Звездочёт

— Редко когда на вас можно увидеть что-то с открытыми плечами, — по-доброму усмехается Матерь Ханан, переставляя забавные фигурки по доске. — Похоже, сегодня выдался хороший денёк! Кажется, вы всегда только танцуете в открытых нарядах, но вам очень идёт открытый верх и много украшений. Вы прямо олицетворение мужской изящной красоты, — без умолку нахваливает та, держа осанку статно, не то что Чимин, облокотившийся на стол и подпирающий голову свободной рукой. Второй он, как можно понять, думает, какую фигуру стащить с доски и какую сбить.       Они оба любят настольные игры, а Чимин давно не приходил к Ханан на встречи, на званый ужин или чайную церемонию. Точнее, последние он даже не стремился устраивать, будучи погружённым в свои дела, разборки и расплаты по старым просроченным счетам. А сейчас, сбросив с плеч не только тяжёлые одежды, но и обязательства, он воспрял духом и расцвёл, зная, что если ничего не будет делать, то не пропадёт. Минка после той встречи с господином Аревом даже не появлялся, оставив Жреца предоставленным самому себе. Поэтому он сначала прибрался в библиотеке, поел, отоспался и с лёгкой душой, перечитав несколько глав Кодекса Сикораксы, пришёл к Ханан, принеся шахи с фигурами в виде узников и значимых строений.       И вот они, партия за партией, сидят друг напротив друга и разговаривают о царской жизни, находя её пышной, но скучной. В особенности, когда всё тихо и каждый день похож на предыдущий, а торжества закатывать просто так — тягость та ещё. Поэтому Чимину пришлось также выслушать, как же они все непочтительно относятся к матушке, никого не приглашая в их отнюдь не скромную обитель. — Слышала, что идут переговоры с Альниламом, — вдруг говорит та, невольно оглянувшись на Чимина, выронившего из пальцев небольшую, слегка комичную фигурку судьи. Он же, не подавая виду и своей растерянности, быстро поднимает её и делает виртуозный ход. — Расскажите мне, что там? — Не в курсе дела, — коротко отговаривается Чимин, потому что так и было — ему никто ничего не сказал. Хотя оно и ясно: зачем отчитываться перед тем, кто по-тихому сошёл с «небес» и отбросил всю тряску над властью и управленчеством, больше никак не препятствуя Покровителю? — Неправильно, конечно, вообще ничем не интересоваться, но вам и лучше — отдохнёте по-божески, наконец, — с облегчением та улыбается и качает головой, думая, как обыграть Чимина. Тот, кажется, всю свою жизнь только и играл в эту игру, никак не давая женщине победить.       Чимин хмыкает и, улыбаясь, соглашается. Только его больше не интересовала игра, как мысли, резко вросшие в голову. Сколько времени прошло? Когда произошло решение переговорить с Альниламом и на какую тему, если не претензии по существованию? Иджебраилу мешает страна в стране, мешает наличие чужеродного божества, или, быть может, ему стало жалко своего маленького клочка земли, в одночасье, ещё до его жалкого рождения, разорвавшего пески… — Новости, может, какие были? — вдруг спрашивает его Ханан, пока Чимин отвлёкся от игры и дал женщине фору победить его. — Как же вы растерялись от моих слов! Я знаю, что вы премного любите райское местечко где-то за горами и сухостоями, но разве мой сын собирается всерьёз искоренить «зло»?       Жрец приглаживает прядь волос и хмыкает, медленно составляя фигурки божеств на стол и рассматривая каждую, будто не видел эту искусную доску доселе. — Очень много вопросов. Даже не знаю, с чего начать… — Как у вас матушка живёт? Может, по секрету скажете, будет ли год плодородным? — она приподнимается и подзывает служанку, прося её поменять чайник на вино и принести самого свежего инжира вместе с финиками. Чимин провожает тонкую неприметную фигурку взглядом и оборачивается к Ханан, специально играя на интересе: всегда же надо поддерживать интригу! Если бы он мог, то