Звездочёт

— Чимин, одна работа! Работа, работа, работа! — фыркает божество, ударяя себя по голове несколько раз перед тем, как взять себя в руки.       В последнее время всё идёт наперекосяк. Настолько тяжело, что он намеренно отстранился от помощи Иджебраилу в практиках, избегая его всеми возможными способами. Даже ушёл в храм на службу, чтобы скрыться от намерений правителя, который вряд ли знает все места отступления. Чимин же ярый противник веры, как же он может приходить на службы, где воспевают его самого? — Всё же я устал, — заключает Чимин, с хлопком садясь на скамью и скрещивая руки. — И как только люди не устают веками заниматься такой хлопотливой… — он закрывает глаза и вздыхает. — Да, они не живут столько.       Иногда ему бы стоило позаботиться о себе. Кажется, он уже и не видывал света, не вылазя из своей священной библиотеки сутками, чуть ли не забыв лица всех своих близких. Минка к нему не наведывался уже долгое время, отправив лишь маленький свиток с извинениями, что он предельно занят и не может никак ему помочь своим присутствием, а также сказал, что госпожа Бусе передала ему большой привет и пару гроздей свежего винограда. Из него собрались сделать вино на кухне, если ему не изменяет память, но Чимин вряд ли попробует его на досуге. Сам себе придумал работы — вот и сидит корпит, денно и нощно не смыкая глаз. — Да уж, никогда бы не подумал, что придётся говорить с самим собой, чтобы не сойти с ума, а ещё так много книг убрать надо, и зачем я столько набрал себе? — со вздохом тот раскидывает все бумаги по длинному столу и поднимается, начиная хватать книги без разбора, складывая их у себя на руках. А потом, неуклюже спотыкаясь за скамью, уходит в ряды высоченных стеллажей, чтоб расставить всё по местам.       Это время тянется минутами, и каждая из них пропадает мерцанием свеч среди стеллажей, оставляя на Чимине тонну несбрасываемого груза ответственности и своих бестолковых желаний. Преисполнившись гордости после нескольких встреч с друзьями и напитавшись советами о высоко поднятой голове, теперь ему кажется, что он много на себя взял, но бросать свои убеждения непросто и совершенно не хочется. Нужно сделать так, чтобы государство не сгинуло в руках человека. Раньше у него никогда не было такой мороки — чтоб приходилось бесконечно возиться с документами и что-то изучать, писать, плести свод истории Сикораксы, потому что всё делалось само собой, ведь он сроду волшебника ткал свитки магией, становящейся материей этого огромного мира. А сейчас, будучи лишённым дара творить из ничего, его руки вечно в каких-то делах, отчего устают, как и пропадает интрига к жизни. Наверное, она пропала вообще давным-давно, и сейчас Жрец пытается воскресить всего себя, чтобы полюбить жизнь в этом месте и никого не презирать и не опустошать нутро от каждого непонравившегося шороха.       Но быть им, Митрой, проплывающим среди людей, будучи всегда вовлечённым в дивный мир, где нет невзгод или познания грязной подноготной, намного проще, чем быть Чимином, заземлённым и скованным обязательствами, невозможностью и старым устоем.       Вот под этими размышлениями он и не замечает, как подходит очередь одной из оставшихся двух книг. Священный свиток оказывается на своём месте и красиво заполняет прореху в столбике ему подобных письмен, а на ладонях остаётся тяжесть весом с два сочных граната. Опуская взгляд вниз, божество видит книгу, которая совершенно не напоминает ему письмена лично собранной библиотеки. Ворочая её туда-сюда, понимая, что он не знает, куда её уносить, то открывает корочку и с удивлением замечает, что она из Академии. — М? Я брал что-то из Академии?.. — задумчиво тянет мужчина, забирая волосы за уши, чтобы не мешались. — Кажется, надо унести обратно, иначе секретарь будет ругаться… Ради всего святого, вот идиот…       Форзац, отчётливо напоминающий голубые витражи стен замечательной кладези науки, перебивает удивление непониманием, и Чимин качает головой, поднимая взгляд выше и теряясь в мыслях. С удивлением захлопывая крышку, тот делает несколько шагов к выходу из библиотеки, кажется, перерывая события прошлого, которые так или иначе могли привести его в Академию и взять какую-то безынтересную книжонку, да и ещё про архитектуру и азы строения несущих стен… Обычно его интересует философия, страны и звёзды, может даже что-то из древних шифров и лексики, но не эта