Звездочёт

      Юнги волнуется.       Он бы никогда не сказал, что чувствовал что-то подобное раньше, пока не встретил свою судьбу. Жемчуг верил в предписания, поэтому придавал огромное значение тому, что именно сейчас у него появилась настоящая возможность прочувствовать каждой ниточкой тела ту подаренную надежду, любовь и ласку.       Чимин необыкновенный. Юнги бы никогда не устал описывать его атлетическое тело, красивый разворот плеч, точёное лицо, мужественность, сквозящая сквозь все женственные черты его образа, и только с ним, Юнги, такой нежный, влюблённый взгляд, полный доверия и всеобъемлющей радости. Вся жизнь казалась намного ярче с появлением их двоих друг у друга — у жреца так точно. Он хранил это чуть ли не целую вечность у себя в сердце, горячем, как все невысказанные слова.       Прошёл почти месяц, как Верховное Божество прибыло в Альнилам. За это время многое произошло, они были неразлучны, пока не пришлось по важным делам вернуться в кабинет к работе. Юнги не был готов расставаться с Чимином хоть на минуту, чувствуя, как они безудержно тянутся друг к другу, аккуратно касаются, вкладываясь в прикосновения так, словно каждые потерянные ими минуты — года, а не мгновение. Недавно они только познали сущность поцелуя — нежных, виртуозных танцев на губах, как чувствуется стремительный полёт удода, как переливаются капли дождя, сквозь которые прорываются ниточки солнечного света.       А сейчас они поодаль друг от друга из-за управления страной. Надо было разбираться с бумагами. Много чего надо было делать, множество помощников даже с состраданием помогали больше, чем нужно, чтобы разобрать все накопившиеся проблемы, случаи и обязательства. Любовь на Юнги действовала именно так — ему хотелось бросить всё, кроме объекта восхищения и бескрайней почтенности.       Поднимая ноги на лавку, ставя так, чтобы опустить на колени руки и голову поверх, Юнги мельком прочитывает сквозь строки послания, и тут из мыслей его вытягивает звонкий голос Алфаскара: — Что, ничтожество, опять просел? — смеётся тот, усаживаясь рядом и стукая по ногам, да так хлёстко, что Юнги морщится, снимая ноги с лавки, разворачиваясь к Войне. — Богохульство — самое тяжкое преступление, — напоминает он, поправляя волосы.       Он не сомневается в словах узника, потому что проблем ему хватало, и ночей он не спал из-за дел, пытаясь не просто созерцать, а кропотливо справляться со своими обязанностями. Но всё без толку из-за мыслей о любви. Ему стоит придержать коней и помнить, что в первую очередь он жрец Альнилама и несёт щит в его честь, а не покорный слуга самого Бога Солнца. — Да исчезнет имя твоё! — фыркает Алф, стукая по столу. — Бессовестный. Давай сюда что, помогать буду. — Да уж, не привыкать Жемчугу к такому своеобразному подходу с целью выручить в трудную минуту. — Вы так много понимаете в канцелярии? — Ну ты и лопух, — гогочет воин, вырывая из рук Юнги кисть и начиная расправляться с некоторыми вещами. — Забыл, когда был малявкой, кто тут всем заправлял? Иди к чёрту со своими туманными глазками, смотреть на то, как ты ломаешься без своего ухажёра, тошно. Бесстыдники, оба! А было такое воспитанное поколение… — Премного благодарю за снисхождение доблестного генерала Алфаскара, — игнорируя сказанное, Юнги отворачивается и снова погружается в документы, требующие к себе особого внимания. — Мог бы и запрячь этого негодника, — продолжает ругаться мужчина, почёсывая загривок. — Он-то точно знает все прелести садизма и как правильно сидеть, чтобы спина на старости лет не скрипела как старая рухлядь. — Он не должен этим заниматься. — Ну конечно, Чимин же не должен видеть, что это всё, — обмахивая весь стол, полностью заваленный документами, Алфаскар закатывает глаза: — его вина. Зови, пусть дует сюда и с нами батрачит, а то заколебал сидеть без дела. Ты его лицо видел? Он сам уже в нервозе почти на столе начинает что-то строчить. А ещё ему отправили посылку через Хаята с древними свитками, их переводит иногда. А что это за работа? Пусть тебя лупит после этого.       