Звездочёт

      Лёгкий бриз касается лица, когда Чимин ступает на алебастровую плиту. Долина Альнилама позади Дворца встречает тишиной, нарушаемой лишь мелодичным шёпотом водопадов, каскадом обрушивающихся с террас, словно небесные слёзы, превращённые в бриллиантовую пыль. Словно каприз богов, воды, насыщенные минералами, обретают неземной оттенок — от нежного цвета яичной скорлупы дрозда до глубокого сапфирового, что даже не сравнится с тем, какие невзрачные на их фоне водопады окружают Дворец с лицевой стороны. Под ногами хрустит мелкий гравий, и казалось, будто идёшь по облаку, сотканному из лунного света.       Здесь нет уже привычной Чимину истории Альнилама, простирающегося по каньону, зато есть глубокая синева — она пронизывает всё. Мхи, покрывающие алебастровые террасы, отливают бирюзой. Кусты лаванды, прижившиеся у подножия водопадов, испускают не только пьянящий аромат, но и слабое голубое свечение в ночи. Даже воздух здесь кажется более плотным и насыщенным, словно пропитан эссенцией аквамарина.       Солнце, пробиваясь сквозь расщелины между лентами водопадов, играет на поверхности водоёмов, раскрашивая их в сапфировые оттенки. В одном месте вода настолько прозрачна, что виднеются гладкие, словно отполированные камни на дне, в другом — бурлит, создавая маленькие радуги, словно обещания счастья.       Решая углубиться в долину, он проходит вдоль небольшого ручья, чьи берега усыпаны синим мхом, мягким и прохладным на ощупь. Приходится перепрыгивать через небольшие заводи, в которых плещутся крошечные серебристые рыбки, словно осколки лунного света.       Вскоре Чиминов взгляд привлекает хрустальный мост, перекинутый через озеро Зеркального Отражения. Это название как-то упомянул в разговорах Юнги, но почему-то Чимин никогда при прогулках не видел его, как и этот прелестный мост, списанный будто с Небесных чертог. Его перила, покрытые «древними» письменами, мерцают золотом в лучах солнца. Каждый шаг по мосту отзывается чистым, звенящим звуком, словно перезвон колокольчиков. Ветра здесь почти нет, не то что в других частях одной большой захватывающей расщелины, где божество проживает свою начавшуюся счастливую жизнь. С середины моста открывается просторный вид: в зеркальной глади озера отражаются не только небо и лоскуты синих шелков, но и он сам, словно растворяясь в этой неземной красоте. Смотреть на себя кажется немного странным, но уже не таким вычурным, как было раньше. Теперь, приодетый в шёлковый хитон, расшитый золотыми нитями и каплями жемчуга, он похож на бога, заправляющего огромным оазисом на пару со своим возлюбленным.       Спускаясь по другую сторону, Чимин видит, что за мостом тропа ведёт к небольшому гроту, из которого вырывается горячий пар, насыщенный свежим запахом прекращающихся дождей. Тихо ступая, Верховное Божество приближается к новым пейзажам, пестрящим не только блеском воды и мерцанием красивых водяных бутонов, но и какой-то прелестной розовинкой, запрятавшейся позади фасадов возвышающегося Перламутрового Дворца. Внутри грота оказывается небольшой бассейн с тёплой, лазурной водой. На стенах мерцает мозаика из лазурита, изображающая мифических существ, чьи глаза, казалось, следили за ним, храня свои тайны.       Опуская руки в воду, Чимин закрывает глаза, и приятное тепло разливается по всему телу. В этом месте время словно останавливается, и он чувствует связь с чем-то мудрым, связывается с недолгой историей, что обитает в этих равнинах.       Цветы, которые так сильно вдохновили Чимина, окружают водоёмы, небольшими волнами разбивающиеся о мягкие берега. Их нежный аромат, смешиваясь с запахом влажной земли, сплетают ощущение покоя и умиротворения. Всё в Альниламе кажется колыбелью среди хаоса. Опускаясь на один из алебастровых камней, он прикрывает глаза и позволяет себе просто быть, слушая музыку долины — шёпот водопадов, пение ветра и звон хрустального моста. Со временем он научился распознавать невидимые вихри, которые едва-едва попадали в это место, погружённое в некий штиль, который разбивают только отклики удивительной природы.       