Звездочёт

— Недурно, недурно! — говорит Иджебраил, делая первые шаги по вымощенным дорогам на въезде в Альнилам. Чимин замечает, что блеск в глазах правителя нисколько не завороженный, сколько озорной и коварный. Таким людям, как правитель Сикораксы, нравится старый устой.       Город-резиденция пышет жизнью. Люди совсем не такие, как пустынники, но на глаза даже Чимину попадаются знакомые силуэты. Хаят молча оглядывается, а потом спрыгивает с оружия, пряча его в небытии. А когда Чимин слезает с верблюда, то захватывает его за руку и тащит в сторону, теряясь среди улиц чистого города. — Почему мы свернули? — спрашивает Чимин, оглядываясь на золотоволосого, перехватывая поводья.       Господин Хаят хмыкает и выравнивается с божеством, шагая в такт неторопливым шагам. — Давно не виделись, — говорит он, улыбаясь жрецу. — Хотел поговорить с вами. Точнее… послушать. Вы не рассказывали, как жили в последнее время. — И часто вам изливают душу? — усмехаясь, Чимин натягивает капюшон обратно на голову, склоняя её, как неизвестный путник. Хаят сжимает губы и покачивает головой, взмахивая широкими рукавами. — Нечасто. Но всякий раз это история — искупление, — он загадочно улыбается, вынимая из-за спины несколько длинных погребальных лент, рассматривая, как они струятся по воздуху меж пальцев. — Жаль, что нет нормальной бумаги, на которой можно было всё это записать. Ткач мыслей из меня так себе, в особенности, когда это ещё и мой жнец смерти. Может, ваша история будет храниться на светлой, чистой бумаге или, быть может, самом дорогом папирусе? У нас есть замечательные лавки… — Я не хочу искупления, — тихо говорит Чимин, озадачивая узника Жизни и Смерти. — Я в порядке. Всё проходит, даже боль. Воспоминания тоже, подобно боли, проходят. А я живу очень долго, и сердце моё очень слабо, чтобы так бездумно страдать еженощно.       А потом он, не сдержавшись, уповающим голосом говорит: «За каждой тягостью наступает облегчение».       Пока что это истина. Пока что эта мантра работает.       Хаят с испуганным видом убрал все свои растянувшиеся по округе ленты и поник головой, говоря: — Тогда нам не о чем поговорить? — Я могу задать пару вопросов и рассказать о цели визита. Но это скука та ещё. Да и разговор сугубо личный… — Чимин, закусывая губу, вздыхает и отмахивается от наваждения. — Мне надо не попадаться на глаза жрецу Альнилама. Подсобишь?       Хаят тут же озаряет всю округу энтузиазмом. Кивая, он с улыбкой касается плеча божества, а потом с благоговением идёт рядом, изредка показывая на местные диковинки и говоря что-то про приговорки Алфаскара, рыскающего, как койот в поиске добычи.

— ☽ —

— Я слышал, что сегодня будет пир. Такая удивительная тёплая встреча, хотя слухи ползут быстрее новостей моих глаз о смерти. — Люди умирают дольше, чем кто-то успеет сказать дурное слово, — говорит Чимин, закрывая за собой дверь в одну небольшую залу, где располагаются музыканты и танцовщицы из Сикораксы, а также несколько девиц из здешних краёв. Хаят хоть и прожил в Альниламе сто лет, но всё равно смотрится среди пустынного народа краше, чем на фоне нежных жителей обители успокоения.       Хаят на это фыркает и заявляет: — Хоть вы и всевездесущ, это всё равно не даёт вам знать мои дела лучше ваших…       Чимин чувствует некую обиду и хлопает пару раз узника по плечу, призывая остыть. Всё же эти слова не стоили дороже неуместного сравнения ради подтверждения о разрастании опухоли. Но вскоре он продолжает говорить, посматривая на Чимина, будто беспокоясь о его комфорте в новом месте и окружении полуобнажённых подготавливающихся девиц. — Говорят, сегодня начнутся личные переговоры между правителями. А эти формальности не слишком чопорны? Что говорит ваш господин?.. — он помогает Чимину расположиться на диване, пододвигая поближе небольшой стол для вещей и прочих сум. У жреца под руками было только несколько котомок с личными вещами, как бы намекающими на долгий заезд, да несколько свитков с письменными принадлежностями. А сейчас Хаяту несколько интересно послушать не про то, что планирует Иджебраил, но и что задумывает Чимин, начинающий переодеваться точно так же, как и все танцовщицы. — Мой господин? — Божество немного стопорится, а потом сглатывает и неважно отвечает: — Боюсь, ничего хорошего. Для меня благодатью будет, если начало бури войны отложат до первых снегов в Сикораксе.       А это означало никогда. Чимин даже не знает, каков на ощупь снег, а уж говорить про вычитанное в книгах — то ещё удовольствие. — А почему вы прячетесь от Жемчуга и генерала Алфа? — не терпится Хаяту послушать ответы на эти вопросы. Всё же, стоя и смотря на то, как Чимин потихоньку избавляется от одежды и остаётся нагим в присутствии таких же нагих людей, едва ли стесняющихся своих тел и чужих глаз, закрадываются вопросы: почему сам Верховный Жрец снизошёл до участи посыльного госпожи «Мясника в мире искусств»…       Чимин долго не отвечает, думая о том да о сём. Скромный взгляд Хаята кажется излишне почтительным, отчего вот так находиться около ткача становится весьма неловко. Честно признаться, жрец даже не думал рассказывать и самим узникам о том, что является напыщенной частью представления своей столицы. — Ну… Потому что я не главный гость, — первое, что говорит Чимин. — А также не хочу, чтобы моё появление было ожидаемым.       Я должен посеять удивление и страсть. Вот о чём думает Чимин, пока раскладывает замысловатые ткани по столу. Это были танцевальные наряды, в частности красного цвета, тёмного и насыщенного гранатового оттенка. Одни лоскуты покрытые орнаментом, знакомым Хаяту, одни тонкие, другие более плотные. Всё это собирается в единую красивую юбку, опоясанную украшениями и крупными монисто.       