От этой блестящей доброты у Юнги поднялось настроение. За Чимином он так и не послал, на что Алфаскар, не унимаясь, продолжает язвить: — Мне самому весточку отправить? Что сидишь?       Помотав головой, потрогав волосы и принюхавшись к одежде, отдалённо напоминающей что-то светлое и божественное, жрец выносит вердикт: — Я не мылся. Не стоит, — и под смех узника они продолжают вдвоём сидеть, иногда переговариваясь, всё больше и больше погружаясь в бумажную волокиту, отбрасывая и игнорируя вопросы про внешний вид, странный выбор одеяний, который больше делает Юнги ночным рыцарем из демонической гильдии, о которой пишут в разных романах, нежели воинственным божеством. Ну и, конечно, всё, что связано с Чимином. Юнги не в силах сосредоточиться, когда вопросы касаются его.

— ☽ —

      Юнги просыпается из-за лёгкого дуновения ветра. Лицо обдаёт холодным вечерним воздухом. Разлепляя глаза, он понимает, что уснул за столом среди множества бумаг, которые неожиданно лежали по стопочкам. Похоже, что Алфаскар сделал всё за него. — Прости, случайно разбудил… Неужели ветер правда такой сильный? — голос Чимина приводит Юнги в чувства. Он подрывается, разворачивается лицом к божеству, стоящему у окна, держа расписную створку. — Это мне стоит просить прощения, что я вот так оставил тебя… — Ты милый, когда спишь, — вдруг говорит Чимин, разворачиваясь к жрецу и подходя. Юнги вздрагивает от голоса, сжимает пальцы и не может отвести взгляда. Нежность двух лун сковывает по рукам и ногам, как и стыд за внешний вид. — Я немного помог разобрать твои дела, так что не переживай, всё, что аккуратно сложено — сделано. — Сделать за меня всю работу — не немного, — не желая спорить, Юнги смягчается и расслабляет спину, опуская плечи в обычное их положение. — Я и не за этим пришёл, — переводит тему Чимин, прикасаясь к предплечьям воина. — Давно тебя не видел. Мне было очень тоскливо, что мы не можем встречаться как прежде. Но ты не должен был стать моим увлечением, чтобы горевать и сгореть от скуки…       Чимин делает ещё один шаг и прижимается к Юнги. От того у жреца бегут мурашки по телу, и он не знает, куда пристроить руки. Вроде бы не первый раз, но всё равно страшно — отпугнуть ненароком или недостаточно сильно прижать к себе… Знал бы он, что всё это выдумки его тревоги.       Объятия выходят долгими. Чимин зарывается носом в складки костюма на груди воина, а Юнги сжимает кожу на загривке, поглаживая Чиминову головушку. Вот так стоять с затуманенным разумом ароматами благовоний и пекла кажется многим прекраснее пресловутой жизни. Расставаться с ним жрецу не хочется ни на секунду, но и стоять так в долгом молчании нельзя — божество ведь пришло с чем-то важным. Возможно, что даже для них. Пальцы на талии защекотали кожу сквозь шёлк, и Юнги ухмыльнулся, сильнее прижимая к себе — будто бы хотел втопить в себя, разлиться с ним одним большим океаном, схлестнувшись водами.       Все переживания о внешнем виде улетучиваются, когда Жрец продолжает неосознанно принюхиваться, впитывая в себя запах тела Жемчуга. Юнги пахнет не как обычно: солёный бриз свежим потоком окутывает любимого Солнца, заставляя думать чуточку дольше, чем обычно, почти заново привыкать, но без остатка отдаваться. Воину хочется быть как никогда елейным, чтобы подольше оставаться так близко, быть таким родным и самым важным. Ему хочется сделать Чимина самым значимым не только в своей жизни, но и в жизнях всего континента.       