Звездочёт

      Проходит несколько дней, прежде чем Чимин начинает чувствовать себя лучше. Он почти запомнил весь дворец, так что теперь его передвижения свободны и совсем не скованы переживаниями заблудиться. Также по велению господина Юнги его переселили в покои поближе к жрецу, ну и, конечно, отличающиеся в убранстве. Теперь его личная комната кажется целой сказкой, а не простецкой гостевой. Даже Хаят обмолвился словцом, что Алфаскар очень злился из-за зависти, что только Чимину перепал лакомый кусочек. К слову, на нескольких, до сегодняшнего дня, трапезах воин не появлялся из-за спеси, которую с него никто не торопился сбивать.       С Юнги они становятся почти неразлучными — с одной стороны потому, что Чимину нечем заняться, а с другой потому, что Юнги не хочет оставлять своего гостя в одиночестве. Таким образом до дел он никак не может добраться, но, по слухам, у него есть помощники, которые разберутся со всеми завалами в канцелярии прежде, чем придётся бить тревогу.       Как оказалось, узник Жизни и Смерти разговорчив только в присутствии Чимина — в остальном он продолжает держать рот на замке, только примерно улыбаться и односложно изрекаться на какие-то вопросы или поручения. Алфаскар тоже едва слышит от него словцо в последнее время, да и вообще не видит, словно случилось что-то, отчего у узника появилась уйма необъятной работы. Генерал занят своими армейскими делами в тренировочном лагере, а жрецы неспешно проводят будни за разговорами, чайными беседами, играми в шахматы и прогулками по прериям Альнилама, иногда останавливаясь на краю государств и рассматривая пейзажи, меняющиеся ото дня в день из-за сильных ветров.       И только Альнилам обходит ураган стороной, и единственная непогода в этих синих краях — дожди. Чимин никогда не бывал под настоящими дождями, только под тем, что создавал сам в своём заточении. Поэтому крупные капли, падающие на белокурую головушку, не то что удивляют, а зажигают неподдельный интерес.       И жрец, чувствующий себя ребёнком, мчится вглубь дождя, расплёскивая ногами лужи. Ничего не замечая в округе, Чимин заинтересован только тем, что всё преображается на глазах — первое разноцветное гало перед глазами, блестящее небо, словно эти крупные капли — звездопад, а волшебство — невиданное. Божество доселе никогда не видел, чтобы цветы разбухали от воды столь быстро и взрывались, расцветая чем-то столь прекрасным, чего никогда не было в Сикораксе.       Чимин знает всю флору и фауну только по древним свиткам, оставшимся от служителей Ширвана, самого отца Бусейны, и то — ничего не сравнится с увиденным. Какая-то часть правда растёт в городе и в прериях поблизости Кар-Руд, и во Дворце есть разбитые сады, впечатляющие своей зеленостью и размашистыми ветками. Но из-за засухи почти все цветы — это колючки и какие-то очень редкие соцветия. Да если Чимин увидит вживую леса Сикораксы, то тотчас распластается на месте и будет предаваться мечтаниям, ведь всё, что он помнит — это сухие заросли и немые надежды. Но, быть может, ученые лесов смогут восстановить былую роскошь, и дожди прольются над саваннами вновь, напитывая истоки священной реки.       Под действием сильного впечатления он даже не замечает, что насквозь промокает под стеной дождя, что сидит в небольшом озерце, утопив обувь и нижние одеяния в прохладной глади, рябящей от ударов крупных кристальных небесных слёз. Усевшись на пятки, утопая коленями в мягкой траве, Чимин наблюдает за тем, как колышутся лепестки чудного цветка, переливающегося пузырьками вспененной глади под водопадами. Глубокий небесный цвет становится фиолетовым, а сердцевина — насыщенной, благоухающей. Словно дождь оживил целое поле божественных соцветий.       