Хаят не перестаёт молча удивляться тому, что к Чимину вскоре подходит служанка и помогает ему одеться и накраситься, что больше всего привлекает внимание. Узнику непривычно глядеть на то, что его когда-то покровитель сейчас наряжается танцовщиком с явными проблесками нот соблазна и эрота. — Тогда… Почему именно красный? Разве это не значит, что… — Красный — это цвет самого Солнца, — говорит торопливая служанка, украшая голову Чимина разными цветами и украшениями. Весь его вид говорит о том, что он как раз и есть главный из главных. Но почему-то почести внезапно должны появиться из ниоткуда после замудренных представлений преемников искусства. — Красный цвет песков и огня, — говорит Чимин, поворачиваясь к Хаяту спиной. Улыбнувшись, он делает несколько движений руками, раскидывая их в разные стороны, аккуратно склоняясь на бок, издавая лёгкий звенящий звук. — Это движение лоскута костра, — он выпрямляется и вновь поворачивается обратно, игнорируя ловкие руки служанки, продолжающей работать над его нарядом. — А цвет любви — золотой, — замечает Чимин, вновь продолжая разговор после размышлений. Хаят неловко кашляет и обнимает себя за локти, полностью облачённый в жёлтый. — Но разве об этом кто-то помнит? Жёлтый издревле был цветом благородным и чутким. И почему узница Ульфат не носит таких изящных золотых одеяний?.. — Да. Вынужден согласиться, — отстраняется от диалога Хаят, опуская глаза в пол. Смотреть на божество становится трудно. Непривычно. Чимин перестаёт быть самим собой в тот момент, когда его глаза подводят красной кистью, а на лице рисуют замысловатые узоры.       Разговор прекращается. Чимин увлечён своим образом, тихо переговариваясь со служанкой, а Хаят погружается в раздумья, отворачиваясь от них. Перед глазами расстилается забавная картина: девицы-танцовщицы весело проводят время и переодеваются сколь медленно, поддразнивая друг друга и пытаясь переделать причёски. Гологрудые, они совсем не стеснялись посторонних глаз и присутствия мужчин, будто это было само собой разумеющееся. Даже споры этих красавиц звучали мелодией пустынной песни.       И их совершенно не напугал грохот дверей и глупые заигрывания со стороны местных музыкантов, заглядывающихся на озорных красавиц. Чимин даже почувствовал странное дуновение ветра, от которого колыхнулся и сжал губы, надевая на лицо полупрозрачную вуаль в цвет юбке. Голос Алфаскара донёсся до противоположной стены и тут же эхом вернулся обратно, но он не успел зайти и был выгнан наглостью танцоров, заставивших его смутиться. Хаят, будучи повёрнутым к дверям в тот момент, был стыдливо зажат и нервно перебирал пальцами, не зная, как вести себя. Возможно, это была попытка по Чиминову душу, потому что к богам тянутся другие боги. И ему повезло. Его не заметили. Поняли, где он прячется, но не рассекретили. Это хорошо.       От Алфаскара ему долго придётся отделываться.       По итогу Хаяту пришлось отлучиться, и Чимин остался наедине со своими мыслями и земляками. К нему иногда подходили незнакомцы и интересовались, что он читает с таким завороженным видом, что это за узор на груди, кто он такой, почему выделяется из толпы… Но Чимин почти не отвечал на вопросы, многозначительно игнорируя каждую попытку что-то выведать. Ему было всё равно на их неравнодушие, потому что любые разговоры так или иначе приводили к одной неприятной ему теме. У незнакомцев нет такта в разговоре, не то что и у его знакомых он когда-то был. Пустынники грубые люди, очень открытые и не боятся обидеть, а обитатели оазиса, как бы их поизворотливее назвать… оазийцы, наверняка очень скромные и сдержанные в представлениях Чимина. Ведь народ порождается правителем, и всё течёт из характеров предводителей… Но он ошибся, потому что в Альниламе только Юнги такой, а все остальные — ничем не отличаются от коренных жителей Сикораксы.       Вскоре начался весь этот кутеж. Чимин это так называет только потому, что весь радушный приём заключается в одном большом представлении. Несомненно, это всё очень красиво и сокровенно для ценителя искусств, для уставшего от времени божества… И ему бы хотелось, чтоб вечер благоволил не только погодой, но и взглядами, отброшенными надеждами и какой-то неизвестной доброй волей. Чимин чувствует себя как в тумане, почти ничего не понимает, но догадывается, что так они оба (покровители) пытаются замять возрастающие конфликты и показаться друг другу очень лояльными, демонстрируя культуру через этот обаятельный вечер в главном зале Жемчужного Дворца.       Чимин ловко прячется в толпе и не привлекает к себе внимания, стоя совершено не примитивно для образа бога, так что Алфаскару не удаётся отыскать даже по знакомому запаху отнюдь не скромную и вопиющую фигуру Жреца. А так как жрец видит всё, то видит и их лица: Юнги задумчив, немного расслаблен, разговаривает с Иджебраилом очень сдержанно, отречённо; Покровитель Пустыни навеселе, и о нём нечего говорить; а вот Алфаскар не находит себе места, мечась за собранными гостями в виде приближённых. Господин Хаят учтиво шагает по пятам, надоедая своими тихими нравоучениями. Но все эти незначительные эмоции перекрываются плотным слоем торжества и роскоши, разливающейся рекой среди высоченного потолка, света и голубых отливов хрусталя и перламутра.       Огни Дворца были не такими жаркими и грубыми, как в каменной столице — всё намного нежнее и сплочённее. Совсем тихо. Весь шум концентрировался среди этого большого собрания. Пока в центре на помосте выступали музыканты Альнилама, приглаживая пыл искусными музыкальными перезвонами, все перешёптывались и испивали вино. А Чимин наблюдал, тихо перемещаясь среди тел, не давая на себя посмотреть дольше секунды. Он даже так прошёлся мимо генерала, вовсе не обратившего на него внимание. Чимин только слышал, что все вычурно измалёванные. Это его рассмешило.       А так Чимину было всё равно. Он много раз слышал и знал наизусть все тонкости культуры своей страны, так что было неинтересно, кто кого затмит, когда всё это — лишь формальности. Но приверженцы искусства отдавали всех себя. Альнилам не был силён в танцах, но искусен в музыке, пока Сикоракса была расцветом всех творческих изяществ под покровительством узницы. Но тем не менее ничего из этого Чимина не злило и не отталкивало — ему нравится знакомиться с новым, чем-то успокаивающим, как запал сандала или голубых лотосов, расставленных по красивым вазам.       