А потом он заговаривает: — Юнги, я слышал, сегодня будут танцы в театре. Может, пойдём, прогуляемся? Развеем прах безумной ночи, — и, расправляя руками спутавшиеся волосы, тот улыбается, приглаживая тонкий воротник к шее.       Он не может отказаться. Он не хочет. — Конечно, как захочет его Высочество, — и, целуя его руку, Юнги закрывает глаза и погружается в приятное осознание этих важных слов.       Чимин вздыхает и, быть может, закатывает глаза, но не перечит, лишь ласково гладит по смятой ото сна щеке. Действия легки, аккуратны — любят Юнги, обожаемо подчёркивают каждую примеченную деталь, притягивают к себе и обжигают страстями. Даже если Чиминов взгляд сравним с луною, то это — лишь блеск звёзд в ночи, но греет совсем как великое светило. Припечатывает тавром, оставляя на сердце отзвуки счастья.       Юнги поторапливается с тем, чтобы привести себя в порядок и быть под стать своему желанному компаньону. Чимин выглядит совершенно — красиво, без ярких излишеств. Вся его одежда подчёркивает жилистое тело, не скрывает изъянов, достойных званий, красот и мужественности, которая придаёт Чимину особой перчинки. Но стати ему не занимать, и это почти что повод для зависти, — нет, для гордости! Юнги видит, как тот уверенно прогуливается с ним, чувствуя себя на своём месте. На лице счастливая улыбка, разбавляемая ужимками губ, когда становится непозволительно радостно. В белоснежных волосах небольшая корона, волосы забраны в небрежную причёску на скорую руку, которая выглядела как колос на жатве.       Юнги едва ли скромнее — постарался разодеться не то что воин, а сам принц: знатная корона в тёмных локонах, скрывающих алые уши, небольшие вьющиеся прядки из-под кос, натуго заплетённых никем иным, как Алфаскаром, любящим подчёркивать образы деталями. Так бы никто и не сказал, что этот узник умеет печься над какими-то символами в образах покровителей… На теле праздничная туника, перевязанная рыболовной сетью с множеством маленьких ракушек, да простые балахонистые штаны, обтекающие мускулы нежными волнами. На шее жемчуг, как и в волосах. Весь его образ, пропитанный голубизной неба и синевой вод, кричит о том, кто он такой. Глаза сияют ярче ночных огоньков и смягчённой улыбки Чимина, уловившего переливания мелодий с небольшого оркестра. — Надеюсь, что театр заставит сердце трепыхаться приятнее, чем когда я думаю о тебе, — невзначай говорит Чимин, идя на шаг впереди, удивительно раззадоренный и оживлённый, каким Юнги его ни разу не видел. Это ребяческое лёгкое поведение кружит голову — даёт посмотреть с другой стороны, и тогда воину становится ясно, что ребёнок внутри жреца до сих пор истинно любит искусство, ценя его всем нутром.       Площадь перед Театром Истинных Голосов бурлит жизнью даже в разгар представлений. Торговцы предлагают свои товары с красочных лотков, распевая зазывные песни, а музыка не в силах заглушать говорливые толпы около ларьков с диковинками. Акробаты и жонглёры демонстрируют своё мастерство, собирая вокруг себя толпы восхищённых зрителей, не успевших дорваться до большой сцены, как и одиночки-танцоры, разукрашенные ярче самого обычного альниламца. Возможно, это было представление другой культуры, резвые животные движения под аккомпанемент одиноких гитаристов и блеяние дудок. Аромат жареных фиников и сладких лепёшек смешивается со звонким смехом и гулом разговоров. Яркие ткани, развевающиеся на ветру, создают ощущение постоянного движения, сама площадь подготавливает к очаровательному представлению. Резные скамьи у подножия театральных стен заполнены зрителями, внимающими представлению, их лица освещаются предвкушением чуда.       