То, что приводит его в чувства, так это небольшая тень над ним и стук ливня о что-то сверху. Поднимая голову, он замечает зонт, укрывающий его. Узор на шелковых лоскутах, пропитанных воском, напоминает извивающихся змей, а свисающие с каркаса украшения с маленькими колокольчиками говорят о том, что это важная особа, жаждущая внимания, а быть может и успокаивающих перезвонов музыки в тишине, разбавляемой шумом непогоды. А потом он чувствует, как кто-то учтиво вытаскивает его из воды, словно непослушного ребенка. — Замёрзнете и простынете, — говорит Юнги тихим голосом. Жрец неловко встает из воды, и с колен в ноги падает скоп влаги, заставляя ткань одеяний прилипнуть к длинным ногам. Приобнимая Чимина за плечо и отводя на вымощенную дорогу, Юнги укрывает их зонтом так, чтобы моросящая влага не попадала на лица. — Не стоит купаться в сильный ветер. — Но… ветра же нет, — говорит Чимин, сконфуженный тем, что так резко был вырван из своих мечтаний. Очаровательность тех цветов затмила его разум до той степени, что теперь всё кажется иррациональным. — Есть, вы просто не чувствуете. Я тоже, когда был моложе, никогда не чувствовал скрытых ветров, но Альнилам сквозная расщелина — здесь нельзя намокать. — В Пустыне никогда такого не было, — вздыхает Чимин, начиная выжимать подол одеяний. — Поэтому я здесь, — успокаивающим голосом пропевает воин, сжимая ручку зонта посильнее. — Ливни в Альниламе долгие, так что предлагаю провести день во дворце. Может, расскажете что-нибудь о Сикораксе. Иначе я так и останусь глупцом, зная только, что не смогу перенести это адское пекло, пока не научусь себя контролировать, как Хаят. — Значит, вы хотите провести равноценный обмен знаниями? — с задумчивостью произносит Верховный Жрец, стряхивая с себя надежду избавиться от излишков воды в наряде. — Всего лишь светская беседа, разве вы против? — воин заглядывает Чимину в глаза, рассматривая блеск и, возможно, отражение мокрых сияющих пейзажей, на которые божество не может насмотреться. — Я сведу вас в купальни, чтобы тело согрелось. Я уже чувствую, что вы дрожите.       Но Юнги ещё не знает, что дрожь у Чимина совершенно не от холода или промозглого ветра. Ведь жрецу есть над чем склониться в раскрошившихся чувствах. Всё его существование обречено воспылать этими новыми ощущениями: как горячие руки воина всё чаще и чаще мелькают рядом с ним, как тихий голос пришвартовывает его расколотый ялик в тихой гавани, как тёплый взгляд опаляет щёки, и как всё вокруг отдаляет от сущего кошмара, из которого он выбрался.       По возвращении зонт растворяется в воздухе, сотканный из крупиц магии, а Чимин начинает ощущать дрожь от сырости. Одежды назойливо липнут к телу, облепляя его как статую, не давая сделать и шага от скрипучего натяжения мокрой ткани. Юнги неспешно ведёт его, подавая руку. Некоторые слуги обеспокоенно забирают верхнюю мантию жреца, спокойно поглядывая на мокрые следы, тянущиеся ручейком по блестящим залам. — Я заметил, что вы стараетесь не применять заклинание быстрого перемещения. Не думаю, что это вам не под силу. — Мне всё кажется, что так я стремительно сокращаю время, проведённое с вами, — сконфуженно произносит Юнги, распахивая двери в купальни, до которых они добрались. Чимин тут уже был — в первую их встречу, когда воин отвёл его в Кайрос. Сейчас это место наполнено людьми, немногочисленными персонами из служащих Жемчугу. Атмосфера стоит парящая и задорная, нежели на улице — как звон переливающихся колокольчиков в утренней росе.       Они проходят через весь зал, минуя взгляды и пожелания здравия, и оказываются в уединённом местечке, где пар поднимается над бассейном и влечёт теплом в крепкие объятия. Тут же Чимин без всякого стесненья скидывает всё мокрое безобразие и опускается в тёплую воду, растекаясь рукой и разумом по бортику купален, опускаясь в жар глубже и глубже. Юнги присоединяется к нему спустя некоторое время, так и не посмев взглянуть на расслабленное лицо божества, канущего в тёплом сне. — Теперь я понял, что такое скрытый ветер, — говорит Чимин, поднимая взгляд на покрасневшего грудью Юнги, тут же откликнувшегося на голос. — Оказывается, всё приходит с опозданием.       