Единственное, что держало его в узде незатуманенного сознания, — так это то, что он тоже должен выйти и представить всего себя как одно большое знамя столицы Пустыни. Чимин с трепетом и волнением ждал голоса Покровителя, оттягивая этот момент как можно дольше. Ему хотелось быть среди толпы, одним из потных тел, окунающихся каждое утро в благовония. Хотелось быть не кем-то среди выставки звёзд, а простым непримечательным силуэтом, отдыхающим в тени. Но всё складывалось так, что он всем нужен — все его ищут. Алфаскар со своим нюхом охотника, Хаят с желанием помочь, господин Жемчуг из личного интереса, и Великопочтенный — потому что Жрец как волшебный гримуар с эпиграфами к захвату мира.       Время тихонько текло, обрекая Чимина на спокойное существование. Он самонадеянно прошелся почти по самому видному месту, привлекая к себе несколько взглядов. Это было ошибкой — теперь по голым плечам скользила удушающая змея беспокойства. Ему это не нравилось. Он чувствовал себя кем-то другим, не в своем теле, и как назло все его действия теперь казались картонными, наигранными, очень аккуратными — будто все здесь хрупкая бутафория, и коснись ты края стола, то все разрушится. Вот бы его время было не столь близко…       Взгляд божества вдруг переместился на возвышающиеся места покровителей. Юнги совершенно не выделяется из убранства и людей, сливаясь с воздухом, хотя и жрец. Наверное, Чимин почти что ему завидует, потому что к нему прикованы взгляды. Оказавшись неподвижным красным цветком, он благоухал и притягивал всех, с кем желал не пересекаться. Иджебраил, который времени зря не проводит и даже не скучает, светлый дух Хаята, лелеющий маленьких помощников, разлетающихся в разные стороны, как мотыльки. Даже через какое-то время божество зачуяло Алфаскара, ступающего поодаль, чтобы не попадаться под орлиный глаз Жреца. Единственный взгляд, который его не беспокоил, оказался принадлежащим Жемчугу, статно возвышающемуся где-то там вдалеке. Наверное, он его не чувствовал, потому что был защищен чарами Жизни и Смерти, а может, эти хрустальные глаза не кололись, как все остальные. Как колется взгляд бога войны.       Несколько постояв в тишине, наслаждаясь музыкой и мелодичным пением, Чимин понял, что не сильно хочет сталкиваться с воином лицом к лицу, потому что не любит непредсказуемых существ — богов, людей… Всё это смущает его и не даёт полностью осознавать положение, а Алфаскар ко всему прочему очень рьяный друг. Только спустя мгновение он хмурится, не скрывая в раздражённом вздохе испуга, когда его ступни опоясывают железные змеи-оковы, пригвоздив к искусному шёлковому ковру. — Если хотели встретиться, так зачем так изощрённо меня домогаться? — шёпотом произносит Чимин, сжимая ткань юбки и отряхивая её, скрывая цепи под красными подолами. Атмосфера становится накалённой, и почти что на порывах безумного ветра перед мужчиной появляется генерал Алфаскар, выглядя несколько возбуждённым. Меч, способный размозжить голову голема, висит на поясе в искусно выполненных металлических ножнах. Рука нервно сидит на рукояти, касаясь массивной гарды. Цепи послушно исчезают, но Чимин от неожиданности с места не сдвигается, застряв в смятении. — Кто ещё до кого домогается! — фыркает узник, скрещивая руки на груди и поднимая подбородок повыше. Красуясь щетиной перед Чимином, он выглядит не то обижено, не то поражённо. — Это в ваших приоритетах, судя по вашему огню! — Приветствую узника войны со всеми почестями, — тихо говорит жрец, усмехаясь по-доброму, скрещивая руки на обнажённой груди, как это делает Алфаскар, оставив меч в ножнах на поясе. — Выглядите очень торжественно. — Что не скажешь о вас, — замечает тот, подходя ближе и дёргая за каждую погремушку и безделушку на теле жреца. — Выглядите омерзительно. Хотя, судя по всему, может и исполните что-то сносное. Вы хотите бросить Атии вызов? Слишком уж изящно для этого непочтительного, развязного бесстыдника! — Мне хватило одной небесной кары, — напоминает о прошлом Чимин, убирая грубые руки воина, стряхивая с плеч ощущение пыли и влаги. — Так что откажусь.       Чимин почти что закатывает глаза и отбрасывает все сомнения, что снова оказался в иллюзии и узник подобрел к нему и пропитался сожалением, как тогда в столице. Да уж, Алфаскар пережил почти всех, и оно и видно — что никакого уважения нет. Своевольный ублюдок, который каждый раз ведёт себя как в первый. Видимо, таков неисправимый характер. Может, в этом и есть его достояние как узника войны. — Как вам подношения Сикораксы? — решает сменить тему Чимин, улыбаясь так беспечно, что генерал недопонимающе тушуется. — Мы постарались сделать такое искусное представление, чтобы всем его прежним почитателям понравилось, как и вино. Вы пили в этот вечер? Или оставили на десерт? Может, оно и к лучшему… Дальше еще большее представление… — Вы мне мозги пудрите? — рыскает узник, прежде чем успокоиться и как ни в чём не бывало забыть о своей мерзкой натуре. Всё же мужик из него, наверное, должен быть хороший, а не просто брюзжащий деспот. — Ладно, признаю, было превосходно! Вино тоже хорошо! Но слишком терпкое. Отвык я от вкуса…       Он не успевает договорить, ловя затылком тупой удар хлыста, незаметно проскользнувшего через все незаинтересованные взгляды. Алфаскар оборачивается на подрагивающую от гнева фигуру жреца Альнилама, всё сильнее сжимающего рукоятку растворяющегося оружия. Внезапно появившись, он также смущает и Чимина, не знающего, что и говорить… Чимин замирает, впервые завидев гнев Юнги, тихо подходящего к поверженному воину, которого обычно ничем не утихомиришь. Видимо, только стыдом. Между узником и его повелителем не состоялось диалога, но Адфаскар, склонив голову, удалился, не смея больше докучать, так и не влившись в диалог, за которым рвался с самого их приезда. Божеству остаётся только виновато