В покрытом театре музыка уже играет долго — представление началось. Они приходят почти к концу, успевая посмотреть несколько номеров незаурядных танцовщиц, которые прелестными разливами покачиваются в танце, ступая по полу как феи. Лёгкость шагов, плавность рук и контроль тела этих прекрасных дев, облачённых в светло-зелёные одеяния, расшитые персиковыми цветами, напоминают Чимину его молодость, что Юнги замечает в первую очередь. Наверное, потому, что рядом с божеством ему не получается думать о чём-то другом. Всё его внимание захвачено одним единственным человеком — который тут же пускается в пляс, не боясь привлечь внимание.       Многие начинают подтанцовывать, веселиться смелее, и многие люди, пришедшие отдохнуть, расщедрились на овации — выступающим, и только Юнги хлопает одному Чимину, который тут же, как сменилась мелодия, начинает подтягивать за собой и жреца, чтобы раскачаться и унестись от мирских забот на мелодии перезвонов капели.       Под звуки арфы, чьи струны перебирает слепой музыкант, Чимин и Юнги оказываются посреди зрителей, почти затерявшись среди толпы, подорвавшейся в пляс. Жрец Сикораксы взмахивает подолом юбки, украшенной золотой вышивкой в виде переплетающихся лотосов и папирусов, двигаясь с божественной грацией.       Чимин первым поднимает руки, его ладони мягко скользят в воздухе, словно очерчивая невидимый образ. Юнги, завороженный, не знает, как поддать тело контролю при виде этих маневренных оборотов. Воин отвечает ему зеркальным движением, их взгляды встречаются, и в этот момент, кажется, замирает время. Были только они друг у друга — ничего более, даже и музыки тоже.       Мелодия арфы становится более интенсивной, и они начинают сближаться. У Чимина была восхитительная манера и чуткость, когда нужно развить смысл, когда нужно взлететь к небу или распушить павлиний хвост — он сполна чувствовал ритм и видел меж строк. Атия, какой бы скверной ни была, одарила божественные старания по достоинству.       Их шаги точные и выверенные, каждое движение отражает уважение и восхищение друг другом. Чимин сияет, чувствуя, как Юнги смотрит на него, как поддаётся каждому выпаду и шагу, ведомый кем-то вроде него. Жемчуг с каждым мгновением, с каждым новым оборотом вихря отвлекается от мира, погружаясь в соблазны и полное мановение.       Они кружатся в медленном вальсе, их руки то касаются, то расходятся, словно два потока реки, временно сливающиеся в единое целое. Юнги старательно вычерчивает каждое движение, будучи немного грубым. Хоть он и воин, его тело сковано контролем и пластично, но технике позавидовать стоило — и все равно Чимин радуется, смотря на него, прыгая с носка на носок, как робкая газель. Его движения то нежны и изящны, то сильны и уверенны в такт музыке, с каждым разом всё громче и громче разливающейся по театральной площади.       А затем музыка невольно идёт на спад. Юнги с неумолимым желанием смотрит на Чимина, веселящегося среди кучи народа, который совсем не смотрел на них, двух уединенных богов. Переживания мужчины осязаемы, но он пытается их скрыть — хотя всё тщетно, когда любовь пылает как целая страна. Он не знает, как отблагодарить Верховное Божество за столь прелестный жест внимания, хотя понимает, что кроме любви тот ничего не примет. Так что, постаравшись вообразить картинки из памяти, Юнги напрягается и воссоздает нефритовый амулет в форме скарабея. Он не самый искусный, возможно, даже распадётся на несколько мириад частиц, ведь соткан из воды.       