Звездочёт

      Чимин неловко садится на кровать и осматривает покои. Они спокойные, красивые, просторные и влажные, совсем не похожие на сухость Сикораксы. Почти нетронутые, совершенно чистые и девственные, как испытанные божеством чувства. Сейчас он чувствует себя в безопасности. Как-то расслабленно, совершенно иначе, чем было дома. Грудь дышит глубже, голова в порядке, щёки только горят да руки, до сих пор испытывающие прикосновения жреца.       Божество опускает голову на подушку и переворачивается на спину, вглядываясь в узоры потолка, поблескивающего, словно морская гладь. Тихо. Совсем беззвучно — даже он не дышит, впитывая в себя атмосферу ночи, обнимающей его руками матери. — Вам письмо, господин Верховное Божество, — звучит тихий голос, проникающий в комнату. Чимин медленно закрывает глаза и выдыхает, впуская в себя капли воздуха, наполняя лёгкие. Узник принимает этот странный звук за разрешение побеспокоить, почему заходит внутрь, держа в руках свиток. — Доброй ночи. — Это срочно? Господин Верховное Божество желает отдохнуть от светских мук.       Насмехаясь, Чимин тихо проговаривает каждое слово, будто измучен бытием, но по его лицу не скажешь, что усталость достигает убийственных масштабов. Сам бы Чимин сказал, что сна ни в одном глазу от всего водоворота событий. Сердце до сих пор не может успокоиться, колотя по рёбрам с невероятным усилием, как в агонии. — О вас беспокоится ваш верный слуга и верный друг — узник правосудия… — со смутным выражением лица Хаят зачитывает отправителя, а потом разражается мелодичным смехом утренних перезвонов колокольчиков. — Не знал, что наш Минка такой сердечный. — Я думал, что вас уже таким не удивить, — замечает Чимин, поднимаясь и забирая свиток, растёкшийся по его ладоням.       Он внимательно читает каждое слово, ожидая, что Хаят продолжит диалог, но тот замолкает, смутно напоминая молчаливого гостя, готового распасться на два разных существа. Минка пишет ему с тревожными мыслями, опасаясь этой поездки. Этот дурак даже готов ринуться прямо сюда, чтобы проверить, что с ним всё хорошо. Но Чимин вряд ли может даже описать, что чувствует, потому что это — тоже страшно, делиться с родными чем-то сокровенным, дарованным самой узницей любви, которая обычно обращена только к людским прихотям. Так что, откидывая все подобные мысли, он находит письменные принадлежности у себя на столе и пишет ответ на обратной стороне свитка, тут же отдавая Хаяту обратно. А потом они оба умиротворённо наблюдают, как свёрнутая бумага, с двух сторон пропитанная тушью, улетает через распахнутые ставни окна.       Влажно. Очень влажно, словно они стоят под струями водопада или купаются в источнике. Всё это так непривычно, что всякий раз по коже пробегаются мурашки. — Да, на моём веку встретилось сразу два божества, умеющих любить. Это просто уму непостижимо, когда у всех нас едва ли есть доля сострадания или горечи… Но я верю, что Минка просто слишком многое перенял от людей, потому что негоже судье быть таким трепетным. Страж порядка всегда должен быть холоден… как стрела… — заговаривается узник Жизни и Смерти, а потом оглядывается на Чимина. — Ты ведь всё и так знаешь? — спрашивает Чимин, прощупывая почву. В голове перемешалось всё, что он прожил, а что-то даже улетучилось, что он совсем не помнит таких маленьких деталей. Златовласый кивает, осторожно беря руку Солнца в свою. — А вы… вы правда чувствуете то же самое? Просто… я не знаю, что это такое, но мне часто приходилось видеть Юнги… таким необычным. Он, кажется, полностью проникнулся и потерялся в чувствах, а вы… очень властны над эмоциями.       Чимин смущается, опуская взгляд в пол и сжимая пальцы узника. Он на деле не знает, что сказать, потому что его потеря кроется в том, что он не понимает, как себя вести. Влюбляясь впервые, он встречается с пылким сердцем, наставившим себя на такой путь. Яркое пламя сложно принять, но просто загореться. И это очаровательное «возгорание» застаёт Жреца врасплох, что при любых упоминаниях сокровенных разговоров у него высыхает язык. — Я видел, как он смотрел на вас во время танца. Вы всё ещё уверены, что ваш красный знаменует солнце и горечь песков?.. — очень неуверенно спрашивает Хаят, поглаживая тонкие пальцы Чимина, закусившего губу.       Может, ему виднее. Чимину нечего сказать. Если прежде красный был символичен, то теперь, в новый век, Сикоракса теряется на фоне любви, затмившей встревоженные разумы. Золото и Рубин сменились местами, превратив всё в новую картину мира, переворачивая понятия задом наперёд.       Спустя какое-то время Чимин усмехается и по-доброму смотрит на узника, смиренно сложившего руки у груди в ожидании нескольких слов. — Надеюсь, что сегодня Правда благоволит мне на хороший сон, — с мечтанием в глазах Чимин опускает руку на валик, разминая его и слыша шелест ароматных успокаивающих трав. — Господин Ануар поправит ваш сон, если он собьётся с пути в густую негу, — уверенно пропевает Жизнь перед тем, как оказаться обвитым ритуальной бумагой, затягивающей его на службу.       Чимин повторяет эти слова про себя, вспоминая ловкие четыре руки, которыми искусно справляется с мирскими заботами узник Дней и Ночей, Света и Тьмы. Две руки держат Солнце, другие две — Луну: и так они меняют светила на небосводе, даруя жаркий дивный день, а потом убаюкивая тёплой нежной ночью. Если бы Чимин мог составлять ассоциации, то Ануар был бы великолепным королевским сфинксом, пронзающим своими блестящими глазами. Может, когда-нибудь, если Правда сведёт их вместе на разговор, Чимин попросит открыть тайну звёзд всей стране. Пусть небо повернётся счастливой стороной к нему домой.