отшутился лёгким «узнаете на празднике плодородия!», но он не злой бог, так что поговорит с ней по душам, не теряя самообладания от пустого интереса. — Бусейна в полном здравии. Даже послала письмо, что приверженцы Великого Ширвана смогли улучшить качество земель, не канувших в пустынном зное. Так что, наверное, вскоре восстановятся заливные луга у истока Кар-Руд. А ещё вернутся дожди в лес и саванну. Ну и, наверное, в городе цветущие сады и наши фонтаны благородия станут попестрее. Говорят, что исследования Академии сулят нам хороший и благоприятный климат для цветения. — Они к Перету всегда так говорят. А вот что лес заплачет — это высшее благо. Наконец-то хоть кто-то на этом веку повидает не только горстку песка и ил, а ещё и пальму с сикомором.       Хоть Арев Чимину и сказал, что боги не умирают, а перерождаются, неся в себе знание, но только не память, то к Бусе это отношения вообще никакого не имеет, потому что она не просто самородок, а необычайность в виде разрождения узника. Чимин живёт вдвое меньше, чем она, но знает, что узница плодородия была не перерождением Ширвана, а его дочерью. Но после смерти Ширван оставил за собой только нескончаемую засуху. А Бусе сделала всё, что могла, чтобы вся Сикоракса не погрязла в песках без возможности взращивать себе еду. И, пребывая на пике своих сил, дева подпитала всю забытую и разрушенную землю с зелёными садами, чтобы дать Чиминовому сотворению зацвести яркими пятнами среди золота и блеска дюн. — А что насчёт Альнилама: честно, вы правы, что прослыть к Водной резиденции было моей мечтой и слабостью, но вы должны знать, что Пустыня слишком импульсивна, хуже, чем её жители, чтобы отказаться от безрассудства. Иджебраил точно не отступит от своей идеи и идеи своих отцов. Он уже многое забрал от природы и стал кудесником, сдавил голову короной. Ему нужно захватить и Жемчуг, и Альнилам. Тогда, он считает, будет покой на земле — и не будет меня.       И всё это, наверное, будет сделано зря. Но пусть хоть исполнится Чиминова последняя воля перед отставкой восвояси — хотя бы не тронут его томные грёзы. Или хотя бы пусть ему дадут насладиться и пресытиться жизнью там, где хочется.       Начать новую партию им не даёт внезапно появившийся Иджебраил, вошедший на балкон, как к себе домой. Служанка скованно поклонилась его величественному образу широкоплечего мужчины, а потом ушла, оставив на столе чарки с тёплым вином и фруктами. Смотрит он на них, как на червей, брезгуя и наравне с этим насмехаясь над тонкими образами, кидающими на Покровителя две злые тени отчуждения и славы. — Что там щебечете без умолку? Небось об Альниламе: слухи ж быстро ползают. — Поклонитесь матери, — говорит Чимин, смотря на Иджебраила не то поражённо, не то удивлённо. Он не ожидал, как и женщина, встретиться в уютном местечке с такой фигурой. Покровитель раздражённо фыркает и одаривает ненавистного ему жреца недобрым взглядом, а потом натянуто улыбается и опускается на пол, склоняя голову перед своей матерью. Она закатывает глаза и отмахивается от этой наигранности, прежде чем мужчина поднимется на ноги и продолжит портить им мирное времяпрепровождение. — Лучше бы Жрецу покаялся, а не рот разевал, — она протирает платком пот с груди и отворачивается, не желая разговаривать со своим выродком. На удивление, как Чимин замечает, погода остаётся неизменной — ведь его дух непоколебим. Он перестал страдать ради того, что, как оказалось, ему и вправду не принадлежит, и кто он такой, чтобы перечить мудрости Арева? — Матушка, бросьте, — Иджебраил скрещивает руки на груди и полностью загораживает спиной выход с балкона.       