И чьё-то мяуканье с неторопливыми шагами в водной глади. Чимин открывает глаза и замечает, что вдали, около водопада, громыхающего о спокойную гладь, стоит никто иной, как сам Юнги. Жрец сначала его не заметил, а потом не сразу признал, пока тот не повернулся боком, прижимая небольшой намокший комок к груди. Одежды намокли, плотные кожаные доспехи на груди и плечах потемнели, с них капала вода, как и с испорченной причёски. Божество с улыбкой вскакивает со своего места отдыха и спешит к Юнги, не двигающемуся с места. Заметил ли он его? — Эй! — окликает Чимин, взмахивая рукой, погружаясь всё глубже в воду, отчего ткань одеяний липнет к ногам, проявляя сквозь белый его цвет кожи. Воин тут же поднимает взгляд и удивлённо смотрит на подошедшего бога, словно не ожидал его здесь увидеть. — Привет, ты всегда сбегаешь утром? Или, разделив ложе со мной, постыдился встретить после сна? — Я не люблю будить, — говорит тот тихим голосом, сжимая пальцами на удивление не пищащее тельце маленького котёнка. — Прости. Твоё лицо было настолько нежным, что я побоялся тревожить. — Мне очень лестно, — усмехается тот, ощущая лёгкий запах сандала и почти удушающий — кожи, распаренной после ожесточённой тренировки.       Немногим подумав, Юнги продолжает оправдываться, не отрываясь от прелестного божеского анфаса: — Вышел обмыться после тренировки с Алфаскаром, но заметил его. — Странное место для купаний, когда у вас во дворце целый зал как баня, — хмыкает Чимин, чуть склоняясь к мокрому котёнку, дрожащему от прохлады. Его большие золотые глаза встречаются с заинтересованными Чиминовыми, и он хлюпает носиком, вытягивая головку. Обнюхивая изучающего божества, тот даже умудряется укусить его за кончик носа, но очень слабо — маленький, куда ему до силы солидного кота? Это вызывает у Юнги смех, сливающийся с шуршанием водной глади. — Здесь горячие источники, с купальнями вряд ли могут сравниться, — говорит воинственный Юнги, рукой отодвигая водную стену, как штору, пуская Чимина посмотреть на скрывающиеся в скале внутренности, очень напоминающие ещё один маленький мирок.       По этим алебастровым ступеням, словно по небесным лестницам, низвергаются маленькие ручьи, чьи струи, преломляя солнечный свет, рассыпаются мириадами бриллиантовых искр. Вода не просто течёт, она танцует — то грациозным хороводом, то стремительным сальто, то ленивым вальсом, увлекая за собой лепестки неведомых цветов, чьи имена, как и их ароматы, не знакомы даже самому Покровителю Альнилама.       Внутри очень тепло, что не сравнится с удивительной прохладой скрытого от людей места. Солнечные лучи пробиваются сквозь щели в скале и освещают эти источники. Юнги опускает котёнка на тёплый камень под солнцем, чтобы тот высох и успокоился от передряги, в которой оказался. Чимин усаживается вместе с ним, продолжая докучать коту только из-за желания изучить, прикоснуться, поинтересоваться. А младший жрец раздевается догола, чтобы пойти и встать под тёплыми струями, падающими с неба прямо на него. Расплетая волосы, что рассыпаются на влажной мускулистой спине, Юнги опускает плечи и растирает лицо, не подозревая, с каким изучающим выражением лица смотрит на него Верховный Жрец, желая впитать в себя как можно больше. Слишком красиво, чтобы проигнорировать. Слишком непривычно, чтобы тело так реагировало на один лишь вид.       Пар, поднимающийся от горячих источников, окутывает его фигуру лёгкой дымкой, смягчая резкие очертания мускулов. На широких плечах виднеются следы от тяжёлых доспехов, врезавшихся в кожу. Мощная грудь, украшенная тонкой сетью вен, вздымается в ровном ритме, словно отголосок биения воинственного сердца. Кожа отливает жемчужным блеском, на ней будто не бывало шрамов — такая гладкая, девственно красивая. Его тело, идеально сложенное, скорее напоминает статую, выточенную из белого мрамора, чем закалённую в боях плоть. И почему-то рассмотреть это выходит спустя столько времени, уже предавшись любви. Чимин даже не понимает, что перестаёт двигаться и дышать, пока его не кусают за руку.       Котёнок оказывается песчаным, только хвост и носочки на лапках — цвета кофейной гущи. Маленький и немного продрогший, он разлёгся на нагретом камне близ Чимина, от которого также исходило неимоверное тепло. Печать на груди удивительным чудом воспылала, из-за чего ему пришлось прижать котёнка к себе, что с довольным мурлыканьем засопел, прикрывая глаза. Камень больше его не интересовал, когда есть местечко и потеплее. На душе становится спокойно. За кошек Чимин очень сильно переживал, потому что они священны. Вряд ли бы тот, кто сотворил подобное преступление, остался в живых, будь бы Чимин в своих полномочиях. Да и вряд ли бы Юнги ради него устроил казнь в его миролюбивом пристанище. В этом логове нет места убийствам и смертям. Оно слишком священно уже для самого божества, чтобы осквернять его. — Кажется, тебе он очень понравился, — раздается голос позади. — Он останется во Дворце? — Чимин оборачивается на Юнги, уже направляющемуся к нему. Мужчина садится рядом, опуская взгляд на то, как трепетно сопит комочек в руках божества, и умиляется, поджимая губы. — Конечно. Есть место, куда ещё можно пристроить? — шепчет тот, касаясь губами уха Чимина, после припечатываясь к щеке поцелуем. Касание губ долгое, горячее, нежное, и Солнце в соблазне поворачивает голову, чтобы почувствовать томный танец на своих устах.       