— ☽ —

      Сон до одури странный. Чимин просыпается очень отдохнувшим, но внутри всё ещё щекочет какой-то непреодолимый и даже не найденный в закромах души страх. Его ранний подъём можно было бы назвать чем-то сказочным, потому что настолько нежными простыни казались ему последний раз, наверное, когда ему было меньше десяти, а воздух таким свежим — только внутри своей головы, когда он был везде, но и нигде одновременно. Можно было бы, если бы не надутое лицо бахвалистого генерала, сидящего в его покоях так, как у себя дома.       Чимин даже сначала не понял, а потом ужаснулся, положив руку на грудь, вспыхнувшую огнём. Даже сам Алфаскар не ожидал такого яркого свечения печати, навевающей воспоминания о том, как в этом месте был его клинок. — Ну что, Жрец, почувствовал себя на новом месте, как дома? — натянуто улыбаясь, спрашивает Алф, вставая со стула и выходя в центр покоев. Чимин не сводит с него взгляда и не понимает, как расценивать это внезапное появление такого гостя, как узник войны. Да ещё и с утра, возможно, очень раннего, — кто знает, сколько этот господин бдил его сон? — И вас с пробуждением, — неловко кашляет Чимин, поджимая ноги на кровати и подтягивая край лёгкой простыни к плечам. Ему было неловко, потому что пожирающий взгляд Алфаскара напомнил ему неприятные воспоминания из Дворца. Но, уловив это смятение, узник тут же перестал травить божество взглядом, сводя напряжение. — Надеюсь, вы здесь не по приказу. — Спешу уверить, что это была не моя прихоть! — он скрещивает руки на груди и пристально смотрит в окно, сместив интерес с расслабившегося Чимина на пейзажи. — Ваш Принц очень настоятельно приказал мне охранять ваш сон. — Да уж сама луна прекраснее справится с этим, чем вы… — Чимин усмехается, откидывая простынь и вставая с кровати, предполагая утренний туалет. И, спеша пресечь удивление, смешанное с негодованием, продолжает: — Благодарю бесподобного генерала Алфаскара и освобождаю от обязанностей. В следующий раз стойте за дверью, иначе сочту за домогания. — Когда это в речи Бога появилось слово «домогания»?! Ваше Превосходительство знает о таких муках? Между прочим, мне за это отчитываться. — Прошу, — с лёгким весельем Чимин указывает ему на дверь, скрещивая руки на груди и стоя позади смущённого узника в одном нижнем белье. — Добро пожаловать в вашу скромную обитель. Господа позаботятся о том, чтобы устроить вам более почётные хоромы. Покровитель Пустыни, имя ему Иджебраил, — с явным высмеиванием Алф прыснул, закатив глаза, — и его свита уехали вчерашним днём, оставив вас почивать наши каши.       Тут уже удивление касается Чимина с новым взрывом непонимания. Вчера?! — Я спал не больше нескольких часов? — Два дня для вас как ночь? Удивительно, какая роскошь… — замечает воин, нахмурившись. — Тогда придётся с большими усилиями позаботиться об этом. Чтобы вас поселили там, где никогда не бывает шумно. — Вам свойственна доброта? — подкрадывается с вопросами божество, сглатывая ком в горле. — Я же сказал, что всё в прошлом. Конечно! Я самый добрый человек на земле! — почти топая ногой, тот краснеет, но виду не подаёт. — Только вот напоследок мне одно скажите: что между вами с этим Принцем?       Недоумевая, Чимин ещё раз сглатывает, опуская глаза в пол. Ему неловко отвечать на такие вопросы людям старого века, ведь Алфаскар очень неоднозначный персонаж, который может перевернуть весь Жемчужный Дворец даже без особых усилий. Но, кажется, искрящиеся души между ним и Юнги слишком очевидны для приближённых, ведь они так или иначе были всегда с ним в моменты особых преткновений.       