Холод, которым напиталось тело божества, сковывает кости и мышцы, пронизывая каждую жилку ледяным помановением, игнорируя жар, немногим повышающийся из-за опрокинутого ковша воды на небольшую каменную котельню. — Как и жар. Лишь первое мгновение, когда прорываешься сквозь барьер, а потом спустя несколько шагов чувствуешь, как плавятся стопы, разум и стойкость. — Только от жара больно, — вздыхает Чимин, ненароком задевая жреца локтем. — А от холода немного грустно. Пустыня не терпит. — А Альнилам любит, — воин разворачивается к Верховному Божеству, невинно всматриваясь в серебристые глаза, в которых не утаивается добродушность и воодушевляющая симпатия. — Жар этих купален не сравнится с тем, что происходит где-то на стыке двух земель, но оно ни к чему. Главное, что этого хватит согреться. — От ваших слов ещё теплее, чем от воды, — сознаётся тот, скрывая румянец ладонью. Разговаривать столь интимно у него не выходило, а сейчас острые стрелы покалывают со всех сторон, раззадоривая на навязчивое чувство испытывающего интереса.       Юнги заикается, а потом со смешком забывает, чтобы не раззадорить нутро. Смотреть на Чимина сейчас кажется невозможным, а грудь жжёт, словно сердце приказало воспылать ещё сильнее. Чимин чувствует, что его компаньон попадает в неловкое положение, и усмехается этому, потому что разделяет эту участь. Она сладка, как мёд, как амброзия. Румянец от купален или от смущения — не разобрать, но нежная улыбка на строгих губах без сомнений говорит о том, как воин лелеет свою любовь. И зазнаться не получается, и отринуть предначертанность бытия тоже. Чимин пышет интересом и поддаётся неистовому притяжению, даже не зная, как сильно его затянет эта пучина — вот так, без преднамеренности, познания друг друга. Их связь глубока сама по себе, неожиданно вспыхивает, сплетая два ума воедино, рассаживая лицом к лицу на дороге к страсти и воспеванию богини Любви. — Я могу… вести себя непочтительно? Или, быть может… — не смочь подобрать слова, Юнги, пленённый очаровательностью Верховного Божества, поднимает руку над водой, которая тотчас начинает скатываться с набухших венистых пальцев. — Конечно, — божество поднимает взгляд на Юнги, усмехаясь. Он внимательно наблюдает за тем, как пальцы вздрагивают, а потом берёт мужчину за руку, притягивая ближе к себе. — Не переживайте, я не рассыплюсь. Это тело многое пережило. К тому же, что-то вы разволновались. В прошлый раз у вас и глаза не сомкнулись в раздумьях перед тем, как сковать меня. — Мне не нравится, что вы говорите так, — признаётся жрец, сжимая тонкие пальцы Чимина, впитывая его тепло. Лёгкое прикосновение слегка грубой кожи кажется самим поцелуем, что придаёт уверенности. — Ваше тело… не заслужило таких мучений.       И жрец вздыхает, сжимаясь внутри, когда горячая ладонь воина оказывается на его колене. Пальцы вжимаются в плоть, слегка поглаживают, делая прикосновение совсем невинным. Чиминова рука остаётся где-то поблизости, и он не знает, что делать, когда пелена стыда так и не колышется, чтобы сгинуть. — Не вам решать, — расслабляясь, Чимин соскальзывает в купальни по шею, опускаясь затылком на бортик, закрывая глаза.       Рука Юнги невольно опускается по бедру вниз, и тот уже настораживается убрать ладонь, слегка вздрагивая. Но то, как Чиминовое лицо разглаживается в умиротворении, заставляет Жемчуга перевести дух и последовать примеру. Всё же шагают они быстро, даже не глядя. Но их ли это вина, когда возведённые стелы над мрачным существом перекрывают своей тенью сомнения, страхи и истинность?       Но её, эту злосчастную истинность, всегда можно постараться переписать. Чимин делает это без сожалений, зная, что Юнги тоже. Возможно, без этой решимости властелина Альнилама ничего бы и не было.