Взгляд Чимина был неописуем. Юнги только может догадываться, что тот чувствует. Жрец принимает дар с благодарностью, прижимая его к сердцу. Склоняя голову в знак глубокой признательности, мужчина подходит ближе и сжимает руку воина, смотря так, будто рассказал о всей своей жизни. Все самые откровенные вещи, самые голые и самые интимные слова, которые знает. Он почти раздевается перед ним, оголяет душу одним лишь взглядом в глаза напротив. Юнги не знает, что такого интересного можно найти в его глазницах, но это лицо он не забудет, даже если попадёт в потусторонний мир или возродится новым богом. Он будет проживать тысячи жизней с самым великолепным портретом всех времен.       Танец завершается, но в сердце остаётся теплота и чувство глубокой связи. Оно никогда никуда не девалось — становилось всё сильнее.       Отдышавшись, Чимин начинает смеяться, смотря на порозовевшего воина с нежностью. — Никогда так хорошо я себя не чувствовал.       Юнги улыбается в ответ, как дурак, а потом отводит куда подальше — на скромные глухие улочки.       Они продолжают кружиться, медленно вальсировать, тихо пересмеиваться и прижиматься плотнее, в конце концов заключая друг друга в объятия, останавливаясь под светом чьих-то окон. Музыка становилась тише с каждым шагом. Редкие путники, пересекающие улочку в этот час, кажутся тенями, скользящими по поверхности воды. Тишина почти осязаема, нарушаемая лишь тихим шелестом деревьев и обычной бытовой рутиной где-то внутри дворов. Шуршание воды вокруг. Мерцание луны, глаз…       Юнги сжимает сердце, смотря на Чимина. Кажется, он сгорает изнутри от того, как сильно жаждет коснуться смуглого лица, как хочет почувствовать мягкость улыбчивых губ, послушать приглушённые мысли. Но Верховное божество куда шустрее с решениями — не медлит, пропадая в мыслях и мечтах, тут же бросаясь на воина с жарким поцелуем, вкладывая в него всю свою силу, чтобы показать, как крепка его привязанность.       Если бы он мог всё поджечь, то они оказались в спалённом дотла городе, стоя в объятиях друг друга. Но может лишь соответствующе подхватить инициативу, отдаваясь чувствам и перенимая чужую волю. Вздрагивая от касаний пальцев, Юнги сжимает глаза и сильнее прижимается губами к влажным губам Чимина, забирая один из вздохов, с которыми божество поощряет старания. Руки Чимина словно везде — на плечах, на лице, может даже где-то на талии или бёдрах. Жемчуг не успевает уловить эти осязаемые движения, концентрируясь только на том, как тонкие пальцы с силой сжимают его лицо и шею.       Всё это бурлит с такой силой, что он впервые чувствует сильный жар внизу живота, в области паха. Кажется, даже не задумываясь, он с силой пересекает пространство, заваливаясь с Чимином сквозь волны на мягкие матрасы, прижимая его сверху всем телом. По спине проползают сильные руки, бёдра сжимают его ноги, не отрываясь от поцелуя, растворяясь в ощущениях полного погружения в такое слащавое чувство.       Жажда. Жестокая, терзающая. Юнги никогда не испытывал подобное, и ему стыдно признать, что он ничего не смыслит, что ему делать, если не плыть по течению, поддаваясь подобию инстинктов — представлениям, как должно быть. Пробегаясь по плёнке воспоминаний и знаний, воин с издыханием чуть приподнимается и заглядывает в томные глаза Чимина, вцепившегося в его руки. — Не бойся, — говорит тот, притягивая мужчину ближе. Юнги вновь касается его губ, отвечая на тягу Чимина прерывистыми чмоками, совсем не моргая, рассматривая расслабленное, порозовевшее лицо Жреца.       