Воин не ждёт и более минуты, продолжая: — И почему только вам, Верховное Божество, хватает смелости верить людям? Даже не просто людям, но и своим же подобным? Вся тварь из котла Правды водит вас вокруг да около, а потом столкнёт в бездну, где вы и пропадёте. Чего ж с таким откровением верите всему, что говорит вам Жемчуг? Чего ж вы идёте на поводу Иджебраила? — Я не понимаю, — прерывает его Чимин, выглядя полностью невинным и очень расстроенным, застанным с утра врасплох. — Я всего лишь пошёл за миром… — Я вам не враг, господин. Но если вы станете врагом моему господу, то вы не более чем крыса. Крыс никто не любит. Но пока отведайте гранат, любимчик империй, раз проснулись. Пора и честь знать.       С этими словами он уходит, не оставляя никаких надежд на объяснения. И теперь, оставшийся один, Чимин глубоко вздыхает и обдумывает странные слова узника. Но время было позднее, а живот несчадно начало закручивать по спирали, словно нужда в еде была слишком необходимой. Он уже столько лет живёт среди всей этой человеческой напасти, но никак не свыкнется, что такие чувства в самом деле имеют вес. А ведь, если подумать, начинал он так же, как и сейчас, и почему мысли круговоротом преследуют его и ловят на таких мелочах?       С трудом собравшись, Чимин выходит из комнаты и наощупь исследует дворец, совсем ничего не зная. Может, нужно было запросить служанку на такой случай, но он не будет уступать свою мужественность обычному незнанию. Хотя кому решать, если Чимин проспал дольше, чем кажется, и всё сейчас обретает иные обороты… И шаг за шагом приводит его к тому, что… — Вас сопроводить, Чимин? — чистый тихий голос обволакивает уши, заставляет Чимина обернуться на вопрос и остановиться с доброй улыбкой на лице. Воин из Юнги достойный и очень изящный, а внешность резонирует с образом так, что, кажется, с другим лицом это будет уже другой человек. — А куда?..       Чимин сегодня глупит, натыкаясь на своё смущение, взбаламутившее сознание до состояния рассеянности. В реальности можно было бы счесть этот смазанный вопрос тем, что воли не засмотреться у него не хватило. И что-то сильно притягательное в Жемчуге волнует его душу и сердце, когда они вместе, и эта притягательность работает совершенно по-своему, не давая себя контролировать. Это же не проделки Ульфат? Это… это правда такое чувство? Такова на вкус любовь? Разве что сильный интерес.       Оправдывать себя Чимину не дано было судьбой, поэтому он сдаётся и позволяет себя провести по коридорам Перламутрового Дворца. Юнги не спешит, вымеренный шаг сокращается под аккуратный Чиминов, и медленный вальсирующий дуэт проскальзывает в обеденный зал, залитый светом, словно на небе выглянуло ещё одно солнце, заставляя померкнуть все пейзажи затемнённых ночью коридоров в песчаном замке. — Здесь… никого нет, — замечает Чимин, аккуратно выдвигая стул и присаживаясь сбоку от возглавляющего стула за вытянутым столом. Взгляд привлекает множество блюд, возможно, подготовленных специально для него. Юнги садится на своё место, а потом ставит локти на стол, вглядываясь в изучающее лицо компаньона. — Обычно тут больше людей, в том числе и наши соратники, но из-за того, что вы очень долго спали, и в соображениях плавного вовлечения в новое общество я попросил подготовить всё для вас индивидуально, — объясняет Юнги, бережно пододвигая столовые приборы божеству. — Я очень тронут, — говорит Чимин и принимается за первое, что попадается под руку. Когда горло обволакивает вязкость крупы, освежающий вкус проникает внутрь и оседает где-то внутри, божество с удовольствием выдыхает и сжимает губы. — Приношу свою благодарность за заботу. — Нам не сложно, всё же вы редкий гость, ну и к тому же… — он не находит в себе уверенности произвести это вслух, но Чимин понимает. Они чувствуют одно и то же. — Давайте договоримся, что будем относиться друг к другу не так уважительно… — говорит Чимин, откладывая ложку, но потом удивляется, пытаясь распознать смутную эмоцию на лице Юнги. — Я имею в виду… — Ха, — Юнги начинает смеяться одновременно с Чимином, понимая, что неправильно его понял. — Прошу меня простить, но неуважительно относиться к вам у меня не выйдет, — лучезарная улыбка освещает Чиминов взор, и тот тает, как бы не хотел держать лицо. Сжимая сильнее губы, Чимин кашляет и поправляет волосы у лица. — Тогда придётся уступить. И… впервые чувствую неловкость. Мне казалось, что меня крепко опутали путами божественной бесчувственности, но теперь мне многое становится в диковинку.       