнимая себя за колени, и смотрит на расстеленные перед ними песчаные покрывала, поблёскивающие в свете безмятежной луны. — Они не заживают? — тихо спрашивает жрец, прежде чем склонить голову и заглянуть в нахмуренный лик помощника. — Да, — немного помолчав, отвечает воин, поворачиваясь к озадаченному господину. — Представляешь, я уже не молод, чтобы заращивать раны! Да и вообще, сам бы на себе почувствовал силу своего удара… понял бы… да и плётка твоя не абы что. Такое не заживает.       Выдыхая из-за отчаяния, Юнги неловко бросает: — Прости. — Заслужил, — отговаривается тот, взглянув на оголённые ступни Юнги. Они были в слегка потрёпанном состоянии. Ходить по лаве после водной холодной глади — увлечение для умалишённых, так что нечему удивляться, как и новым ранам, потихоньку сходящим с мягкой кожи Жемчуга. — Когда-нибудь они превратятся в шрамы, — тихо выдаёт Хаят, перебирая распущенные чёрные волосы Юнги. — Не переживайте. Ему уже лучше. Он ходит и язвит, ест и пьёт. — А ты слишком разговорчивый стал, я посмотрю! — не сдерживается Алфаскар, поворачивая голову к Хаяту, быстро поблёкшему и отвернувшемуся в сторону прежних пейзажей, среди которых они все, за исключением жреца Альнилама, жили.       Юнги вздыхает и поджимает ноги к груди, неловко прижимая заживающие пятки к холодной земле. Ходить по Пустыне у него не получается от слова совсем. И все попытки, приложенные к этому, отпечатываются неприятными ранами на ногах. Кажется, он настолько хрупок, что его волосы от пекла начинают тлеть.       Алфаскар вскоре оборачивается на жреца, шипящего от липнущей травы к сочащимся ожогам, и взмахивает ладонью, указывая на его поджатые пальцы: — Это потому что ты тонкокожий. Совсем как Минка, такой же белый, аж смотреть страшно… ух, как вспомню, так и мороз по коже… — Кто это? — интересуется Юнги, не обращая внимания на замечание. — Есть один такой… — вспоминает с тоской воин, после чего поджимает губы и поправляет рукава блузы, струящейся по груди. — Узником суда его величают. Право-судия, — по слогам произносит тот, становясь в словах медленным и чересчур разборчивым, — белый, будто тело прозрачной плёнкой обтянули. Он тоже такой, едва живёт в пекле, поэтому от него всегда морозом веет: это чтобы не падать в обмороки от удушья пустыни. Видишь ли, не все рождаются с толстой кожей, как я или… как этот твой любимый… Верховное Божество, в общем. Нам всё нипочём — у нас иммунитет к солнцу. Так что, если хочешь гулять во-о-он там и когда-нибудь достичь великих колонн, то придумывай, как отгородить себя от этого настырного солнцестояния. Барьер какой-нибудь или всё, что угодно.       После этих слов он закидывает руки за голову и уже хочет откинуться на спину, чтобы посмотреть на ясное небо, но поздно спохватывается и только при жгучей боли, напоминающей о ранах, стонет, бранясь на чём свет стоит. Юнги усмехается и откидывается на землю следом, всматриваясь в небо, лишённое звёзд и красивых переплетений света небесных тел. Обычный глубокий синий цвет и одинокая луна, освещающая небольшое пространство вокруг себя. Нигде нет света, кроме уличных огней и окон, откидывающих блики на вымощенные дороги. — Чёрт бы тебя побрал, Юнги, дразнишь меня, — фыркает узник войны, а после усмехается, закрывая глаза и утихая. Они долго молчат, улавливая шорох травы под ногами Хаята, ходящего около них, никак не находя места для отдыха. Его взгляд, как Юнги замечает, направлен далеко в пески, наполненный неким счастьем и ностальгией. — А если так подумать, раз ты у нас водный властелин, то сделай себе влажный барьер. И найди себе обувь поплотнее, чтобы не горела, как все твои ботинки. Совсем как носки тонкие, как же ты хочешь в таком щеголять в местах, где температура ниже сорока даже не опускается? — У Хаята голые ступни, — замечает Юнги, складывая руки на животе, понимая, что знает, как выглядят звёзды, только по картинкам.       Какое оно, звёздное небо? Красивее, чем это?       