скукотень, которую Чимину разбирать даже не хотелось бы. Может, это совпадение? Или что-то случайно привиделось из-за темноты. Только вот выйдя на свет и сощурившись от лучей утреннего солнца, он замечает, что ничего не меняется. Всё тот же штамп Академии, те же буквы и картинки. — Господин Верховный Жрец! Вы опять засиделись у себя в кабинете, не стыдно?! Я уж вся обыскалась, даже ваша служанка места себе не находила! — знакомый голос раздаётся по всему коридору и стремительно приближается к Чимину, испуганно застывшему посреди длинных светлых стен. Матушка Ханан кричит чуть ли не на весь Дворец, пронзая звонким голосом Чимина насквозь, примерно как тогда, когда в него попадали укоры ненависти или презрения. Странное чувство. — Да? Разве это так сильно сказалось на Дворце? Страна содрогнулась? — с лёгким укором произносит Чимин, прижимая книгу к груди и разворачиваясь к покрасневшей от ярости женщине, подбирающей подол платья. — Нет! Но слухов полно поползло! Никогда такого не было, да и что у вас в руках? Решили наукой прослыть и в Академии книжки брать начали? — она ненароком выхватывает учение об архитектуре и рассматривает со всех сторон, вздыхая от удивления и облегчения, что всё хорошо. А когда Чимин не справлялся, ведь правда? — Срок закончился. Надеюсь, что относить её обратно вы не так пойдёте. Причешитесь хоть и одежду поменяйте, а то эта мятая. — А пахнет? — вдруг вспоминает слова служанки, а потом сжимает губы, поняв неуважительность. Пусть это сойдёт ему с рук. — От вас никогда не пахнет, — спокойно отвечает та и отдаёт книгу обратно, скрещивая руки на груди от обиды, которую пытается прожить минутами личной встречи в пустом коридоре. — В этот раз не заставляйте меня лично вас одевать.       Но несмотря на свои слова, та вместе с Чимином заходит в комнату и рьяно перерывает весь платяной шкаф, пока тот быстро преображается за ширмой в «что-то выходное». Его образ не меняется, остаётся чистым, красивым и лёгким: терракотовые одеяния облепляют ладное тело, рукава волнами вьются по длинным рукам, скрывая пальцы, подрагивающие от усталости. Светлые штаны из плотной ткани подчёркивают статность ног, подпоясанные расшитым орнаментом платком. Ханан очень пристально осматривает его образ и выборочно находит несколько украшений на запястья, скрепляя золотые наручи поверх рукавов, а потом с особой признательностью приводит его волосы в порядок и надевает диадему вопреки возгласам божества. — Вычурно, — выводит Чимин, касаясь бросающейся в глаза божественной диадемы Жреца, которую не надевал, наверное, уже с десяток лет. К тому же она совершенно не вяжется с его одеждой! Может, если бы вместо блузы он выбрал какое-нибудь роскошное платье в пол, волнами струящееся по стройным длинным ногам, то свет звезд на голове подошел ему куда больше, чем простецким брюкам, переливающимся на лучах подымающегося светила. — Нисколько, хоть выглядите как подобается, — а затем она подталкивает ему высокие белые туфли, делая несколько шагов назад и наблюдая, как тот переобувается. — Загляденье. Вот так и должен вас видеть свет! Красиво, утончённо, блестяще. Уж шипы на голове смотрятся куда лучше вашего задрипанного платка…       Молча приняв комментарий, тот лишь разводит руками и, смирившись, забирает со стола книгу и спешит на выход, огибая Матушку Ханан, обещая ей чайный вечер. В последнее время он странно себя чувствует, и вроде бы ничего не меняется из самопознания и окружения, дел и обязанностей, стремлений, обид… Жизнь однообразна и тяжела, только вот что-то всё равно теперь не так. Видеть прежние лица непривычно, разговаривать ещё сложнее, принимать что-то получается через силу. И картинки вокруг него, называемые пейзажами, тянутся быстрее потоков ураганного ветра, а ещё такие же смазанные и сумбурные.       Идя по дороге в сторону Академии, он совершенно ничего не понимает и чувствует себя так, будто движется сквозь пространство, не различая пиков домов, не видя людей и не чувствуя земли под ногами, как и времени. Всё застыло и оставило о себе неприятное впечатление полностью остановившейся жизни только ради какой-то неизведанной муки, которую Чимин не успел принять. Совершая шаг за шагом, Жрец всё пытался увидеть хоть что-то, что сказало бы ему о течении жизни, что это — его банальная усталость и мозги набекрень. Но, к сожалению, всё остаётся как прежде. Людей будто не существует, и всё выглядит так, как он, наверное, и хотел видеть в свою «молодость», а быть точнее — так и видел.       