Юнги тем временем берёт гранат и принимается его чистить, ловкими движениями рук раскалывая его на две половины, не оставляя брызг. Чимин бы сказал, что такого усердия давно не видел, чтобы кто-то столь возвышенный спускался на пылающую землю, канущую в мареве, и прислуживал ему. — Понимать людей правда сложно. Я бы сказал, что понимать кого-то тоже нелегко. В особенности, если твои соратники — это безмолвный Жнец и сам Генерал. — Генерал и правда заноза в одном месте, — соглашается Чимин с усмешкой, глядя на задумчивого жреца. — Я сам его не понимаю, а мы вроде как не первый век знакомы. — Он вам сегодня что-то уже сказал? Простите, если моё беспокойство потревожило ваш дух, впредь я постараюсь быть более аккуратным, — Юнги осторожно оговаривается, а потом настойчиво пододвигает Чимину яства, намекая, чтобы тот продолжал трапезу и больше внимал, нежели говорил. Горсть гранатовых зёрен аккуратно высыпается из ладони воина в небольшую тарелку перед Чимином. — Если возвращаться назад, то в первую нашу встречу один из стражи очень непочтительно отнёсся ко мне. Я не сразу понял, что это Алфаскар собственной персоной, но теперь мне стало ясно, что его враждебность ко мне оправдана, и то, что даже после извинений он продолжает настороженно следить за мной, я не исключаю. Наверняка в нём есть немного ума, чтобы помнить своё прошлое и скорбеть, нежели постоянно вариться в попреканиях и своей немыслимой гордыне…       Чимин не останавливается, рассказывает всё неспешно, также успевая восполняться силами, думая, куда же заведёт их этот небольшой разговор. На новом месте спокойно и очень странно, но он с терпением ждёт, когда всё устаканится. Божеству очень хочется влиться в новую жизнь, почувствовать бескрайнее умиротворение, которое так непривычно колышет его душу. Его тяга к работе и каким-то обязанностям тоже ударяет поверху, но руки так ничего и не находят, с чем можно было бы возиться до поздней ночи, облегчая человеческие будни, ежедневно сменяющиеся на такие же скучные и тяжёлые. — Похоже, Алфаскар многое от меня утаивает, — подводит итог Юнги, потирая подбородок. Чимин лишь пожимает плечами, соглашаясь с изречениями.       Вскоре эта тема угасает, и разговоров про узников больше не заводилось. Чимин успевает закончить с кушаньем, и они встают из-за стола, прощаясь с обеденным залом. Всё, что Чимину остаётся — это следовать за хозяином резиденции, вливаться в потоки размеренной жизни, отличной от дворцовой суматохи на родине. Чимин предполагал, что они не будут говорить о том, как тяжело божеству даётся привыкать к новым реалиям, но Юнги быстрее считывает сомнения, чем Чимин успевает преобразиться в лице. — Вас что-то беспокоит? Я могу разделить с вами… — Нет, не стоит. Мне непривычно вот так просыпаться и чувствовать вкус беззаботной жизни, — вздыхает Чимин, следуя за неспешным жрецом, ведущим его куда-то наверх. Честно говоря, бог ещё ничего не запомнил, так что с трудом представляет, где они окажутся через мгновенье. К счастью, это оказывается красивый балкон с высеченными искусными балюстрадами, откуда открывается прекрасный вид безмятежного города посреди волн. — Если верить вашему сну, вы и правда были сильно заняты письменными обязанностями. Вас обязали это делать? — Просто я альтруист, — неловко улыбаясь, Чимин поднимает взгляд на озадаченного Юнги, опустившегося