— ☽ —

— Господин Жемчуг воззывает вас в свои покои, — сообщает Чимину слуга, не проходя внутрь комнаты. Тому лишь остается оглянуться, чтобы сопроводить кивком восвояси, и задуматься о причине такого жеста. Хотя, наверное, он все поминает. Им приходилось встречаться всегда вне своих уединенных мест, и времяпрепровождение обрывалось наступлением прохладных ночей.       Чимин не мерз только потому, что некоторые господа принесли ему теплое белье, согревающее ночами или пасмурными днями, которых за некоторое время его проживания в каньоне было всего лишь несколько, и солнце брало верх, одаривая смуглую кожу жреца легкими поцелуями. Ему даже кажется, что он начнет бледнеть, возможно, станет таким же белым, как Минка или Юнги.       Приодевшись, украсив голову небольшой короной и многочисленными камнями, спускающимися на его высокий точеный лоб, Чимин подбирает длинные полы нарядного платья и ступает в направлении королевских покоев. Коридор, устеленный светлым паласом, встречает его тишиной и отсутствием охраны или вельмож, снующихся по делам. Во дворце Альнилама очень тихо и умиротворенно, словно людей не существует, потому что на родине Чимин всегда был в окружении общества, если не скрывался в личной библиотеке. Она успела вогнать хозяина в тоску — долго уж он не занимался расшифровкой древних сочинений… Надо будет попросить Минку отправить ему несколько для развлечений. Или вымолить у Юнги занятие, чтобы руки не пропадали зря и не нежились в бесконечном ласковом сне.       На пороге в комнату Чимин немногим задумывается, опуская подол, щекочущий ноги. А потом, собравшись с мыслями, входит в покои, не удосужившись предупредить. Наверняка Юнги его ждет, готовый с минуты на минуту ринуться к двери и открыть ее. И Чимин оказывается прав — посреди больших хором стоит воин, тоже не отличающийся роскошностью одеяний от божественных, о чем-то задумавшись. При виде Чимина его задумчивость меркнет, уступая воссиявшему удовольствию. — Вы звали? — Да, не мог стерпеть и не зайти к вам лично, — говорит Юнги, подходя к Чимину и смотря прямо в серебристые глаза, переливающиеся в ярком свете ламп. — Но я очень рад, что вы приняли приглашение и уже здесь. Мне стоит почтить вас? Улыбаясь, Чимин останавливает Юнги и расправляет его плечи кроткими движениями рук, которые после складывает перед собой, не сводя взора. — Не стоит, ваших слов вполне достаточно. И мы все никак не можем сойти на непринужденность и раскрепощенность. Похоже, мне стоит первым к тебе обратиться так, — не снимая улыбки с пухлых губ, Чимин склоняет голову вбок, расплываясь в счастии от того, какая нежная радость коснулась лица серьезного божества. — Разве я могу быть непокорным, чтоб обращаться к своему Богу так нетактично? Вы… — Ты, — сжимая пальцами подбородок воина, Чимин берет на себя дерзость попрекаться, конечно, в шутку, потому что слишком сильные обязательства друг перед другом никак не сотрут неловкости, — будь послушным. Я терпелив, но не настолько, чтобы терпеть эту возвышенность… Правда… мне может и хотелось бы чувствовать себя Богом и знать, что это мое место, но… сейчас все не так. Я хочу быть тем, к кому ты без стеснения можешь прийти и покаяться как ближнему. — Я понял, — говорит Юнги, останавливая Чимина имитирующим жестом, касаясь его щеки. Прикосновение нежное, быстрое, обжигающее. Чимин едва сдерживается, чтобы не потереться о большую ладонь, как жаждущий ласки кот. — Я зазнался. — Хорошо, что ты тоже эгоист, — замечает Жрец, подходя ближе, поправляя тонкие косы Юнги на его широких плечах. — Иначе было бы трудно.       