Когда Чимин замечает это, то улыбается и прикладывает ладонь к горячей щеке воина, от прикосновения по телу расползается молниеносное жжение, скручивающееся внутри. Он представляет, что это такое. Возможно, ему немного страшно. Он чувствует, что Чимин так же сильно возбуждён, и в отличие от Жемчуга он не стесняется, ничего не ждет и просто позволяет им плыть по течению, немного замедляясь. Его покачивает на волнах сладострастия. — Я… я… — Юнги вздыхает и опускает голову, утыкаясь в плечо мужчины, привыкая к тому, как горячи руки божества, обнимающего его за шею. — Волнуюсь. Впервые… чувствую подобное… это… очень странно и… чарующе. — Ты никогда не… — с осознанием Чимин ухмыляется и разминает плечи Юнги, аккуратно приподнимая его голову, щекоча подбородок. С нежностью во взгляде он подтягивает Жемчуг к себе и проезжается руками по напряжённому торсу, запутываясь пальцами в сети. — Не страшно. Всё будет хорошо. Мы оба этого… хотим. — Я боюсь много взять, — переживающим тоном сокрушается тот, вздрагивая от того, когда пальцы проходятся по тому месту. Чимин откровенно ведёт себя с ним, аккуратно собирает чёрные волосы за спиной, смотрит на смущённое открытое лицо Юнги и смаргивает пелену желания. Она всё равно продолжает окутывать его светлый взгляд, и Чимин сдаётся, притягивая ногами за торс к себе. Вздыхая от неожиданности, Покровитель Альнилама жмурится, чувствуя, как от трения взрываются новые ощущения по всему телу. Ему хочется сжаться или, наоборот, взметнуться к небу и распластаться, как раб Солнца на распятье (в кач-ве кого). — Притронься ко мне, — просит Чимин, прикусывая губу, а после сжимает запястье Юнги и направляет его руку. Бог горячий. Даже прохладные ткани его парадной юбки не могут скрыть всего жара и великолепия, который он застаёт, опустив к руке и взгляд. Вот с таким физическим возбуждением он встречается напрямую, чувствуя, как своё достоинство неприятно трётся о шёлк. — Бери сколько хочешь. Для тебя не жалко.       Юнги поджимает губы, неуверенно касаясь рукой эрегированного члена божества, наблюдая за тем, как черты лица размягчаются, глаза блаженно закрываются, пальцы на запястье размыкаются. А потом следует вопрос: — Ты совсем ничего не знаешь? — Ну… пока я поглощал знания, было что-то про женское лоно… но это всё. Мне стыдно, — заключает он. Наверное, не в этот момент ему оправдываться, что умудрился сохранить свою божественную девственность прямо до сиего момента. Чимин лишь хихикает, почти шепотом, но вскоре приподнимается и опускает руки на бёдра мужчины, соприкасаясь носами. — Делай так, как знаешь и считаешь правильным. Больно не будет.       А потом поцелуй, аккуратный, робкий, подталкивающий. Юнги обвивает талию Чимина своими руками и смущённо спрашивает, сглатывая ком в горле. На его лице, наверное, написано, что ему тяжело. Взгляд Чимина это, очевидно, считывает, раз тот прикасается к члену воина, щекотливо поглаживая через ткань, раскаляя обстановку до безумной. — Масло нужно? — Необязательно масло. Можно просто что-то влажное… — но он не успевает договорить, потому что Юнги не хочет медлить. Он знает, что где-то в его покоях был бутыль миндального масла, так что слезает с кровати и, срывая с головы корону, начинает перебирать полки, слыша только, как звенят украшения Чимина, решившего их снять на ходу.       И когда находит небольшой фарфоровый расписанный бутыль, заткнутый пробкой, Юнги разворачивается, встречаясь прямо с Чимином, с талии которого тихонько сползает юбка. Прикасаясь к торсу Юнги, тот вновь целует его покалывающие губы, стягивает одежду, разбрасывая её по полу. Тихой поступью они вновь оказываются на постели, скрытые распустившимся балдахином.       