Хаят тихо кашляет и отрекается от их диалога, ступая в пески и проходя вдоль границы, тихонько напевая про себя мелодию. — Ты вообще меня не слушаешь? У него кожа грубая на ногах, потрогай, если интересно, его даже игла не проткнёт, — в привычной манере отвечает Алфаскар, вскоре переворачиваясь на бок. Подпирая голову и наблюдая за Юнги, очерчивающим взглядом всё вокруг себя, тот продолжает: — Совсем как ребёнок. Вроде не первый год живёшь, а мир изучаешь, как будто только на свет вышел. — Быть ребёнком проще, — он кидает взгляд на Алфасара и без всякой серьёзности говорит: — Лучше вот так смотреть на мир, нежели видеть только своё гнетущее скучное будущее. Разве есть веселье в том, чтобы вечно смурнеть от бесконечных дел? — Дурак, — цокает тот. — Хотя знаешь, даже мне, живущему тут не первый век, спустя время было душновато в Сикораксе. В ту пору, как я оттуда ушёл, было, что ли, холоднее, или, быть может, прохлада расслабила. Здесь всё другое. А по дому всегда скучаешь, даже когда не можешь удержать в себе кипящую ненависть. После разговора с Чимином я много думал над тем, что сделал и что ему наговорил, так что мне жаль. Никогда не поздно принять свои ошибки… — Она красивая? — Сикоракса? — переспрашивает Алфаскар, немного задумавшись, отвлекаясь на шорох травы под спешными шагами босых ног узника жизни и смерти. — Очень красивая! — встревает Хаят, падая рядом с ними. Обретя детскую невинность и беззаботность, он с улыбкой на лице и бесконечным восторгом продолжает: — Город, полный золота. Он освещён солнцем и на фоне белого настила выглядит как червонная монета… Здания невероятные, и пики крыш словно иглы, тянущиеся к лучам. Академия вся будто витражная, зелёно-голубая, такая прекрасная… И природа… удивительная природа в месте, где её не может быть. Там очень красиво. — Это громкий город, — говорит Алфаскар, поднимаясь, — там никогда не бывает тихо. Удивительное место, где встречается всё противоположное. Вино там отменное…       Наверное, жаль, что Юнги не может там побывать лишь из-за того, что слишком слаб для долгого пути. Может, когда-нибудь он посетит город, где живёт его светоч. Посмотрит на всё, о чём ему продолжает рассказывать узник войны, увлёкшись воспоминаниями, попробует мяса, вина, может, послушает музыку и отправится на театральное выступление, посмотрит на мир. Увидит звёзды…       Усмехаясь от того, что Алфаскар врознь идёт своему выстроенному образу отрёкшегося от родного дома, Юнги почему-то считает верным спросить: — Может, дадите познать напев Сикораксы? — Ишь какой, в фольклор полез… — хрипит воин и усмехается, складывая руки на коленях и задумчиво вглядываясь в раздел двух государств. Позади обрыв в охлаждающий бассейн беспристрастия, впереди родные барханы, с одного уха тонкая, блестящая в каплях утренней росы мелодия и убаюкивающий голос оазиса, а с другого — рьяный порыв страсти, жара и звон тугих струн тамбура, гром барабанов и колокольчиков, связанных поющей арфой и свистом ветра. Забыть напев Священного Города не так-то просто для бога, который живёт дольше, чем на смену прежнему Солнцу пришло новое в лице рыжеволосого юноши с абсолютно непосредственным и неприемлемым отношением к узникам. Но жизнь заиграла новыми красками после этого вопиющего момента, взлетела над облаками и распростёрлась неиспытанными доселе благами, подаренными младым умом, стараниями и любовью.       Тогда всё изменилось. Сикоракса прожила много лет и продолжает расцветать в своём быту, как и воспоминания узника войны, восхищённо вспоминающего строки одной культовой песни, украшенной музыкой лютни и лёгкого аккомпанемента, пропадающего в периферии среди людских разгорячённых голосов, воспевающих их здравие, непоколебимость и мощь.       Вскоре в его руках появляется неведомый Юнги инструмент, и Юнги усаживается, чтобы осмотреть все изменения вокруг Алфаскара. Но тот лишь усмехается и прикусывает губу, небрежно касаясь струн пальцами на пробу, прежде чем более искусно прильнуть к инструменту, к удивлению жреца воспроизведя своим голосом такую мелодию, которая будоражит кровь в жилах.       Похожий на вой шакалов голос прокатывается по плечам жреца неиспытанными эмоциями удивления и недопонимания, а потом со свистом ветра, срывающимся с губ воина, проливается удивительная мелодия, будто на месте струн ещё стоят барабаны, гонг, свисток и юная певица из оперы.