Его фигуру опаляет солнце, отрисовывая на лице тени, делая её более грязной. Кожа у Иджебраила смуглая, часто запачканная вознёй в песках и в военной палате, и свет лишь подчёркивает его чумазость. В самую последнюю очередь Чимин замечает, что у него ярко подведены глаза. Конечно, кому-то он будет красив, ведь такой мужественный, великий образ раскачанного и рукастого человека многим по душе. Но статным его назвать никак нельзя. Обычный дикарь, закованный в ладном теле воина из наёмников. До кучи ещё и алчный, задирчивый и совершенно необразованный шакал.       Немногим погодя он обращается к ним ещё раз: — Почему замолкли? Говорить со мной чураетесь из-за того, что я теперь не просто пешка? Или, быть может, господин Верховный Жрец, вас что-то душит? — Властвуйте, пока можете, — тихо произносит Чимин, не зная, что ещё сказать. Он пытается сдержать порыв эмоций, в частности, раздражения, потому что он выше этого — как бог, как частичка знати, как истинный добрый и непреклонный Митра. Ах, если бы он был Митрой… Было бы всё так, как прежде? Но, может, оно и хорошо, что ему даровали новую, более страдальную жизнь, ведь всегда нужно смотреть своим просчётам в глаза, прямо как сейчас. — Да? Пока могу? — не унимается Покровитель, подходя к Чимину и опуская ладонь на его плечо, исцелованное теплом пустынного неба. Жрец поднимает взгляд на хмурое лицо мужчины и безынтересно смотрит на него, пока это не начинает надоедать. — Пока могу?!       Аккуратно выбираясь из хватки, Чимин прикусывает губу и поднимается, вполоборота обращаясь к господину: — Знаете, наверное, да. То, что вы пришли сюда покрасоваться вашей вычурной короной, грязной боевой раскраской и каплей магии, будто вы её подчинили своей слабине, совершенно не имеет смысла. Поэтому будьте добры оставить нас наедине и проникнуться похолодевшим вечерним воздухом, — как можно мягче выразившись, Чимин натянуто улыбается в ответ, а на непонимание лишь пожимает плечами, будто что-то коснулось его шеи. Мужчина долго смотрит в глаза Жрецу, не понимая, откуда в нём столько наглости перечить. — Судя по всему, вы не сильно хотите, чтобы я ушёл. А раз на то пошло — уходить не хочу я! Потому что вы, господин Жрец, слишком много о себе возомнили, раз решили бросить всю работу, которую так бессердечно вырывали из моих рук! А где ж мне вас ещё искать, ежели не здесь? Может, скажете ключ ко входу в вашу обитель знаний или перестанете убегать от меня посреди бела дня? Начнёте слушать свою служанку и ходить на все сборы, которые я организовываю? Прошло едва несколько недель, а мы уже с вами разбегаемся по разным берегам… Вы забыли, где ваше место? — Ну раз уж не на троне, то и не у трона, милостивый, — с грубостью в тоне отзывается Чимин, отталкивая напыщенного покровителя от себя. Он делает ровно один шаг назад, но его присутствие так и болтается у бога над головой, отчего становится тошно. — Вы сами приняли такое решение. — Когда? — стиснув зубы, он впивается взглядом в изящное тело божества, не отлипая от него расспросами. Если бы не мать, то, наверное, он снова принялся за старое — набросился на Чимина и выдрал ему все волосы, или свесил бы его с этого балкона вниз головой, задрал юбку и опозорил ещё пуще, чем был опозорен он давным-давно.       Наигранно подумав, жрец передаёт Ханан чарку с вином в руки, чтобы та не скучала, наблюдая за этой нежданной перепалкой. — Прямо тогда, когда вы решительно проигнорировали мою просьбу сослать меня в Альнилам в долгожданную отставку.       После этих слов Иджебраил почти посинел, а потом побагровел от испытанной злости. — Это ещё с каких гор?! — Ну вы же сами в Ахет говорили, что я должен знать своё место и вообще не смотреть на престол… — он задумывается, а потом опирается спиной на ограждение балкона, отодвинув стул ногой под столик. — Вот я и решил предоставить вам абсолютную власть — делайте, что хотите. Только, попрошу всего один раз, если уж у вас есть совесть к «самому драгоценному сосудищу», оставьте Водную Долину в покое хотя бы мгновение, чтобы я пропал в самозабвении не в пик разрухи, огня и тревоги.       