Воин в совершенной растерянности может смотреть только на божественное лицо. Хоть его спутанные чувства вихрем закручиваются в воронку и распадаются разными мыслями, красота Чиминового лица не даёт отлипнуть от вида. Потому что телом восхититься он может только физически, что несравненно с тем, как духовно процветает его нутро, чувствуя эти влюблённые глаза на себе.       Бутылёк падает рядом с ними, прячется в простынях, а они возносят друг друга, продолжая касаться, где могут. Юнги оказывается меж разведённых ног Чимина, страстно держащего его за руки. Тот снизу смотрит на возвышающуюся фигуру жреца и восхищённо вздыхает, подталкивая к действиям. Приятное на ощупь масло воин размазывает по члену, по промежности Чимина и робко трогает его промеж ягодиц, придерживая за бедро. Спокойствие настигает тогда, когда Чимин расслабленно принимает его своим горячим и узким нутром. Член немного неприятно сжимает, но масло помогает двигаться, и вскоре Юнги забывает про ощущение стянутости. Вздрагивая от каждого толчка, он зажмуривается и склоняется над Чимином, выпрашивая усмирительные объятия, потому что казалось, что он сойдёт с ума.       Томные вздохи, тихие стоны шевелят мозги, и Юнги совсем сдаётся и отпускает себя на поводу желаний. Сжимая простыни по обе стороны от головы Чимина, он склоняет голову и неторопливо вбивается в прелестное тело, отзывающееся на каждое новое или случайное прикосновение. Юнги чувствует, что вместо пальцев Чимин словно касается его лепестками жасмина.       Взмокшие от тепла и выпущенной силы, они продолжают сплетаться в постели, сокрытые ото всех. Чимин открыто тянется к мужчине, принимает его, тихо стонет и целуется, говоря на уши всякие комплименты, подбадривая. Каждое действие даётся всё легче и легче, что и придаёт уверенности в себе. Юнги смахивает волосы через плечо и склоняется к Чимину, касаясь губами его лебединой шеи, отчего тот крупно вздрагивает и поджимает ноги. Всё это время его печать никак не выказывала себя, но когда стоило Юнги коснуться губами линии канги, как она зажглась, источая столько света и тепла, сколько держит в себе воин, не имея возможности показать своих истинных чувств, не тех, которые он способен высвободить. Возможно, печать именно с этим и справлялась — с переизбытком внутри. Возможно, это была наивысшая степень его эмоциональности, не считая одного громкого и протяжного стона, который тот издал по какой-то счастливой случайности, не контролируя.       Целуя плечи, грудь, касаясь пальцами толстой кожи и чувствительных горошин, Юнги вызывает этим волну мурашек не только у себя, но и у Чимина, тут же подавшегося к Юнги, прогибаясь в пояснице, словно из него сейчас выпрыгнет сердце, разорвав грудную клетку. Соприкасаясь животами, они невольно стали стимулировать возбуждение божества, тем самым вызвав приятную волну после долгого неосмысленного воздержания. Чимин достигает своего апогея от одних поцелуев в шею и уши, неторопливых касаний и сжатых пальцев на бёдрах, лёгких поглаживаний и приятных слов. Ему тоже нравится, что Юнги не может сдержать себя, разбавляя тишину тяжёлым дыханием и судорожными постанываниями.       Им бы, наверное, вдвоём бы хотелось не останавливаться, прожить этот момент счастливого соития дольше, как можно дольше. Объятия никак не разрываются, как не обрываются петлявые первые эмоции от окончания. Юнги неожиданно испускает себя в горячее разработанное нутро божества, возможно, даже и не первый раз — настолько ему было хорошо. Закатывая глаза, тот выходит из размякшего Чимина и садится на пятки, сильно сгорбливаясь и склоняя голову, пряча лицо в мокрых ладонях. Он пытается отдышаться и понять, всё проанализировать. Внутри горячие чувства начинают потихоньку угасать, превращаясь в прежние любовные трепыхания, которые не кипятят его буйную вязкую кровь.       