Врата Академии встречают его бережно и с распростёртыми объятиями, но внутри оглушительно тихо, будто Чимин в вакууме. Каждое прикосновение пальцев к полу отдаёт звуком капель, разбивающихся о водную гладь, или бренчанием стекляруса. Осматриваясь, мужчина понимает, что многое изменилось, но что-то осталось прежним — запах, воспоминания, влага. Воздух здесь всегда был влажным и холодным, но книги никогда не портились, цвели цветы, ученики радовались результатам экзаменов и тому, что наконец жара сменилась благоговением.       Идя по мосту, возвышающемуся над другими залами, восходя к небу и дому учения, Чимин думает только о том, что лучи света, падающие на белые стены, совсем не двигаются. Тени птиц и блики витражей неизменно впитываются в белизну коридоров и лестниц, и только один он движется среди приостановленного хаоса и бьющегося ритма жизни. Воспоминания у Жреца яркие, не то что в его глазах, и каждый шаг навевает моменты его светлой жизни в объятиях божественной силы. Ностальгия пробивает на грустную улыбку, у которой нет сожалений о прожитом прошлом. Когда солнце было мягче, люди казались счастливее, энтузиазм был чище воды, как большие восхитительные созвездия и наслаждение жизнью. Как цветущий цветок. Вот так Чимин видит своё прошлое — сад, дивный мир, как мыльный пузырь, пронизанный лучами восхода. Но время кончается, и в один день пузырю суждено было лопнуть, выпустить вольную каплю в большую грязную лужу. Но даже с этим, утопая от грязи, кусок замалёванных чернилами картин в его глазах будет отреставрирован.       Двери дома науки распахиваются с такой же лёгкостью, как и его невесомые мысли о розовом счастье среди персиковых оттенков юношеского бытия. Но внутри неизменно никого нет. Ни секретаря за столом у входа, ни служителей, а что ещё страннее — студентов. Со вздохом Чимин спускается вниз, к читальному залу, чтобы поискать хотя бы одну затерявшуюся душу, а потом натыкается на нечто невообразимое: тихое постукивание ручки о стол. Обернувшись на звук, Чимин замечает мужчину, увлечённо рассматривающего полки в шкафах, заставленных книгами, гримуарами, свитками и всем, что существует в мире о науке. — Вы можете подсказать, как мне сдать книгу? — Чимин распрямляет плечи и неуверенно протягивает её в сторону человека. Когда тот поднимает на него взгляд, сквозь линзы очков мелькает остриё интереса. — Конечно, — он подходит к нему и забирает собрание архитектуры несущих стен и пролистывает, удивляясь. — Понравилось? — Н-нет… Она случайно у меня оказалась, я не люблю изучать архитектуру, — сознаётся тот, сжимая пальцы и убирая руки за спину. — Да, я знаю, что звёзды вам по душе больше, чем что-либо, — говорит тот и откладывает книгу, будто она ничто по сравнению с их разговором. — Космос. Бескрайняя тьма, пронзённая миллиардами мерцающих огней…       Чимин прикусывает губу и прищуривается. Недоверие к явно иллюзорному обману берёт верх, а понимание тихими шагами идёт навстречу. Но из-за интереса божество не прерывает монолог мудреца, подошедшего к нему поближе. — А ещё вам нравится думать о смысле жизни. И знаете, чем связаны две эти вещи? То, что одно порождает мысль о другом. О своём месте, ведь каждый человек подобен звезде, у которой есть координаты. Координаты не по меридианам и параллелям, как на земле, а по чести и значимости. Почему Солнце ближе к вам, а не Аэрендиль? Почему созвездие Рыси едва различимо, нежели Орион? Мы видим эти светила, и вопрос о нашем месте именно здесь, в этом пространстве, становится глубже. Являемся ли мы случайностью, мимолётным явлением на краю бесконечности, или есть какой-то высший замысел, который мы не в силах понять? Каждая точка на небе может быть таким же миром, как этот, с подобной жизнью, с богами, с устоями, и нам этого не понять: мы никогда не дотянемся до этой загадки, как бы не пытались, потому что наше место здесь. — И каждая звезда связана с другими расстоянием: никто не сможет быть ближе с кем-то против предписания, как бы не пытался, ведь координаты неизменны, и это истина, — говорит Чимин после недолгого молчания, почти не дыша. Мудрец усмехается и соглашается с ним, обходя божество вокруг, так и оставаясь где-то позади. — Два конца палки на одинаковом расстоянии друг от друга. И оно не сможет сократиться, если её не сломать. Но тогда разрушится мир. И что интересно, иногда люди не понимают того, что им не суждено правдой достать того, что они хотят.       