Но он даже не подозревает, что трудно будет не терпеть излишки собственного эгоизма, сколько сдерживаться перед таким же богом, который вопиюще смотрит прямо в душу, на оголенное сердце, в глубину вечно грустных глаз. Трудно будет признать, что ему хочется новых прикосновений, быстрых шагов и оборотов. Чимин бы никогда не признался себе в том, что готов пожертвовать временем взамен на яркие вспышки неясных новых чувств, которые не делают больно, а лишь бережно касаются рубцов и сглаживают острые углы. Словно всего того ужаса не существовало.       Юнги решает поцеловать его первым, делая это немного неуверенно, быстро и легко. Чимина всегда поражала эта ответственность, разделенное возжелание, решение взять на себя этот первый шаг, будучи образцовым девственным мужчиной, у которого в жизни поцелуй был только один раз — где-то в глубине чужого сна, оборванный, не успев начаться. А Чимин чувствует себя и зажженным, и расстроенным, потому что, к несчастью, оказался насмотренным и слишком знающим, подвергаясь всему уже век. Но даже так этот невинный поцелуй был самым настоящим, чувственным и первым, о котором Чимин не хочет забывать, а хочет воспеть, повторить, потянуться вслед надежде на теплые ласки.       Поддавшись искушению, Чимин почти дерзко, уверенно касается губ Юнги вновь, сминая их в теплом поцелуе, пронзающем до кончиков пальцев. Опустив руки на торс воина, Чимин прижимает его к себе, склоняя голову и внимая каждому движению влажных губ, даря умопомрачительное ощущение важности и вздёрнутости от вожделения. Всё внутри переворачивается, как опрокинутая бочка, сжимается и горит, а сердце учащает бит, врезаясь в стальные рёбра. Дыхание спирает, и Чимин не может остановиться, погрязая в омуте чувств, в объятиях и множестве прикосновений, которые хочется чувствовать не через ткани одежд, а наголо. Будто бы эти прикосновения подарят ему новый мир, окутают теплом и отведут в тихое место.       Словно вкусившие запретный плод, разрезавшие свод божественных законов, они окунаются в чан блаженства, повторяя друг за другом, цепляясь, кружась и наседая. Чимин вздыхает от обжигающих прикосновений, воспевает самого Нута за то, что дал ему ощутить вкус жизни, Правду за то, что благоволит ему. Что-то в его настроении меняется, вырывая из строгого тела неконтролируемые телодвижения и желания, порочные и потаённые мечты. Вот что значит любить? Вкушать без остатка и забираться в гору, а потом падать с неё в объятиях ветра и облаков?       Сжимая крепкое тело воина, Чимин ощущает своё нетерпение, вожделение, тягу к большему. Ему хочется чувствовать пальцы на своей шее, на теле, плечах, ногах, позвоночнике. Божество вопрошает о тактильности, о полному погружению в пучину безмолвной страсти. Вместо слов — вздохи, вместо взглядов — поцелуи, осыпающие каждую частичку открытой кожи. Чимин теперь вдоволь понимает Юнги, его желание превозносить и воспевать Бога. Ведь для него теперь тоже есть один единственный и неповторимый бог, в которого верить кажется реальнее, чем в какого-то Митру. Теперь они квиты в своём эгоизме, поглощая друг друга как голодные стервятники, сплётшись языками и разумом.       