Взмывает в небо солнца яркий свет,

На песках, где ветер песню играет,

Сикоракса пишет новый завет;

О зное и узниках, пылая, мечтает!

В тени куполов, где судьбы сплетаются,

Мы дарим силу друг другу и знаем:

Новая эпоха на рассвете рождается

В Пустынном краю, среди вечного пламени.

На площади Света звенят празднеств звуки,

Смех и радость, перо и флаги.

От зари до заката воспевая об узниках,

Воители поднимают стяги.

Город наш среди пыли и пепла,

Согретый руками Жреца и Солнцем,

В колоннах спасённый от ветра хрипа,

Блестит ярче звёзд и залит румянцем.

Боги нас охраняют — мы не одни!

Среди вечных познаний и рысканья бури

Смело шагаем, непокорённые,

Пуская по священной воде челны.

      Сбившись с ритма, Алфаскар умолкает, доигрывая несколько нот, прежде чем сложить руки на струнах и вздохнуть от тяжести дум, неожиданно нагрянувших после исполнения песни, под которую он безудержно когда-то пил и играл в кости, вышагивал по площади при заданиях или, быть может, когда прохлаждался без дела у себя в небесах, напевая её под нос, потому что ему было тогда весело. Будучи человеком старой закалки и очень принципиальным узником, он не думал, что новое творчество, внесённое подстреканием богини Атии, так сильно заманит его. Хоть ничего, кроме текстов, не изменилось, а мотивы стали пышнее, ярче и прянее, как мясо, но воин быстро влился в новые нравы, во все изменения.       А потом уже было что было.       Юнги видит, что Алфаскару очень нравится эта песня, хотя, наверное, это какая-то часть, бережно хранимая в закоулках памяти. — …Удивительно, — тихо произносит Юнги, превознёсшись в своих ожиданиях. Иногда, слушая глубокий звонкий голос Алфа, его пробирала дрожь в теле от неожиданностей и отнюдь не плавного племенного ритма, который, несомненно, волнует душу и цепляет своей самобытностью. Это ужасно и прекрасно одновременно, как тому, кто никогда подобного не слышал. — Кажется, я скучаю, — проговаривает Алфаскар. — Бывает такое, когда ничего нельзя поменять и повести время вспять. Но… Сикоракса удивительна настолько, что вся моя жизнь сполна была перебита и вновь построена на этих землях, где, казалось, ничего не существует. Я застал разруху Нута и появление Митры, увидел, как появился город и как люди начали удивительно быстро учиться и слагать что-то новое. Я увидел, как они интересуются прошлым и возводят остатки когда-то существовавшей цивилизации древних племён, бывших умнее нынешнего человечества, что вполне совершенно необъяснимо. Наверное, я настолько влюблён в свою страну, что если умру, то захочу родиться там же.