Перед Чимином вдруг появляется тёмно-синее полотно с молочным узором Млечного Пути, а затем потихоньку спадают звёзды, одни далеко, другие близко. Жрец вздыхает и не может понять, что к чему, мысли будто осели на дно. — Смотрите, одни звёзды к вам ближе, а другие где-то выше головы. Посмотрите на все и скажите, какая самая красивая.       Чимин поднимает голову и замечает, что многие звёзды однотипные и скучные, серые или просто жёлтые. Но на всём небе, которое норовит окутать его своей темнотой, та, что ближе к его носу, овеянная бело-голубой туманностью, и та, что самая недосягаемая, малиново-янтарная, большая и властная, словно нимб, похожи на его желания. — Вы хотите, наверное, коснуться её, — указывая пальцем вверх, мудрец подходит к Чимину ближе, выдыхая около его уха. — Можете достать? — Не знаю, — обыденно говорит Жрец, смотря на восхитительное мечтание во главе лоскута неба. — Попробуйте потянуться, — просит незнакомец, проникая ему в душу тихими словами. — Может, она ближе, чем кажется…       Но у Чимина не выходит: он поднимает руку и понимает, что это невозможно. Мужчина хмыкает за его спиной и качает головой. Божество чувствует, что над ним насмехаются, говорят, что недостаточно старается, и это очень похоже на его жизнь — он тянется за тем, докуда ему далеко. — Кажется, единственный выход, чтобы завоевать эту звезду… её падение. Может, когда она сорвётся с неба и упадёт вам в руки, вы сможете её постичь. Но её смысл непременно переломится на что-то… неизвестное, новое. Но она всё ещё там, высоко в небе. А до какой вы можете дотянуться?       Чимин нехотя переводит взгляд на звезду напротив. Она нежная, красивая, выглядит как его жизнь. Словно тот янтарь — Митра, а этот корунд — Чимин. Мужчина немного колеблется, а потом берёт её пальцами, и она с лёгкостью оседает в его ладони. — Вот до этой, — говорит тот тихим голосом, рассматривая её со всех сторон, изучая все грани кроткой малютки. — Тогда скажите, чем она хуже той?       Тут до Чимина будто доходит всё, что произошло. Он неловко оборачивается и изумляется лицу узника, который смущённо улыбается, но искренне, будто рад осмыслению явившейся Жрецу истории. Бегая глазами по образу мудреца, Чимин кусает губы из-за неуверенности, а потом собирается с силами, чтобы произнести одну фразу, которая никак не покидает его голову. Будто это и есть смысл в его руках, который он отвергал, глядя только ввысь, к своей мечте. — Ничем не хуже. Просто это я смогу постичь, — заключает тот, а потом оборачивается и замечает, что неба больше нет. Звезда в его руке осталась неизменной. — Да, это так. О чём вы сейчас думаете?       Чимин бы, наверное, хотел сказать, что он не понимает, почему они встретились, кто на этот раз подослал его для размышления и разжёвывания мыслей. Но на деле в голове нет ничего, кроме… Альнилама. — Кажется, ваши мысли громче, чем прежде, — задумывается мужчина, поправляя очки на носу. Чимин смотрит на него с лёгким испугом, но в итоге говорит: — Я хотел бы жить в тихой гавани мира, где мне нет места…       Мужчина нахмуривается и спрашивает с укором: — Почему нет, если вы сорвали эту звезду? Вы смогли взять её в руки. Значит, это ваша судьба. Возьмите и живите там, где хочется. — Но я… — «не могу» остаётся в его голове, а потом пропадает бесследно, оставляя внутри только горечь сожаления и понимания.       Откашлявшись, его собеседник отвлекается от старого разговора, погружаясь в рассуждения: — Бытие — это не просто существование, а непрерывный процесс становления, вечный танец между формой и пустотой. Мы, как искры божественного пламени, появляемся из ничего и возвращаемся в него, оставляя после себя лишь эхо в безмолвной вечности. Поиск смысла — это сам смысл, вечный лабиринт, в котором каждая тропа ведёт к новому пониманию, к новому слою реальности. — Значит это… — начинает Чимин, но не может договорить. Что-то заставляет его забыть всё, о чём он думал. — Не ищите абсолютной истины, ибо она ускользает, как песок сквозь пальцы. Примите парадокс существования, где свет и тьма, хаос и порядок, жизнь и смерть неразрывно переплетены в вечном танце бытия. Ведь только через противоположности мы постигаем глубину сущего, только через поиск мы находим себя. И пусть этот поиск будет путём, вашим бытием.       