Их поцелуй мог длиться и целую вечность — они ни о чем не заботились и даже не жалели. Любые прикосновения разжигали в теле столько страсти, что это стало невмоготу — ее хотелось утолить в геометрической прогрессии, вот так касаясь друг друга, целуясь, сплетаясь пальцами. — У нас в Сикораксе беспризорных животных пристраивали в таверны или храм, — говорит Чимин спустя некоторые мгновенья тишины и томного дыхания. Юнги быстро приходит в себя и приводит лицо в порядок, словно он все это время оставался серьезным утонченным воином, не поддаваясь жажде разврата. — А у нас всех разбирают жители, как увидят. По крайней мере, это был вообще первый случай, когда я кого-то нашёл, да ещё и на территории Дворца. Надеюсь, что это была случайность. У нас точно найдутся любители кошек. — Удивительно, но генерал любит их, — улыбаясь, Чимин потирается щекой о влажную ладонь воина, а потом прижимается с объятиями, опуская голову на плечо. Тепло начинает морить, а от этого хочется ещё сильнее убаюкаться в объятиях нежных простыней или, быть может, даже крепких любимых рук. — Удивительно, что как только ты появился, все разговоры так или иначе ненароком касаются его. — Он слишком важный, — нахмурившись, Чимин посмеивается и прижимает котёнка ближе к сердцу, чувствуя, что шерсть уже высохла. — Если у него появится питомец, он меньше будет соваться носом не в своё дело? — Я думаю, у нас появится как минимум ещё один нос, — и, коснувшись пальцами влажной кнопки на мордочке, Юнги поглаживает малютку меж ушей, а после опускает ладонь на бедро Чимина. — А ты всё ещё любишь по поводу и без мочить свою одежду. Что мне с этим делать? — Только ждать, пока высохнет, — с улыбкой на губах произносит он, проживая момент внезапного скачка сердца. Ему хотелось сказать что-то другое, что-то более сокровенное, но он никак не смог сконцентрироваться, и всё, что оставалось, — это отшучиваться, любуясь. — Мне не страшно. Всё, что было страшно, давно прошло. — Я попрошу Хаята взять тебя с собой на прогулку по небу, может, ты научишься парить над землёй, чтобы не намокать, — и, рассмеявшись, Юнги принимается потихоньку одеваться в принесённые чистые нижние одеяния, оставляя доспехи и форму нетронутыми. Теперь его вид не царственный, а очень даже обычный. Хлопковая туника прилипает к едва мокрому телу, описывая все достоинства воина. — Меня до сих пор будоражит встречаться с узниками. Стыдно осознавать, что все они — мои подчинённые, которые теперь превыше меня, — сознаётся Чимин, приподнимая проснувшегося котёнка, рассматривая его довольную мордочку на свету. Он так бережно его держит, что, кажется, превозносит его самой Правде. Но самым удивительным оказывается внимательный и тяжкий взгляд, наполненный восторгом и потерянностью со стороны.       Настолько прелестно он выглядит в его глазах? — Тогда я сделаю это сам, — неожиданно для Чимина спустя какое-то время проговаривает воин, ловко подхватывает мужчину за талию и вскакивает на внезапно поднявшуюся волну, которая стремительным потоком устремилась сквозь водяную завесу в сторону большого балкона во Дворце.       Укрытые тенью расщелины, они преодолевают расстояние, как стрела, и Чимин чувствует прилив сил, когда под ногами нет опоры, и всё, что его держит, — сильная рука поперёк пояса и колено, упёршееся в напряжённое бедро. Под ними простирается синеватое пятно этой небольшой долины, которая будто сама тень, сокрытое место, чем-то напоминающее эвтюмию.       Восхищённый и окутанный ветром, Чимин даже не понимает, что уже стоит на полу, что выстроенный путь осыпается дождём на долину, и что Юнги стоит, опёршись на балюстраду, и смотрит на него глазами, полными восхищения. Малютка на руках мяукает, царапая грудь Чимина в надежде привлечь к себе внимание или поиграться с украшениями, качающимися на шее. Это возвращает его обратно на землю. Улыбка никак не может сойти с лица.