посмотреть на сглотнувшего позор Алфа и попрощаться взмахом кисти. — Если бы существовала Преисподняя, то я бы счёл ваше явление как дарование самой Смерти, — тихо произносит Чимин, поднимая взгляд на воинственного жреца, увешенного сетями и незаурядной мантией и искусной легкой одеждой, не свойственной привычному облику генерала Алфа. — Хорошо, что Преисподней не существует: я бы не пережил ни единого дня вне своей крепости, — усмехается Юнги, ненадолго задумываясь. Вскоре он оборачивается к заинтересованному Чимину и виновато извиняется: — Простите. Не хотел вас пугать. — Хорошо, когда находится управа даже на таких бриллиантов. Его нутро испытывает стыд так мощно, что готово кануть в небытие… — Это тело прослужит ещё лет сто без проблем, так что пусть отведает сладких плодов своих трудов, — обыденно и почти насмешливо произносит Юнги, сметая с Чимина стушеванность и неловкость. — Мне бы хотелось, если честно, быть держащим фонарь, — он поднимает умоляющий взгляд на озадаченного Юнги, а потом вздыхает, складывая руки за спиной, подражая партнеру. Жрец Альнилама разворачивается вполоборота, скрывая фигуру Чимина от Иджебраила. Что-то промелькнуло сквозь сомнения в океане пленительных глаз, и Верховный Жрец выдохнул, улыбнувшись. — Мы можем уйти отсюда, — невзначай говорит «фонарь», оглядывая веселый народ приближенных. — Еще немного, и я поверю в слова Алфаскара, что вы невежественны, — усмехается Чимин, прикрывая губы пальцами, не в силах сдержаться от заразительного тихого смешка, содрогающего его изящные смуглые плечи. — Невежество — почитать дьявола. — Преисподней не существует, — замечает Чимин, с ухмылкой наблюдая за спокойным лицом жреца. Его губы долго открываются и закрываются, но вскоре с них слетает ответ: — Но никто не говорил, что дьяволов не существует в небесах. Мы все — те, кем хотим быть. И для людей можем стать кем угодно, всё, что нам подвластно. — Тогда… — проникшись философией, Чимин задумывается, нехотя перекладывая эти слова на себя. — Тогда вы полный невежа! — Неправда! — рьяно отвечает Юнги, как ребенок. Он аккуратно берет со стола кубок с вином и протягивает Чимину, предлагая отпить. — Вы — Бог. — Боги не пьют, — пытается отказаться Чимин, невольно посматривая на каемочку позолоченной чаши, что так и манит прикосновением губ. Ему еще выступать… Кто бы в стрессе отказался пригубить рюмку ради стойкости? — Я видел, — также невозмутимо отвечает Юнги, вспоминая тот странный сон, в котором они были недавним временем. — Вино из слив и винограда ничуть не хуже того, что варят узники в своем небесном царствии. Амброзия лишь факт опьянения своей властью… А это… это опоение страстью и блаженством. А потом мы удалимся. Останемся вдвоем вдали от страха и скованности. Никто и не заметит. Господин Иджебраил и не собирался сегодня заниматься дипломатией, как и я, так кто мешает мне самому распорядиться своими делами? Разве вы не почетный гость, кто нуждается в моем почтении? — Слишком много дум, — тихо отвечает смущенный Чимин, все же принимающий чашу вина и с энтузиазмом отпивающий из нее почти половину. Сладость напитка даже не заставила поморщиться, никакой горечи.       Юнги с восторгом смотрит на него, чего не скроешь. Чимин даже не знает, как реагировать на его внезапное разоблачение, потому что только сейчас с него слезает пелена сокрушающего удивления от скрещенных клинков двух соратников, и он осознает, что проиграл в своей битве. Скрыться у него не вышло — прискорбно, но кто сказал, что красивых появлений быть не может даже при таком раскладе? Карты можно перекинуть пару раз, оставаясь в выигрыше. Чимина, ко всему прочему, научили в них играть, так что парочку маневров в невидимых рукавах разума он оставил. Все лишь зависит от их неловкости и нетерпения Иджебраила, который явно скоро заскучает при отсутствии своей компании. — Я не ожидал с вами встретиться прежде, чем сделаю кое-что… — сознается Чимин, вновь поднимая взгляд на статно возвышающегося прозрачного воина. Он склоняет к нему голову и улыбается уголком губ, вопрошая, что это значит. Но их разговору было суждено прерваться именно на полуслове.       Музыка вскоре стихает, весь пыл танцоров угомонился. Стуки чаш разносятся по залу, как и гогот с разговорами. Все застывают потихоньку в ожидании следующего номера, но никто толком не решается распорядиться, ведь, как Чимин замечает, Юнги глубоко задумался, опустив голову пониже, будучи скованным проливающимися по толпе вопросами, а Иджебраил, закусив губу, осматривает зал, пока не натыкается на макушку Жреца. Чимин чувствует взглядом, как вспыхивает искра царя, и как он вдыхает ноздрями воздух, чтоб сказать торжественное: — Хочу подарить Дворцу Альнилама танец звенящего Солнца!       Усмехнувшись над названием, ловко придуманным прямо на ходу, Чимин делает несколько аккуратных шагов среди людей, расходящихся по сторонам, не давая аккуратной поступи жреца прерваться в неловкой заминке. Он изящно отдает кому-то бокал с недопитым вином, со всей силой и мощью выходит на нарядный помост и, раскидывая руки в стороны, поворачивается вокруг себя, пока ему в руки не прилетает украшенный красными лентами и жёлтыми оригами бубен. Подняв его повыше, Чимин ловко подкидывает ногу, прямо как взвинченная девица, стукает в барабан кулаком и резво меняет положение тела, не давая насладиться жилистыми руками, телом, вечно непоседливо крутящимся без музыки, пытаясь примоститься для фееричного начала. Божество путает взгляды, улыбаясь из-под вуали на лице, засматриваясь на всех внимающих как хищник, а потом дарует самому жрецу Альнилама посмотреть на себя с распростёртыми руками, вздымающейся грудью, сжатой печатью, мерцающей в собственном свете забвения.       