Отрывая руки от лица, он замечает на теле Чимина россыпи белёсых капель, несколько прерывающихся стёртых дорожек телесных жидкостей. Смазывая одну каплю большим пальцем, он поднимает взгляд на вздымающуюся грудь жреца, а потом в глаза, с любовью смотрящие на него. Чимин присаживается напротив и, немного поёрзав, подается вперёд, прикладываясь лбом ко лбу напротив. — Ты самое дорогое, что у меня есть в этой жизни, — говорит Чимин, но так тихо, что Юнги не сразу слышит.       Он пытается прийти в себя, отдышаться, перестать безумно смотреть на прелестное нарумянившееся лицо Верховного Божества. Но всё тщетно. Вот его судьба — быть умерщвлённым одной только красотой и признательностью. Тело до сих пор трепещет. Сердце громко стучит, живот побаливает. А губы неизменно тянутся в улыбке, видя счастье на лице партнёра. — Я сойду с ума без тебя, — признаётся Юнги, приобнимая Чимина, а потом вновь пробирается сквозь преграду пространств, окуная их обоих в тёплые воды купален, абсолютно пустых и погружённых в полутьму. Лишь один беглый работник посапывает на лежанке, распаренный банным паром. — Да и, наверное, со мной тоже, — прикасаясь губами к горячей щеке, тот целует его, очень бережно приобнимая сбоку, раскачивая небольшими волнами остывающую воду, в которой они смогут обмыться, остыть и полюбоваться друг другом ещё немного. — Кажется, что это моя участь, — усмехается тот, сползая побольше в воду, погружаясь по шею, опуская голову на бортик.       Чимин продолжает сидеть, возвышаясь над ним, и стирать капли семени с кожи, пребывая в расслабленном состоянии. Смотреть на божество вот так кажется чем-то запредельным. Будто они в другой Вселенной, не среди какого-то бренного мира. Всё кажется подсвеченным, слишком ярким, слишком красивым, что не подходит под прописные истины. Чимин — исключение всего сущего. Он — его сердце. Вот почему они бьются в унисон, так цепляются друг за друга. Они не два разных берега — они одна река, которой суждено протечь сквозь времена, расстояния и ужасные дебри неиспытанных пророчеств. — Я люблю тебя, — вдруг говорит Юнги, чувствуя, что неимоверно хочет этим поделиться. Будто это единственная возможность вот так трогательно признаться. Да даже если бы здесь кто-то был, хоть одна живая душа, было всё равно.       Чимин усмехается, а потом аккуратно, не расплёскивая воду, как в прошлый раз, опускается к Юнги, ложась на бок и подпираясь рукой, будучи запредельно близко. Лёгкий поцелуй опускается на лоб мужчины, и Юнги блаженно закрывает глаза. — Я знаю. Я чувствую каждый твой миллиметр, — говорит Чимин, касаясь его длинных прядей, плавающих поверх воды. — Я тоже тебя люблю. Я очень счастлив.       Улыбаясь и борясь с шумом в голове, Юнги не замечает постороннего шума и того, как кто-то очень неуклюже завалился в купальни и с хлопком упал в воду, расплёскивая её по округе. Чимин лишь замирает, кусая губу, а Юнги только потом слышит ругань и бубнёж под нос, а ещё то, как хлюпают ботинки одного из знакомых ему узников, который успел преждевременно вымыться после работы. Благо их не заметили.       Божество нежно целует его ещё раз, опускаясь к губам, как неосязаемое божество, лунная тень или кто-то сотканный из волшебной пыли, мерцающей в ночи. Цветок преданности распускается у них на губах, пока они неторопливо сминают друг друга, храня внутри подталкивающее чувство страсти и неожиданные вспышки нервного возбуждения. Слишком приятно, чтобы описать это как разливающуюся негу со вкусом небесного вина.