— ☽ —

      День, полный радостного бегства от обязанностей, подходит к концу, и теперь их окружает только тишина и умиротворение. Прохлада покоев смягчается мягким светом масляных ламп.       Юнги, сбросив с себя царские регалии, лежит на ложе, укрытый тонким льном. Его глаза, обычно наполненные мудростью и властью, сейчас излучают мягкость и безмятежность. Перед ним сидит Верховный Жрец, окружённый письменными принадлежностями, спокойный, как гладь озера в тиши. Тени ламп играют на красивом лице, сокрытые от взгляда Юнги, как и трудолюбивая ухмылка. Пальцы виртуозно работают кистью, оставляя на бумаге не то что письмо — целый портрет затерянных учений. — Ты ещё не устал? Мне поведали, что ты денно и нощно занимаешься расшифровкой этих свитков, — Юнги подползает сзади и приобнимает Чимина за талию, пристраиваясь удобнее, сбивая одеяла.       Поправляя спутавшиеся светлые волосы божества, тот наблюдает за тем, как быстро Чимин выводит буквы, складывая балладу, переведённую с древних языков. В последнее время локоны божества размягчились и засияли, будто в них и не было украшений, и трогать влажные пряди только в удовольствие. Задумчиво наматывая кончики на пальцы, воин опускает голову на плечо Жреца и вдохновлённо смотрит на то, как оные стекают по его кисти, облепляя обнаженное тело. — Мне это приносит удовольствие. Почему я не могу быть в замечательной компании и заниматься любимым делом? Хочешь, я прочту тебе?       Слышится добрая ухмылка. Чимин поворачивает голову к склоненному возлюбленному и смотрит за тем, как колышутся темные волосы на ветру. — Я и сам понимаю, всё же Дешрет не только ваш язык. Хотя на древнем ничего не понятно. Какие-то закорючки… — Я даже не знаю, как он называется, но чудом понимаю, что здесь написано. Всё же, наверное, это такой дар…       Чимин позднее задумывается, что сам является перерождением прежнего Покровителя, почему это просто данная ему истина. Понимать древние языки простому люду сложно, даже обычным мудрецам (за исключением господа Арева), так что подать Правды можно считать особенным отношением к Нуту, к Митре… Чимину, в конце концов. Если бы никто из них не мог коснуться сокрытых сокровищ древности, то мир не увидел всей истиной красоты перерожденного государства, стремящегося к звездам. Сквозь тернии сказания проникают в жилки общества и обветляют корнями сердца воодушевленных.

На кромке злата дюн, где плещет вечность,

Заснул Аргам — уставший караван-сарай.

Здесь тихий бриз несёт покой и встречность,

Встречая утро, нежно обнимая край.

В гавани сонной, пока ещё росою,

Качаются джонки с грузом из миров иных.

Их паруса, как крылья за спиною,

Приносят сказки, что так сладки и наивны.

На рынке сонном, где тени чуть колышутся,

Торговцы не спеша готовят свой товар.

Финики, инжир, душистые колючки

И ткани цвета солнца — редкий дар.

В домах из глины, с окнами резными,

Готовит завтрак дева, напевая мотив.

Её улыбка светит небесами,

Любовью наполняя каждый миг.

А дети, просыпаясь от утренней прохлады,

Бегут к прибою, чтоб строить замки из песка.

Их смех — как музыка, чистая награда,

Им море шепчет тайны, что веками держат небеса.