И начинается торжественная музыка, как взрыв фейерверка, ткани наряда взмывают в воздух жарким пламенем вместе с плавным движением рук, чётко ударяющих по бубну, летающему по воздуху словно вспышка света. Красота его резвого, отнюдь не женского танца не давала даже Чимину описывать, что он делает, и другим не давала понять истинную сущность каждого движения бёдрами, плечами и ловкими руками, рисующими картину безумца. Огонь горит не только по стенам, на небе или где-то в кострах, но и в Чиминовых глазах, очерчивающих зал, наблюдающих за пиком блаженства. И можно подумать — вот он утёр нос самой Атии, лишившей его чувства такта и чувства прекрасного! Вскоре бубен возвращается в ликующую толпу, а под звон украшений, набедренной повязки и музыкантов Чимин заканчивает своё творение чарующей походкой ядовитой кобры, скидывая вуаль с лица резким движением пальцев, впечатывая в ненасытный и потерянный взгляд Жемчуга страсть и наглость пустынных буржуев.       А потом он по-своему уходит, будто ничего не было. Маска великолепного танцора спадает, как и несколько звенящих украшений с талии. Чимин меняется в лице, опускает подбородок и с самым отречённым видом сходит с помоста под невероятный шум, оставляя за собой следы в виде золотых украшений и звеньев монисто. Ну и пусть эти несчастные монетки катятся по всем углам! Вот звук его гордости — звенящая поступь прочь, оставляя после себя горько-сладкое послевкусие. — Выродок! — слышит он вскрик Алфаскара, но он не успевает и оглянуться, как оказывается скрыт от хватких слов воинственного узника. Вокруг начинают мерцать капли влаги, и Чимин понимает, что под чьим-то приказом оказался вдали от зала торжеств, от всех этих людей, занятых своими развратными делами.       Оглядываясь по сторонам, Чимин понимает, что его переместили в пространстве посредством той самой родимой магии, которая так не возвращается в его бренное тело. Вскоре около мелькает фигура Хаята, подмигивающего ему и канувшего в небытии. А затем он слышит дурманящий запах и звонкие, почти оглушающие шаги мощных ног. Воинственная тихая поступь, не похожая на резвость Алфаскара и не свойственная никому из знакомых, застаёт Чимина врасплох до тех пор, пока он не оборачивается.       Перед лицом неловкая картина: Юнги, покрасневший и взвинченный, неловко останавливается в нескольких шагах от него, прижав руки по швам. Этот грохот шагов прекращается, оказываясь бесшумными прикосновениями ног скользкого пола дворца. А затем, — хотелось бы, чтобы было всё как в тумане или хотя бы лёгкой пелене, но… — Чимин чувствует всё каждой стрункой своего тела. Видит, слышит, обостряясь по всем фронтам, оказываясь в западне перед жрецом, вот так представая.       Да, у него это получилось. Жемчуг не сводит с мужчины глаз, а потом подрывается так близко, будто вот-вот сожмёт его в своих руках или вдавит в стену. Чимин почти начинает бояться, пытаясь держать лицо и тело, но получается с переменным успехом. Фигура воина давит на его личный авторитет, заставляя теряться. Атмосфера меняется, не становится накалённой, но даже запахи почти не различаются среди этого мускусного сандалового оттенка.       Юнги робко касается волос Чимина, убирает вольную прядь за ухо, а потом подтирает пальцем грязь под глазами, поправляя пустынные узоры на смуглом лице. Чимин с лёгким смущением смотрит на взвинченного жреца, всё так же прижатый к стене пустого коридора, залитого светом огней и ночным светилом, пробравшимся через высокие окна.       Юнги долго бесшумно смотрит на него, и, кажется, его сердцебиение доходит до остальных гостей через толстые стены. А потом прижимается ухом к груди божества, сгибаясь и руками обхватывая его торс, невольно касаясь горячей кожи. — Что вы делаете?.. — недоумевает Чимин, не зная, куда деть руки. — Хочу услышать вашего сердца стук, — говорит тот, нахмуриваясь от волнения. Его пальцы едва касаются тела, танцуя невинный танец. Нетронутый более жёстким миром, Жемчуг ведёт себя несколько необычно для себя, становясь самым настоящим ребёнком, почуявшим запах любви и нескрываемого волнения взгляда. — Хочу слышать, как бьётся ваше сердце.       Он трётся щекой о вздымающуюся грудь Чимина, аккуратно прикоснувшегося ладонями к длинным распущенным волосам жреца.       Поглаживая нежные волосы, едва влажные от климата Альнилама, Чимин на выдохе говорит, пытаясь скрыть дрожь голоса: — Бьётся громко и быстро. Совсем как ваше.       Стук в ушах не даёт сосредоточиться на округе, и они полностью погружаются в первый их личный интимный момент не первого знакомства друг с другом. Прилипши телами, как неразлучный союз двух трепещущих душ, друг к другу, они утопают в неге неразборчивой нежности, боясь прикосновений. Юнги всё так же плотно прижимается к груди, слыша, как их сердца бьются в унисон, а Чимин закрывает глаза, наслаждаясь прохладой, отталкиваемой пылким жрецом, упавшим к его ногам. С глухим стуком тот соскальзывает к ступням Чимина и, не поднимая головы, прижимается к бедру, обнимая его за ноги, совсем не дыша. — Зачем вы пали… — Позвольте почтить вас, — «как подобается» остаётся в горле. Сжимая красную юбку танцовщика, жрец превозносит Чимина как своего бога. Падает ниц перед ним, надевает на себя наручи вероисповедания, слепо верит в него и искренне любит, просачиваясь чувствами по жилам божества, не выпускающего пальцы из волос, струящихся по широкой спине воина.       Они замирают на несколько мгновений, пока Чимин не начинает озираться по сторонам из-за шума за стенами. Рукой он касается плеча Юнги и лёгким движением пальцев просит подняться, затаив дыхание. Юнги нехотя поднимается и встаёт почти вплотную к Верховному Жрецу, закрывая от внешнего мира. Смотря друг другу в глаза, полные смущения, недосягаемой радости и истомы, они неподвижно стоят, испытывая пространство и колыхающееся боязливое сопротивление пустить под кожу.       