ягодицами на ограждение. Его скрещенные руки перетаскивают на себя внимание тем, что пальцы слишком сильно сжимают напряжённые мускулы, скрытые лёгкой накидкой. — В голове все воспоминания появляются вспышками, и я мало помню, чем занимался, будучи Покровителем. Явно у меня не было много дел, связанных с ручной работой. Только постигнув участь человечества, мне пришлось занимать себя всякой волокитой и, в частности, держать на себе контроль над управленчеством. Так что я по своей воле состоял в кабинете секретарей и был верхом сената. Все мои дни были проведены в библиотеке или на рабочем месте. Едва ли получалось выбираться куда-то и прохлаждаться. Благо, это тело позволяет мне не спать ночами или голодать, только… силы быстро кончаются, не то, что было раньше. — Такова человеческая участь. В принципе все, кто сейчас не в небесных чертогах, страдают от этого, как и вы.       Чимин хмыкнул, прикоснувшись пальцами подбородка, окунувшись в раздумья. — Вы не пробовали вино из амброзии? — интересуется он, всерьёз принявшись изучать позу Юнги. — Это та медовая роса? — воин сомневается поначалу, но потом замечает, как брови Чимина перестают хмуриться, и тогда облегчённо договаривает: — Тогда да. У меня в личных покоях есть жилка, а в купальнях растёт большое золотое дерево с пушистыми ветками. Алфаскар говорит, что дворец — удивительное место, раз в нём растёт источник божественных сил, но я пробовал амброзию лишь раз. Сил она придаёт очень много, но… этот вкус явно не превзойдёт вкус обычной еды. — Это… поистине удивительные принципы. Даже не знаю, что почувствую, если попробую немного, — Чимин усмехается, опуская взгляд на свои руки, а потом на грудь, на которой красуется печать. — Кстати говоря, а вы… как обходитесь без дел? — К сожалению, дел у меня не обerусь, — опровергает предположения божества воинственный жрец, приподнимаясь и поворачиваясь лицом к пейзажу, мерцающему в лучах тёплого солнца. — Но мне Покровитель Пустыни превыше документов. Когда ещё у нас найдётся возможность познакомиться, если не сейчас? Пока я лично вовлеку вас в жизнь нашего Альнилама, у нас будет время. Хотелось бы узнать о вас больше, и, наверное, что-нибудь такое, что опровергнет все предостережения.       Чимин подходит к нему ближе, вставая бок о бок, а потом расслабленно опускается локтями на ограду, подпирая голову ладонями. Ветерок легонько развевает его длинные светлые волосы, щекоча немногим округлившиеся щёки. — Вы говорили, что вас узники отговаривали узнавать обо мне, — вспоминает Чимин, чувствуя телом, как Юнги устраивается рядом. — Это потому, что они все хотели отдалиться от прошлого и не квитаться с посеянным? — По их словам, вы сделали что-то ужасающее, отчего стали отребьем всего мира и больше не смеете посягать на божественность. Но, как я знаю, раз вы всё ещё здесь, то так уготовано свыше. Не могли бы вы рассказать… об иерархии? Или, быть может, ещё о том, как живут жрецы, боги… узники, — говоря всё тише, Жемчуг расслабленно опускает веки, а потом поворачивается к Чимину, с интересом наблюдая за тем, как белокурые локоны щекочут его плечи и как украшения в волосах едва звенят. Особо об этом нечего рассказывать. Чимин бы сказал, что удивлён, раз Юнги не знает этого, судя по тому, что он умеренно или даже свыше нормы поглощал информацию от своих наставников вплоть до иссохнувших тел. — Всё, что выше, — это Правда. О ней никто ничего не знает. Даже нельзя сказать, нравится ли Правде, что её называют судьбой или ещё как. Ниже божественные сущности — жрецы, а потом узники. Обычно жрецами называют людей-служителей, но мы не люди, а боги. Может, всё же служители всевышней силе, и покровительствуем над узниками, которые нам помогают. Живём как можем. Как-то господин Арев поделился мудростью, что все жрецы, узники и другие божества имеют свойство перерождаться, но не помнят того, что было раньше. Но всё же обучать их не нужно — всё предназначение имеется с рождения. Но если я могу точно сказать, что живу вторую жизнь, то о вас ничего не знаю. Может, вы впервые появились на свет как божество, никогда не рождались до этого и, возможно, даже никогда не были человеком. Такие божества очень редки и особо сильны. Так что я не удивлюсь, если Алфаскар обговорится, что вы слишком превосходите его по могуществу.       