Опуская руки по швам, мужчина прижимает подбородок к шее и закрывает глаза, вдумываясь в услышанное. Выглядит он не лучше застанного врасплох яка, но Чимин лишь даёт себе несколько мгновений тишины. Внутри крутятся непонятные чувства, вихрем сметая со своего пути всё, что попадётся. Песчинки злобы царапают нутро, подымаясь всё ближе к горлу, там и застревают, превращаясь в сухость и вызывая кашель. Чимин сдерживает приступ, сжимая горло поверх канги, которая и так уже столетие держит его на поводке и не даёт пресытиться кислородом.       Становится шумно: матерь Ханан, услышав, что Чимин собирается уехать, начинает что-то лепетать себе под нос и странно коситься на него, а потом громче и громче спрашивать, пытаясь достучаться до Жреца, что такое случилось, а Иджебраил как бык пыхтит, надавливая на Чиминово терпение. А потом они начинают спорить между собой, потому что женщина серьёзно настроена отвоевать его свободу, а Великопочтенный — приковать к себе наручами. Божество даже перестает разбирать слова, потому что всё становится его звуковым наказанием, отчего в голове начинает гудеть, плыть и скатываться в один тяжёлый ком. Законы, законы, законы, суд, боги, узники, Альнилам, пророки…       Ах, если бы этот гам закончился и обернулся успокаивающим местом под слоем защитного купола… Или, если он откроет глаза против воли, то там появится водопад, шуршание которого оттенит печали. Он бы хотел, чтобы назло законам природы прямо сейчас пошёл дождь и размыл весь песок в грязь, чтобы на раскалённые камни и не менее горячие головы начала капать вода, напоминая о других.       Только вот вместо дождя к ним на голову сваливается кое-что поинтереснее: целый человек. А точнее — узник, который неудачно приземлился на перила, как делал это ранее неоднократное количество раз. Узники умеют левитировать, но они, как коты, без «усиков» не чувствуют пространства. Усиками Минки стали потерянные мирские будни, а также любое чувство обстановки, отчего он неловко оступился и под порывом ветра, на котором прилетел, свалился на стол, раскидав во все стороны свои вещи. Иджебраил, и бровью не поведя, лишь отступил, давая Минке полностью погрузиться в историю с головой — и по голове крышкой сломанного стола. На него катятся все шахматные фигуры, доска, а Чимин успевает схватить чарку вина и один сочный инжир, заструившийся в его жёсткой хватке. А бутыль вина падает аккурат узнику в руки, только вот он не может её никуда деть, поддавшись нервам и полной неразберихе.       Ханан вскрикивает, когда тёмная фигура судьи эпично падает посреди спора на них, а потом устраивает переполох, убегая за слугами, когда мужчина получает оплеуху от неодушевлённого сломанного столика и всего, что на нём было. С губ Иджебраила скатывается смешок, а вот с губ Минки лишь недовольство. Чимин в ступоре смотрит на него и не знает, что сказать, потому что он снова оказался рядом как раз вовремя и невовремя одновременно.       Неловко поднимаясь, отряхивая надорванную юбку, облегающую его сухие мускулистые ноги, Минка смахивает напасть с головы и затягивает волосы туже в хвост, открывая миру свои едва заострённые уши и худое аристократичное лицо. Морозный взгляд тут же пресекает смешки правителя, а вот Чимина оживляет. Он протягивает инжир узнику, который в непонятках смотрит на то, как сок стекает по жилистой кисти жреца. — Подношение правосудию, — подшучивает над ним Чимин, растягивая губы в кроткой улыбке, а потом протягивает и чашу вина. Минка моргает в тишине и усмехается, отчего даже у Покровителя покатились мурашки по телу.       