Юнги сдаётся первым и, кусая губы, прикасается одной рукой стены около лица Чимина, а вторую кладёт поверх юбки, подтягивая бога в слабом объятии, желая испробовать его настойчивость. Но Чимин непреклонно отказывается от любых телодвижений, замерев в чувстве сомнения. Его неподатливое тело, обвитое одной рукой воина, лишь на какую-то часть следует движению притяжения, но спина непреклонно приклеена к стене, как и затылок. Чимин и сам начинает кусать губы, нервно сглатывая, потому что чувствует подобное впервые. Ведь… Доселе никто так к нему не обращался. Ни у кого не было столько нежности и боготворения в действиях. Чимин знает только, как сопротивляться или смиряться под тростью насилия и принуждения. Но сейчас… Будучи под вуалью соблазна и искрящейся любовной пеленой, окружённый нежностью и непостигнутой добротой, он в заблуждении.       Пиком становится рваный выдох и уверенный шаг вперёд, пригвоздивший его всего к стене, оставив опору на теле воина, нагло пододвинувшегося к его лицу. Стоять на краю обрыва Чимину приходилось, так что устоять среди двух сблизившихся «стен» ему нисколько не мешает, только лишь смущает ещё больше. Почувствовав прилив крови к щекам, Чимин смущённо прикрывает веки, пытаясь оторваться от рассматривания блестящих глаз жреца Альнилама. — Позвольте, — тише шума водопадов произносит жрец, уже желая прикоснуться к губам Чимина, но тот опускает голову ещё ниже и невольно прислоняется к приоткрытым устам Юнги лбом. Напряжённая морщинка между бровями под касанием тепла разглаживается, даруя лицу воспылавшего божества безмятежность.       А потом, вновь коснувшись руками плеч застигнутого врасплох Юнги, он поднимает голову и неловко усмехается одним взглядом, сожалеюще отворачиваясь. — Простите, — говорит он, не зная, что на него нашло. — Дело в том, что?.. — Юнги не успевает договорить, как Чимин заставляет его замолкнуть, не желая слышать это с других губ. — Я никогда этого не испытывал. Позвольте мне ещё немного привыкнуть к тому, что меня почитают, — с некоторым поощрением своего эгоизма Чимин расслабляется, вновь поворачивается к Юнги и поднимает взгляд, встречаясь с надеющимися нежными глазами, отяжелёнными печалью. — Я искренне хочу быть тем, кто будет к вам хорошо относиться. С вами правда… никто никогда так не обращался?       Отрицательно помотав головой, Чимин вздыхает и сжимает губы, говоря о том, что есть, то есть. Но он не ожидает, что Юнги с ещё большим энтузиазмом оторвёт его от стены и обнимет, прижимаясь щекой к его. Безвольной куклой встав, Верховное божество открывает рот, растерявшись, но вскоре собирается духом. — Я не знаю, хотите ли вы этого, но позвольте вас обнять. Вы, как никто другой, заставляете моё сердце трепетать при одном лишь упоминании. Можете представить, что со мной случается, когда я вас вижу? — смущённо проговаривая каждое слово, почти что запинаясь из-за волнения, Юнги сильнее сжимает тело Жреца в руках, наплевав на манеры.       Чимин даже представить не может, потому что сбился с мыслей. Он уже и не вспомнит, когда и с кем когда-то обнимался, испытывая настолько резкие чувства. Всё становится вокруг таким неважным и полностью нетипичным, каким-то неправильным. Весь мир вокруг него становится вычурным, будто бы что-то в его глазах снова треснуло, дав всмотреться в каждый уголок не под призмами, наставленными его соратниками, чтобы сохранить нежную детскую душу. Но Чимин не бросается наутёк, а лишь с желанием подаётся вперёд к познанию. Вот оно — лучшее, чего он может добиться, чего он достоин? Всё, что не должно быть доступно богам, на его ладони. Любовь. Такое странное и непонятное чувство, в одно время притягательное, в другое — странное, от которого ни сбежать, ни скрыться. Может, это тоже своего рода война, только между собой и принципами, и что победит, то и посеет на девственном заливном лугу.       Чимин вздыхает, перестаёт думать и закрывает глаза, опуская подбородок на плечо Юнги, поднимая руки и заключая воина в объятия, сжимая его со всей своей искренностью и детской наивностью, будто в этот момент обретает самое драгоценное дарование Правды. Будто он нашёл семью или предназначение. Эти объятия спасают его от холода и наигранного безразличия. Конечно, строгий характер и каменное лицо это никак не изменит в мгновение ока, но Чимину впервые захотелось искренне засмеяться, улыбнуться так широко, чтобы грудь содрогнулась под полным переворотом. Он лишь удобнее располагается в кольце рук, почти засыпая, разнеженный лаской, предоставленной ему самой судьбой. В нём вдруг появляется столько сил, что хочется обнять ещё крепче, чтобы трещала одежда, хочется разрыдаться, вдохнуть так, чтобы лёгкие треснули. В груди начинает ворочаться собственное сердце, даже ещё быстрее, чем у взволнованного божества напротив, дышащего так, будто ему осталось совсем немного. Они оба, смущённые моментом, теряются в своих чувствах и не могут совладать с дыханием, сердцами, стучащими громче каблуков гостей за стенами.       Юнги не сдерживается первым, говоря: — Давайте я отведу вас в одно место… — и, нехотя отрываясь от Чимина, он берёт его за руку и быстрыми шагами ведёт за собой, будто скрывается от погони.       Они быстрыми, лёгкими шагами убегают от чужого внимания, заметая за собой следы. Так мужчины оказываются почти вне дворца, пробегая через божественные купальни, которые выглядят так, будто здесь родился бог и дал насладиться этой негой каждому вошедшему. Но, хоть и освещённой светилом под куполом, купальня выглядела одинокой, меркнущей в своей позолоте. Рассекая тёплую воду босыми ногами, Чимин бежит за Юнги, даже не оборачиваясь. Всё становится таким медленным, будто они пробегают сквозь время, а не большой зал, полностью затопленный тёплыми водопадами.       А потом, что удивляет Чимина, они проходят сквозь одну водяную завесу, полностью сухие, и попадают в странную тёмную комнату, мерцающую под неестественным звёздным светом. Юнги лишь вздыхает и, секунду замешкавшись, ступает в небесную пучину, утягивая за собой божество, проскальзывая в самое удивительное место, где Чимин распадается на части, становясь беззащитным ребёнком в прежнем теле, испытывая только искренние эмоции полного восхищения и успокоения, которое так долго искал. Оно не сравнится с тем, которое он обрёл по приезде в Альнилам. Оно никогда не будет похоже на то, что он мог испытать доселе.       