Юнги внимает каждому слову и сосредоточенно кивает, соглашаясь со всем, что слышит. Его взгляд очень заинтересован, и их беседа приобретает насыщенные обороты. — А от веры сила питается? — Я не знаю, — говорит Чимин без сожалений. — Всё же не уготовано мне знать такие вещи. Да и многое ещё стоит познать, не только то, как же удаётся жить божествам. Потому что нельзя создать идеальные условия для опытов, ведь всегда найдется кто-то, кто будет верить. Я вот думаю, что не умер после удара в сердце не только потому, что бессмертен, а потому что вера в меня не даёт людям лишиться господа. — Удар в сердце? Вы… Ваша печать?..       Лицо Жемчуга выглядит обеспокоенным. Обычно взгляд Юнги не такой мятежный, и он сам не выказывает эмоций, держась особняком. Чимин думал, что тот может только показывать свой пыл и почтение вперемешку с нежностью, которой дышит, но теперь его взгляду показалась и нервная жилка. Но уже поздно скорбеть по прошлому и всему, что смогло навредить Митре. — Когда-то Алфаскару пришлось столкнуться со мной в бою за мир и Сикораксу. Из-за проклятья я был осквернён, что сам не помню, что тогда произошло. Всё осталось в памяти узников и на свитках, не факт, что сохранившихся на этом свете. Мне тоже никто не рассказывает подробностей, оставив это умирать без лишних глаз. Меня смогли запечатать только тогда, когда сердце и душу пронзили мечом. Если бы сила божественного двурука не скопилась в острие, то меня бы разрубило на две части, и весь мир покрылся бы белым светом. Поэтому, биясь в агонии и беспамятстве, лишённый сердца, я был запечатан всеми узниками под мировым судом. Тело слепили заново, сердце поместили обратно. Врачеватель позаботился о том, чтобы на мне не было шрама серьёзнее тех, которые уже никогда не заживут, и осталась эта печать, из-за которой я не могу раскрыть свои магические каналы. — Значит… Митра на самом деле умер? — Ну да. Фактически Митра остался где-то тут, — касаясь груди, Чимин выпрямляется и разминает шею, поворачиваясь к затаившему дыхание жрецу. — Но тогда кто вы? — Чимин, — односложно отвечает он, скромно улыбаясь, будто ничего не рассказывал доселе. — Но… — голос Юнги дрожит, и он пытается сглотнуть ступор. Ему не впервой приходится сталкиваться с этой историей, но всякий раз появляются новые детали, которые по кругу заставляют задумываться. — Не хочу носить какое-то клеймо, не хочу быть кем-то, если не Чимином. Верю, что всё ещё остаюсь Митрой, верю, что глуп, возможно, даже готов смириться, что живу на верном слове и проклятье, которое держит моё умерщвлённое сердце в тисках Правды… — Но оно бьётся! — протестует Юнги, прикладывая руку к опаляющей груди Чимина, даже не отрывая её. Кожа плавится, тут же стягиваясь. Он слышит стук, громкий и чёткий, почти в такт бьющемуся сердцу Юнги, взволнованного до края. — Значит, это неправда. Вы ведь живы. Живой не может быть без сердца. — Похоже, моя воля к жизни создала новое сердце, чтобы почувствовать истинный вкус, — немногим погодя Чимин решительно сжимает руку Юнги на своей груди, переплетая пальцы.       