Но вскоре этот общий ступор заканчивается всеобщим неловким весельем, потому что Минка случайно опрокидывает тот несчастный кувшин с вином, а потом ещё пачкает соком инжира неподнятые с пола балкона бумаги, которые даже не посмели растаять в небытии. Порядок нарушен — и это лучшее, что случилось с Чимином за этот день, потому что видеть разъярённого и ублажённого вином узника то ещё удовольствие, даже если рядом грязная, небритая и страшная морда деспота. Ханан, приведя помощниц, тут же всех выгнала с балкона, и мужчинам пришлось удалиться, скрываясь в холодном каменном коридоре. — Мы не договорили, — объявляет Иджебраил, пресекая пути отступления спетым друзьям. — Господин Верховный Жрец, я вам указываю оставаться на моей стороне. — В Кодексе запрещено насильственное удержание божественных существ, — тут же влезает в разговор Минка, огораживая Чимина от рук мужчины. — Так что вы не можете указать ему оставаться рядом с вами против его воли. — Он хочет сбежать в Альнилам и предать страну, которую создал! — Вот это да! Иджебраил признал, что Сикоракса — моя! — не сдержавшись, вскрикивает Чимин, сжимая подол наряда. Сложив губы в тонкую линию, Великопочтенный по-зверски озирается на Чимина и фыркает, указывая ему в лоб: — Ты!.. — Вздыхая, получив по руке резкой ладонью судьи, Иджебраил продолжает: — Не смей выводить меня из себя. Божок сраный, вот ты кто. Твоя Сикоракса, гордись! Гордись, пока можешь. Поэтому это будет твоей выдумкой: я всё сделаю, чтобы лишить тебя дома. — В Кодексе прописан запрет на оскорбления божественных сущностей и Верховных Жрецов, — холодно говорит Минка, смотря исподлобья на мужчину. — Кодекс — это только для него! — Он отталкивает Минку и подлетает к Чимину, едва не сбивая с твёрдых ног. Так как за грудки схватить его не за что, то он резко хватает мужчину за талию и сжимает её до скрежета ткани. — Знаешь что, эгоист, Кодекс ты себе написал, а не мне. Твоё священное письмецо будет похоронено, и я напишу трактат для людей, которые будут верить не в небеса, а в меня! — В Кодексе Священной Сикораксы прописан запрет на телесные истязания! — И, сильно размахнувшись, Минка ударяет Иджебраила по затылку своим посохом, сбивая с ног.       Чимин лишь поджимает плечи, слыша, как рвётся ткань на его теле — Иджебраил оторвал кусок подола, струящегося по его ногам. Это было неожиданно, но лучше так избавиться от проблемы, нежели выслушивать все гнусные речи. Ловко перешагивая тело ворочающегося царя, Чимин отходит и осматривает подол, понимая, что его наряд полетит в тряпки. А пока Минка продолжает кричать глубоким, свистящим голосом на царя, барахтающегося под его тяжелой ладонью, прибившей к полу, он быстро отходит, чтобы сбежать. Чимин не хочет ждать, пока всё это прекратится — и лучшее решение было просто делать ноги.       Он не знает, что с Покровителем сделал Минка, но он был в порядке. Это волнует божество горзо больше — что все его подчинённые узники в целости и сохранности. А с этого даже и волосинки не упало, даже когда стол опрокинулся на голову. Неловко встав на пороге и привычно растеряв суровость, Минка говорит: — Ну теперь привет, Чимин, — он улыбается глазами и растягивает губы в улыбку, источающую тепло, нежели его тело. — Спасибо, что дал вкусить фруктов. Я давно не ел. Хотел сказать, что тебе идёт тот наряд, но… Уже это неважно. — Почему ты не приходил? — проигнорировав всё остальное, Чимин скрещивает руки на груди, вставая напротив гостя. Они смотрят друг на друга, как в зеркало: одинаковые позы, лица, взгляд, даже длина волос, только цвета разные, где один белее снега, а второй чернее туши. — Арев — твоих рук дело? — Ты видел Арева? Вот это новости, этот старик ещё находит силы таскать свой горб в Академию… — неожиданно для Чимина высказавшись, он ойкает и прикрывает рукой рот, позже оправдываясь чуть громче привычного: — Ничего подобного я не говорил!       