Это почти что посмертный покой среди таких обычных вещей. Здесь ничего не слышно. Они в вакууме, не похожем на сны Чимина. Здесь тихо так, что слышен каждый вздох, каждое надрывное оханье и стук сердца, будто свой собственный в ушах.       Юнги отпускает руку Чимина и делает несколько шагов вперед — в центр, где расстелен ковёр, и садится на него, складывая ноги лотосом, приглашая Чимина к нему. Но божество не торопится присесть, осматриваясь. Полумрачное нечто вдруг становится светлее, превращаясь в нежно-голубую завесу, мерцающую подобно водной глади под лучами солнца. Вокруг нет стен — только пространство, но недосягаемое как и взглядом, так и рукой. Нет ничего, кроме ковра, двух маленьких подушек, вазы благовоний, нескольких свитков и их двоих. — Где мы? — тихо интересуется Чимин, теперь же обращаясь к Юнги и садясь рядом, всматриваясь в спокойное лицо воина, размякшего под этим тёплым взглядом. — В моём Кайросе, — отвечает Юнги, немного погодя, а потом оглядывается, как бы указывая на всё, что тут есть.       Чимин с замиранием сердца смотрит лишь на Юнги, чувствуя, что всё остальное — неинтересно. Есть только он, его спокойный голос, действующий на божество как колыбельная. — Кайрос… вот как, — усмехнувшись, он опускает голову и удобнее складывает ноги, чтобы лишний раз не копошиться, не разрушать эту мертвенную тишину, которая кажется Чимину самой долгожданной вещью. Он бы не прочь даже лечь, отдохнуть от мирских тягот и лишнего шума, так и капающего ему на мысли. — Моё тихое место. Здесь бываю только я, но так редко, что каждый раз сам боюсь сюда заходить, потому что тишина… оглушающая, — Чимин замечает, что голос Юнги едва громче шёпота. Но когда он начинает говорить, то понимает, что здесь невозможно даже с усилием сказать что-то громче этих приглушённых нот. — Значит… это ваша утроба? Вы здесь родились? — находит в себе смелости спросить Чимин, поднимая взгляд на Юнги, его мерно вздымающуюся грудь. Тот кивает и улыбается, решая продолжить рассказ: — Говорят, что только здесь я могу спастись. Моё место силы и… место жизни. О нём никто не знает, никто не видит. Только я, — он нежно обращается к Чимину, протягивая руку, раскрывая ладонь перед ним, — но хочу, чтобы и вы тоже знали, где я могу быть, если что-то произойдёт.       Чимин вкладывает свою ладонь в чуть большую и влажную ладонь Юнги, а потом его притягивают поближе, укладывая на колени, давая расслабиться. Жемчуг проводит рукой над головой Чимина, даруя его восхищённому взгляду магию, мерцающую, словно волшебная пыль. — Раз мы здесь, значит, что-то произошло? — Да, особый случай, — невзначай кидает Юнги, смотря на то, как Чимин увлечённо рассматривает звёзды, сотканные магией. Подумав, что на тёмно-синем полотне они будут смотреться лучше, чем витающая пыль, Юнги отправляет их вверх, теряясь среди бесконечности пространства, расстилая над ними блестящую вереницу созвездий. Чимин охает, завороженно наблюдая за каждой колышущейся точкой, изливающей тусклый белый свет. Давно он не видел подобного неба. Все звёзды, увиденные им в недалёком прошлом, — фальшь, но такая прелестная, что всё забывается.       А затем Чимин понимает, что это за «особый случай». Оказывается, люди тоже могут быть причиной, по которой хочется забраться в укромное место на пару и быть предельно искренними, и даже снятие покровов не сравнится с обнажёнными душами, плавающими в убаюкивающей тишине. — Извините меня, если не похоже на правду. Я видел только в книгах, — оправдывается Юнги, опуская голову и встречаясь взглядами с Чимином. Тот лишь спокойно улыбается, снимая тревоги. — И, наверное, в ваших глазах.       Чимин сначала молчит, будто сломался. А потом его лицо само трескается от улыбки, разбивая прочную стену глухих эмоций. Рассмеявшись, он превращается в ласковый солнечный лучик, прыгающий по стенам. Смех Чимина напоминает счастливое детство, совсем наивный и добрый. Пропитываясь сладостью комплиментов, жрец размякает и прикрывает глаза полумесяцами, смотря на лицо воина сквозь ресницы. Никогда бы он не подумал, что вот так просто можно потерять образ неприкосновенного и высокомерного Верховного божества. Стать юношей, совсем ребёнком, потянуться навстречу объятьям искренних чувств. Но слов у него не находится.       А Юнги продолжает говорить, слегка багровея щеками, невесомо перебирая белокурые пряди Чимина: — Вам так идёт улыбка, — прикусывая губу, он робко выдыхает. — Но… вот что меня волнует: разве утроба может быть безопасной? Она же как пузырь.       А затем он складывает пальцы кольцом и резво выдувает целый пузырик, витающий в воздухе как маленькая дрожащая фея. Но от прикосновения фея лопается и распадается на мириады капель, оседающих на лицо Чимина, восхищённо внимающего всему, что говорит воин. — Что вы хотите этим сказать? — Без вас я буду самым уязвимым существом на всём белом свете, — без толики стеснения говорит тот. Чимин вздрагивает от этих слов, а печать на груди вспыхивает обжигающим золотом, впиваясь ожогом в лёгкие. Сердце вновь колотится как сумасшедшее, раскидывая тишину неровным, сумасбродным тактом. Громче шагов преследователя. — Но ведь тогда… я стану вашим уязвимым местом? Разве это не хуже? — Чимин задумывается, поднимаясь с ног Юнги, оборачиваясь к нему и встречаясь взглядами в предельной близости. Воин долго молчит, восхищаясь блестящей и неотразимой красотой божества. — Лучше иметь один недостаток, чем быть безоружным, — заключает тот, а потом приближается к Чимину.       