Чимин переводит взгляд на мужчину, а потом вскидывает брови в непонимании, прежде чем спросить: — А вот это, — он поднимает звезду повыше, указывая на неё, — и был результат моего поиска? — Да, это путь, который был вам уготован Правдой. Ведь, если честно, всё в этом мире перерождается. Я переродился три раза и знаю, что продолжу этот круг снова и снова, чтобы исполнять свой долг Мудрости. Сколько бы богов не сменялось на посту, какими бы разными они ни были, все они — одна суть. Все частицы в итоге собираются в саму Правду. И так будет вечно. Пока вечность не превратится в бесконечность. Вселенная будет смыкаться в точку и взрываться вновь, вновь появится Правда, узники, божества, земля, страна… А вы тоже переродились. До вас был Нут, сегодня — вы, Митра. А завтра будете тоже вы — всегда вы. В этой жизни ваш путь лежит через острые шипы, распятие, боль и любовь. Будущее вы не видите, но оно и к лучшему. Так ваши поступки делаются от чистого сердца и по вашим соображениям совести. Поэтому не гонитесь за тем, что от вас далеко. Бросьте всё и идите туда, где вам будет спокойно. — Жизнь идёт своим чередом… — Не надо пытаться переписать свою судьбу. Ведь все пути ведут к одному исходу. Что бы вы ни делали, как бы ни пытались начать всё сначала и переиграть Правду — у вас не выйдет. Вы бы пришли к тому, что есть сейчас. Нуту было тяжело — он принял все человеческие грехи Сикораксы на себя и рассыпался на звёзды в небе, потому что любил этот жестокий, но дивный мир. Вам тоже больно, но вы не можете отказаться от себя, от людей. Любовь вам дарована не Атией, а Правдой. Вам положено любить. Так что любите, творите, живите и делайте то, до чего способна дотянуться ваша рука.       Узник спокойно улыбается и смотрит на смятое лицо Чимина, и последний в свою очередь снова чувствует, как падает в пропасть вместе с полным переворотом всех ценностей и идей, каких он придерживался. Всё смешалось вновь, будто из его мыслей вылезли, поднимая бунт. Перерождение, пути по поиску себя, звёзды, люди, любовь, мечты… Чимин правда пытается хоть за что-то зацепиться, чтобы не посчитать себя за слабоумного или сумасшедшего. Он смотрит на узника по имени Арев и не может выдавить и звука, чтобы спросить: «Кто это сделал?», но не… хочет. Чувство несправедливости уже не гложет, чтобы винить Минку в его проделках, тем более это Чимину никак не навредило, если вообще не сделало его жизнь проще. Звезда в руке божества вспыхнула и вдруг стала тяжелее, словно камень — во что и превратилась. Драгоценный белый камушек теперь лежит в его ладони. — Господин Арев… — начинает Чимин, прижимая руку с корундом к груди и делая несколько шагов в сторону мудреца. — Зачем вы помогаете мне? — Это мой долг. Боги нужны для того, чтобы в конце концов увидеть чью-то улыбку, — он отворачивается и поднимает указательный палец вверх, — Митра… — Чимин, — поправляет тот, сжимая губы и наблюдая за силуэтом узника. — Чимин, — тут же осекается Мудрость, продолжая: — Путать и выбирать не то, что нужно, нормально. Я обязан помогать всем существам в этом мире находить дороги к светлому будущему. И всё-таки от вас никто не отказывался. Пока вы жили вдали от нас, небожителей, все, кто отрёкся от дома, потихоньку рассказывали обо всём, что с вами приключалось. Так что я выполнил свою задачу: открыл глаза на истинность бытия, а вот что делать — решайте сами.       А потом, касаясь рукой невидимого барьера, узник рушит его в мгновение ока, впуская в пузырь невидимости весь академический шум, толпы студентов и звуки жизни — топот ног, хлопки книг, счастливые и измученные голоса… Они так и остаются смотреть друг на друга, пока мимо них не пробегает пара студентов с криками: — Эй! Ну куда ты несёшься! Профессора сейчас собьёшь с ног, лучше бы… А! Смотри сюда, я нашла книгу! — хватая ту принесённую Чимином книжонку, девушка поправляет воротник платья и машет ею в воздухе, поспевая за юношей, ярко улыбающимся всем в округе. Кажется, что даже солнце стало светить ярче сквозь застеклённый купол над ними.       Вскоре, когда Чимин оглядывается, то понимает, что Арев исчез, оставляя Жреца среди ученического гама. Это юношеское буйство привносит в опущенную в ледяную воду жизнь красок и трепета.       Отказаться от всего, что было раньше, и пойти навстречу своей судьбе. Отпустить, забыть, убежать вопреки самому себе.