Рассмеявшись от неожиданности, Чимин хлопает себя по ноге и стряхивает надоедливые пряди с плеч. — Знаешь, а я до последнего думал, что ты опять попросил кого-то вразумить меня, пока я не сошёл с ума. — Кривые дорожки придуманы для глупых людей, — заключает узник правосудия, а потом подмечает: — Ты правда собрался поехать в Альнилам? — Я-то да, но… Иджебраил устраивает переговоры. Так что, кажется, нам придётся пересечься дорогами и поехать вместе, раз на то пошло. Я уверен, что такую диковину грех не показать самому царю… Хоть я и знаком с Альниламом, узниками и даже Жемчугом, но заявиться к ним на порог без торжества в лице Великопочтенного Покровителя — то ещё безобразие.       Минка качает головой и делает несколько шагов, прильнув к другу с объятиями. Пригладив ему причёску, узник говорит: — Ну и ладно. Я рад. Буду навещать тебя. Могу поехать с тобой, — предлагает, пока Чимин злобно не оттолкнул его за нежности. Но Чимин лишь бодается, а потом придушивает, щипая за воротник строгого платья. — Кстати говоря, в Кодексе… — Написано, что Минка должен не перечить и справедливо судить наказуемых. Так что прячь свою кару подальше в суму.       Вот так вот и начинается путь в далёкий край.

— ☽ —

      Пустыня с неба кажется большим пластом песка, по которому проползла невероятных размеров кобра. Минка тогда выбрал самый короткий путь по прямой, не давая Чимину разглядывать поверхность, слившуюся воедино. Пустыня с высоты верблюда кажется выше, чем они тогда летели на посохе: извилистые возвышенные лабиринты куполом защищают путников от пекла. Чимин не захотел ехать с Иджебраилом в одном караване и предпочёл компании верблюда и полное одиночество где-то позади вереницы свиты. Тихо пошатываясь в такт рыси вальяжного животного, Чимин лениво рассматривает пейзажи, позабытые со времён его безудержных странствий. Метры каменных стен укрывают от ветра и стервятников, лучей зенитного солнца и лишних глаз разбойников. Извилистая дорога в Альнилам кажется очень долгой, но такой мирной, будто всё хорошее должно идти только по этим вытоптанным временем следам.       Одетый полностью в чёрное, Чимин выделяется среди всех, ведь даже наёмники сливаются с цветом красных песков, скал и песчаных барханов. Может, таков был его протест привычкам. Смольные балахонистые штаны, увешанные золотистым монисто, на плечах и голове накидка, скрывающая лицо и часть груди. На ладонях перчатки, а вся остальная кожа — открыта, переливающаяся испариной под проникающими в холодные проходы лучами. Только белые волосы аккуратными косами лежат на груди поверх льна, заплетённые с золотом и драгоценностями, блистающими под взорами увлечённых его скрытностью.       Так они едут несколько дней, иногда останавливаясь и отдыхая около водопоев и тихих мест. Чимин тогда уходил ото всех подальше, беря выделенную саблю, чтобы в случае чего обороняться. Издали он всегда наблюдал за всеми, в частности за Иджебраилом, маневренно справляющимся с магией. Он многое освоил без присутствия жреца, и оно к лучшему — меньше потраченных нервов. Но так как Чимин не знал, по каким источникам он учился, то не может представить уровень его опасности. А всё остальное время он грелся на солнышке, ложась в горячий песок в обнимку с бурдюком воды. А затем по общему сбору все вновь отправлялись в путь. Из главной повозки доносились звуки музыки и лёгкое пение девиц, развлекающих царя и его приближённых.       