Они соприкасаются лбами, впечатываясь друг в друга так, будто они — одно целое. Кончики носов соприкасаются, взгляд Чимина непреклонно направлен в глаза напротив, чарующие своей темнотой и полной преданностью, а взгляд Юнги направлен ниже — на губы. Девственная робость скрашивает их стеснение друг перед другом, и всё же они не отрываются, привыкая друг к другу. Чимин горяч, а Юнги как морской бриз, окутывающий подпалённые проклятием уголки одного вдоль и поперёк исписанного листа долгой жизни. Не даёт Чимину начать гореть. — Вас все еще нужно спасти от кошмара? — спрашивает Юнги, немного наклоняя голову и судорожно выдыхая, смотря то в глаза, то вниз, ожидая хоть слова от замершего Чимина. В его голове даже не было мыслей — это и озадачило. Его ничего не волновало, будучи вдали от дома. А быть точнее — от места, которое сковало его. Жрец вспоминает, как Юнги очень безрассудно поцеловал его в заточении сна, и усмехается, резко, что Юнги сглатывает не понимаючи.       Он долго думает, что сказать. Его губы тоже размыкаются, хватая воздух и пробуя на вкус тишину, неуверенность и робость. Сжимая пальцами подол танцевальной юбки, встряхивая пайетки и позолоченные диски, Чимин решается испробовать «запретный плод». Он же, по сути, тоже шёл к этому, слепо, но шёл, зная, что когда-то появится рука поддержки. А, быть может, не только одна рука, но и целый жрец, готовый пасть ниц и стать его ступенями к Солнцу. — Мне страшно, — шепчет Чимин, последний раз взглядывая в глаза воина, прежде чем расслабленно закрыть глаза и приподнять лицо, принимая на себя удар искушения.       Касание трепетное, опаляющее и танцующее, слово искусный воин. Юнги нежным цветком притрагивается к губам Чимина, опаляя томным дыханием, смешанным со смущением и преданностью, сплетённой на самодельном станке божественных чувств. Жрец усмехается и расслабляет пальцы, с мелодичным звоном опуская ткани наряда. Этот лёгкий шум доносится до Жемчуга, и он берёт его руки в свои. — У вас очень горячие руки, — говорит Юнги, опуская глаза на пальцы Чимина. Божество наблюдает за тем, как тот аккуратно ворочает его руки, не выпуская из своих ни на секунду. — А губы такие холодные. — Можете потрогать мою печать, она будет ещё горячее, — насмешливо предлагает Чимин, улыбаясь.       Юнги поднимает на него тусклый взгляд, а потом, опуская их обратно, касается оголённой груди Чимина, на которой горит ясным светом золотое гало печати. Ладони у воина влажные, едва тёплые и крупные, но касаются неуверенно, настороженно, как и подобает характеру. Чимин чувствует, как от волнения его печать начинает гореть сильнее огня, но Юнги непреклонно прижимает ладонь к груди, не издавая ни звука. Жрец привык к подобной боли, ведь его жизнь полна воспоминаний о проклятье, о горячих песках, оставляющих ожоги на всём теле, не первый год эмоционального раздрая и страданий от жгучего круга, сдавливающего его тело с обеих сторон… Но с прикосновением холодной ладони становится ещё больнее, и успокоения не наступает ещё очень долго, пока Чимин не привыкает к нежным рукам и не поднимает добрый взгляд на воинственного жреца. — И вам не стыдно? — он поднимает брови, отрывая его руку от себя, даруя друг другу картину опалённой ладони, быстро затягивающейся на глазах. — Стыдно, — соглашается Юнги. — Я думаю, вы чувствуете мою наглость, верно? — А я думаю, что вам ещё и больно, — обходя вопрос, задаёт свой Чимин. — Воинам неведома боль, — говорит тот, делая вид, что вообще ничего не почувствовал, но Чимин видел, как слегка дрогнул уголок губ и как вздрогнули пальцы, наслаждаясь бесконечным ужасающим жаром оков. — Вы… целуете меня всегда внезапно и всегда тогда, когда я задумываюсь о своих чувствах. Я знаю, что вы… наверное, не первый год возносите меня и желаете присягнуть к сообществу верующих глупцов, но даже не знаете, могу ли я ответить вам тем, чем вы вожделеете, — раскидываясь умными и изворотливыми речами, Чимин хитро подмигивает Юнги и отворачивается, обнимая себя за впервые замёрзшее тело.       Юнги охает и резко замолкает, не находясь с ответом. Он вскоре поднимается на ноги и куда-то отходит, и Чимин видит в отражении скорлупы Кайроса, что тот, глубоко склонив голову, что-то себе начитывает, сжимая руки так, что кости почти трещат, пропадая в оглушающей тишине. — Прошу меня простить. Но это… — говорит он, а потом выдыхает. — Это мои чувства. Моя изнанка, которую я хочу вам показать. Чтобы вы знали, что есть на свете человек, который готов до смерти следовать за любовью.       Чимин поднимается и тихонько подходит к Юнги, опустившему плечи под грузом вины. Как маленький оленёнок, он спрятался ото всех в тени беспокойства, но Чимин вездесущ, как бы не был опущен до земель, заполоненных песками и водами божественного океана. Рука Жреца Сикораксы нежно касается плеча воина, а потом и вторая, проскальзывая по божественному телу, заключая его в односторонние объятия. Прижимаясь телом к спине Юнги, Чимин вздыхает и тихо говорит: — Это не порок. — Это порок только для скверных, — отвечает Юнги почти стальным голосом. Холод разносится по округе, но Чимин не перестаёт улыбаться, плескаясь в водовороте признания. Ему стало теплее. Вскоре его пальцев коснулись пальцы воина. — Мы знаем друг друга длиною в сто лет, — начинает Чимин. — Но делаем вид, что виделись только несколько раз. Мне не нравится, что меня почитают и думают, что я спущусь с благословением не по доброй воле, а после преклоненных голов и колен. Но я искренне принимаю ваши чувства. — Совести нет у нас обоих, — заключает Юнги, аккуратно разворачиваясь и обнимая божество, сжимая руками так, будто не видел его веками, но ждал встречи. Чимин даже от удивления охает, не чувствуя стопами пола, повиснув где-то в миллиметрах над поверхностью, касаясь только носочками влажной глади пузыря, потаённого в глубине Дворца. — У меня, потому что я Верховное Божество, а у вас, потому что вы сами решили любить меня, невзирая на предостережения ваших прародителей. — Я буду ждать вашей любви сколько понадобится, — Юнги утыкается лицом в шею Чимина, не зная забот. Мысли снова запутываются в один большой комок. — Мы всё равно никогда не узнаем правил, придуманных Ульфат. — Богиня Ульфат никогда не писала правил любви. Она просто её подарила. — Значит, это было моё дарование, — отвечает Чимин, потянувшись ногами вниз, чтобы найти опору. Юнги опускает его и искренне смотрит восхищёнными глазами на безмятежное лицо бога.