Они ловят друг друга на взглядах. Один встревоженно-восхищённый, второй добродушный. Располагая друг друга к себе, они не замечают, как становятся ближе, перепрыгивая через преграды здравого смысла. Юнги искренне чувствует пылкие чувства, совсем не скромные, сплетённые из его решимости и желания быть защитником всемогущего Солнца, а Чимин бегом мчится в своё Пристанище, чувствуя, что именно эти руки — совсем как родной дом. Только вот осталось немного притереться, понять друг друга и почувствовать не только притяжение, но и интерес к деталям.       Но их минутку уединения разрушает грубый и громкий голос: — Фу! Фу! Фу! Что за срань господня?! — кричит узник войны, закрывая рот от презрения. — Оскверняете Жемчужный Дворец своими любовными играми! Всю божественную плеяду срамите! Срам!       Чимин не сдерживается от смеха, прикрывая рот рукой, делая это так изящно, что Юнги засматривается на него, забывая, что рядом объявился их главный ненавистник и главная фигура обсуждений. — Вот с ним ты в своих снах сношаешься? Не стыдно осквернять божественные уста мужеложством?! — продолжает кричать Алфаскар, подходя к ним и ударяя Юнги по горбу. — Я стал твоим наставником не для того, чтобы краснеть за это уродство! — Наглости вам не занимать, — фыркает Чимин, почти закатывая глаза, когда встречается с узником взглядами. — Хотите посмотреть, как это выглядит не в ваших представлениях? — А ты ещё и потакаешь этому разврату! Вот это да, самый настоящий Жрец Сикораксы. Великое Верховное божество! Ни стыда ни совести!       Со злостью тот отворачивается от них, взмахивая мантией легиона. — Ни стыда ни совести только у того, у кого нос длиннее причинного места. Да и вообще: будете много знать, быстрее состаритесь! — язвит Юнги с совершенно непричастным лицом, вновь обращаясь к Чимину переменившимся мягким взглядом.       Алфаскар почти подпрыгнул на месте от такой непочтительности, что аж взбесился не на шутку, зазвенев орудием — оковами, что поползли под ногами, угрожающе располагаясь капканами. Чимин на это не обращает внимания, сжимая ладонь жреца Альнилама сильнее, а потом кладёт вторую руку тому на талию, чтобы позлить Алфаскара ещё сильнее. — А вы подлые! Не стыдно попрекать меня, великого генерала Алфаскара, возрастом?! Думаешь, раз худо-бедно прожил первый век, можно язвить? Да кто ты такой, изгой?! Схватились тут у меня на глазах, ещё, может, непотребствами займётесь, чтобы я точно разочаровался в божественном альянсе и отринулся от поста узника?! — Было бы славно, — вздыхает Юнги, притягивая Чимина ближе, заключая в тёплые объятия, отворачивая от бурящего взора разъярённого тигра. — Может, я бы и занял ваше место, стал узником и отдал эти прекрасные просторы Божеству… — Проблядь ты, а не Жрец, Юнги, сукин сын! Чтоб мои глаза тебя больше не видели, сосунок!.. — грозно уходя, отхлёстывая невинные стены, тот кричит напоследок: — Я всю поставку пятнистого лаврака скормлю шакалам! И никаких отчётов по переговорам не отдам! Будешь знать!       И так, оставаясь прижатыми друг к другу и раззадоренными чужими эмоциями, мужчины только спустя несколько мгновений смущаются такой близости. Чимин немногим розовеет, но румянец на смуглой коже почти незаметен, нежели у Юнги — его уши уже давным-давно окрасились алым.       А всё потому, что меньше надо подглядывать за тем, как двое смущённых влюблённых душ пытаются схлестнуться и пропитаться аурой. Чтобы чувства оказались не эфирными, показушными или только на словах — как уважение. А чтобы раскрылись в истинном обличье. Чтобы руки держались крепко, чтобы лицом к лицу столкнуться было не стыдно, а желанно. Чимину стоит только проникнуться этим сильнее. — Кстати говоря… Вы так и не рассказали, почему я столько проспал и почему так скоро уехали послы…       Но вместо ответа Юнги слегка склоняется и прижимает Чимина к себе в крепких объятиях. Говорить о том, что произошло при переговорах, ему, кажется, не очень хочется. Возможно, Чимин так и не узнает, что там произошло, но всё, что ему стоит знать, — его новая жизнь начинается с сегодняшнего дня.