Не хочется останавливаться, обрывать череду внимательных комплиментов, намёков и страстных порывов. Они то разлетаются по разным берегам, то сплетаются вновь, держась друг за друга как за спасение. Крепкие руки Чимина напрягаются под воздействием физической силы, с которой он хочет взлезть на жреца, как и всё тело, притягивающееся магнитом к такому же напряжённому воину, мечтавшему об уважении несколько десятилетий.       Казалось, что им невозможно насытиться друг другом. Ранее они боялись смотреть, потому что были скованы по рукам и ногам приличиями, а теперь — из-за необъятного стыда и восхищения. Важны были только чувства, касания и тяжесть дыхания. Кто бы мог подумать, что бывает настолько хорошо?       Юнги разрывает поцелуй и вздрагивает, опуская голову на плечо Верховному Божеству, сжимая его талию в руках, отчего тот ахает, прижимаясь щекой к уху воина. Они стоят так, бездыханные, обдумывающие всё произошедшее. Но Чимин не успевает оглянуться, как Жемчуг сплетает их пальцы, а потом они оказываются у подножия кровати, словно на краю обрыва. Приземляясь на мягкие тюфяки одра, Чимин прирастает лопатками и затылком к душистым простыням, смотря на царя Альнилама как на мечту, как на путеводную звезду, как на личное светило. Их пальцы сплетены, прижаты по обе стороны от голов, а Юнги нависает сверху, смотря на божество самым мягким и влюблённым взглядом.       Груди вздымаются, глаза бегают, губы раскрываются и смыкаются, желая очередных ласк. Чимин усмехается, отмахиваясь от свисающих тёмных волос воина, а потом вынимает руки из-под ладоней Юнги. Обвивая его широкую шею, божество обнимает жреца, притягивая к груди, пропадая в тепле спасительных объятий. Руки Юнги, слегка трясущиеся, сжимают его атлетичное тело, и они успокаиваются, лёжа друг на друге. Только потом, спустя долгие счастливые минуты Юнги тянется за робким поцелуем, аккуратно смакуя сладкий вкус. Если бы только он знал, что Чимин никогда не был настолько опьянён близостью. Если бы только знал, как сильно он счастлив…       Сползая под бок, Юнги прижимает Чимина к себе, и он готов поклясться, что на грани взрыва сверхновой. Если бы Юнги мог почувствовать этот всепоглощающий жар и желание воспеть ему новое созвездие в Долине Звездочётов. Верховный Жрец вздыхает и устраивается рядом, поворачиваясь и сталкиваясь лицом к лицу. Оказывается, взгляд оторвать слишком сложно. Мужественность, своеволие, безмятежность и нежность — вот из чего соткан прекрасный лик Жемчужины Альнилама. Любовь. Горячая, пылкая, маниакальная. Терпеливая и нежная. Многогранная — но только их, воскресшая из руин, сотворённых вековыми правилами. — Если бы ты знал, что происходит здесь прямо сейчас, — говорит Юнги, охрипший от взлёта. Он берёт руку Чимина и прикладывает к своей груди, сжимая так, словно боится отпустить. Но божество не убежит. Оно хочет остаться здесь как минимум навечно. Слишком хорошо, чтобы убегать. Слишком хорошо, чтобы думать о чём-то другом. Стук сердца. Громкий, звонкий. Сильный и быстрый. Поднимая взгляд, Чимин касается щеки жреца и улыбается, поглаживая бледную кожу. — Я никогда такого не чувствовал, — продолжает воин, закрывая глаза и вжимаясь в ладонь Чимина, притираясь к нежности божества. — Я готов разорваться на части от того, что чувствую. Слишком жарко. Слишком… слишком… — Я тоже, — соглашается Чимин, прижимаясь с очередными объятиями, цепляясь за спину Юнги, перебирая складки на одежде. — Я впервые счастлив.