Чимин был спокоен. Всё-таки он уходит из Сикораксы, что идёт вразрез его уставам и прежнему устою. Да, он когда-то часто себе говорил, что навеки прикован к Сикораксе, но вот где он сейчас — почти настиг Альнилам с охапкой личных вещей. Его спокойствие и полную отрешённость от остальных прерывает голос, прозвеневший не то удивлённо, не то ожидающе: — Добро пожаловать! В этот раз вы сами на себя не похожи… — сглатывая кашель, золотоволосый путник пригибается на копье, вглядываясь в оттенённое капюшоном лицо Чимина. Но он не показывает себя, тихонько улыбаясь. — Знаете, кто я? — поддразнивая узника, Чимин вполоборота обращается к нему, перебирая поводья в руках. — Верховный Жрец, полно вам, сами знаете, как ярко светится ваша печать, — серьёзно проговорив, откликается жизнерадостный Хаят, нынче разговорившийся. — А вы расплели язык, — снимая накидку с головы, Чимин улыбается узнику, а потом пожимает плечами, отворачиваясь обратно — к пути. — Домой?       Немногим помолчав, тот соглашается и вновь поднимается на ноги, маневренно приближаясь под бок к верблюду. — Я вас провожу. Скучно же в одиночестве.       Чимин невольно вспоминает слова своей служанки Сафи, которая точно так же ему сказала: «скучно в одиночестве». Оказывается, не одна она такая, если уж даже отчуждённый от чувств узник повторяет её слова. — Если честно, господин Алфаскар ждёт вас больше самого господина Юнги, — усмехаясь, мужчина обращается лицом к солнцу, греющему всё меньше и меньше по мере приближения к месту встречи. — Впервые за сотню лет они так сильно пекутся со своим щедрым гостеприимством…       Они улыбаются, прислушиваясь к дыханию друг друга и тому, как мерно качается караван, и вглядываются в голубой пейзаж. Резиденция водопадов поистине удивительна — даже несравнима с просторной красотой Сикораксы, удивляя экзотичностью. Но Чимин не знает, по душе ли такое место абсолютно любому другому человеку. Может, Иджебраил не хочет смотреть на все пенящиеся ленты воды, блеск перламутра на солнце и цветущие поля, как и все остальные, привыкнув жить в камне и песках, скудных краях и полной обезвоженности. — Как я помню, Алфаскар в нашу первую встречу тоже сильно постарался… — рассмеявшись от воспоминаний незабываемого гостеприимства воина, готового было его растерзать прямо на входе в обитель Жемчуга, Чимин поднимает глаза к чистому небу, расслабляясь и скидывая с плеч все тягости. — Тогда было много работы. В тот день много родилось, — тихо говорит Хаят, поднимая руку с платком вверх, превращая его в белый флаг, продолжая рассекать ветер, вьющий его светлые волосы. В глазах Чимина он оказывается радушным ребёнком, не знающим страданий. Беззаботность прослеживается в каждом плавном движении, но отличается от беззаботности Ульфат, а ещё аккуратность так и искрится в его позе, лице, складках одежды. — Но по прибытии во дворец Алфаскар проел мне всю плешь про вас. Будьте аккуратны — этот господин не оставит вас в покое.       Нюх генерала на проклятия был остёр, так что Чимин понимает всю эту неразбериху в их отношениях с Алфаскаром. Они многое решили разговором в недавних временах. Так что предупреждение ни к чему: что может случиться? Отбросив лишние размышления, Чимин отбросил волосы за спину и выдохнул легкой грудью, отцепляя бурдюк с седла и поднося его к губам, чтобы испить воды. Хаят тем временем витиевато болтается по воздуху, доставая свиток рождения и смерти. — Спасибо, — вдруг говорит он, протыкая бумагу иглой и вышивая на ней невидимыми нитями имена, — ваши слова на вес золота. Я хочу сказать, что если бы не вы, то я никогда бы не узнал, что могу оказаться скучающим по разговорам. Большую часть жизни проведя в полной тишине, будто я Ануар и боюсь произнести лишнее слово по ночам, неловко слышать свой голос и открывать рот, но секунды разговоров с товарищами не дают мне носить траурные одеяния дольше положенного.       Обольщённый, Чимин улыбается и дотрагивается до плеча мужчины, вкладывая в это касание гордость и одобрение. Знать, что слова могут вершить судьбы, помимо ужаса иногда одаривают и удовлетворённостью. — Это хорошо. Тогда я рад, — отвечает Чимин в самой обычной своей безмятежной манере. А потом в молчании они добираются до границы, вливаясь в незнакомую пустынным обитателям жизнь.