— ☽ —

В долине, где звенят водопады,

Стоит Альнилам — водная мечта.

Резиденция, где скалы рады

Принять путника, что ищет лета.

Ручьи, как ленты, в камне искрятся,

Стекают с гор, в бассейны звеня.

Их звон, как песня, в сердце стучится

И манит душу, в тиши храня.

Пришел путник, уставший от бури,

В глазах — печаль, в плечах — тяжкий груз.

Альнилам принял, не знавший лазури,

И дал покой от земных обуз.

Воды коснулся, водопады слушал,

В зеркальной глади увидел себя.

Он стал свободней, стал сердцем лучше,

Забыв о боли, себя любя.

И вот, как прежде, шагает по склонам,

Вдыхая воздух, пропитанный влагой.

Альнилам стал ему домом, законом,

И больше не страшен ему овраг.

Теперь он знает, где ищет причала,

Где обретает покой и почёт.

Альнилам — его жизнь, его начало,

И рек журчанье его зовёт.

— Не стоило всё же сочинять новые песни этому пустослову, — фыркает Чимин, откидывая свиток на кровати. Вернувшись в комнату под ночь, к нему вновь пришло несколько писем. Одно из них оказалось балладой, сочинённой Минкой. Также он написал, что уже скучает, как и госпожа Минна, отправившая ему весточку в виде пары слов.       А вот что ему писать в ответ, он ещё не знает. Потому что всё, что произошло за этот день, почти не отличалось от того, что Чимин ответил в письме, принесённом узником Жизни и Смерти. А писать про то, как сильно волнуется его сердце, он считает слишком откровенным. Хочется полелеять эту нежность самостоятельно, без лишних глаз. Ну а Алфаскару их на крайний случай можно и выколоть — он рад будет, только чтоб не видеть радостную рожу своего господина, который успел нахвалить, как повара искусно умеют готовить рыбу. Может, скоро он тоже доберётся до совместного ужина с узниками, когда один остынет, а второй прилетит со службы и хотя бы несколько мгновений не будет ткать похоронные ленты.