И чайки, над Аргамом кружась лениво,

Свидетели рассвета, мира и добра.

Здесь жизнь течёт спокойно и красиво,

В гармонии с песком, с морем и с собой вчера.

Аргам встречает день без страха и сомнений,

Забыв про бури, штормы и вражду.

Здесь каждый вдох наполнен вдохновением,

В краю, где море дружит с высотой дюн.

      Юнги потягивается за текстами, пораженно открыв рот, чтобы удостовериться, что это не просто буквы — а пейзаж, распростёршийся перед ними в сию минуту. Чимин благородно подает мужчине свиток и складывает руки на коленях, любуясь тем, как увлеченно тот изучает каждую строку, словно в них затаилась магия, способная нарисовать что-то большее, чем просто слово. Они погрязают в приятной тишине, прислушиваясь к дыханию друг друга и шуршанию плотного полотна, вскоре скручивающегося на простынях. — Покровитель Пустыни, имя ему Иджебраил, как-то упоминал, что Альнилам мешает ему совершать переправу в Порт. Значит, его название — Аргам… — Да? Я думал, с этим не было проблем, — Чимин задумывается, но сейчас не самое лучшее время, чтобы спрашивать про то, как прошла аудиенция, о которой он благополучно забыл. Всё же, раз всё хорошо, значит, они разобрались — пусть это лишний раз не морочит ему голову. — Хотя, Юнги, знаешь, я не помню, чтобы кто-то по-настоящему называл Порт его именем. Обычно это Караван-Сарай. Там какое-то время проживал Хаят. Но всё сгорело. Сейчас, наверное, всё куда лучше, чем в те времена… — Наверное, там очень красиво. — Да, Юнги, ты не представляешь, насколько, — поворачиваясь к мужчине, Чимин аккуратно откладывает письменные принадлежности и касается пальцами тихо вздымающейся груди жреца. — Хочешь, расскажу?       Конечно, это все образ Чиминовых воспоминаний. Он не знает, как там сейчас — так же воспето на останках или переписано заново, возрождённое чем-то новым и удивительно ясным, как свет луны, просачивающийся в окно.       Чиминовым речам не было конца. Он говорит и говорит, смотря на Юнги так, что тот не смог не воспылать вместе с ним. Хотелось быстрее написать эту картину, поставить на краю маяк, заменявший солнце по ночам, хотелось послушать бой волн и скрипучие мотивы песенок, стук стаканов с вином и крики у досок с заданиями.       Но самому прекрасному суждено закончиться — и по взгляду божества ясно, что тот проживает это в последний миг, вспоминая, как всё заживо сгорает. Этот вопиющий черный огонь наверняка играет в Чиминовых глазах, пока он умоляюще смотрит на Юнги, пытаясь не распрощаться с восторгом. Проходит целая вечность, пока Жрец не приходит в себя, вылезая из кокона перемолотых чувств и из мечтаний о том, чтобы снова оказаться там живьем — прямо в те времена. Сейчас у него не хватит сил навестить Порт Аграм, потому что это тоже своего рода преступление. — По правде говоря, я не спешу за искуплением… — сознаётся Верховное Божество, склоняя голову и закусывая губу. — Я верю, что все, кто страдал, обрели покой. — У кораблей одна дорога, — тихо шепчет Юнги, сжимая его пальцы. Его слова добры, искренни как никогда. В этот момент Чимин понимает, что всё не зря. Что его сердце не должно трепетать из-за боли.       Взгляд Юнги — мягкий и умиротворённый. Чиминовое серьёзное лицо озаряется улыбкой. Этот момент уединения внезапно искрит притяжением. Хотелось сделать гораздо больше: потрогать увереннее, поцеловать, слиться воедино… Но совести хватает только посмотреть в глаза и представлять воспоминания из прошлого. Юнги прекрасно его понимает, так что склоняется и оставляет тёплый поцелуй на губах.       По комнате теперь разлетаются звуки жарких слияний двух стихий. Они то сталкиваются волнами, то неохотно, но стремительно разрываются, выдыхая. Никак не насытившись, Чимин проклинает себя и немного узницу Ульфат за то, что теперь это его уязвимое место. Тело откликается слишком сильно, оттого он и не привык. Он даже представлять не смел, что с ним будет, когда он по-настоящему влюбится и сольётся душами со своим избранником. И теперь они не могут расстаться ни на мгновенье, проводя всё время вместе, даже когда не выходит. — Не знаю, что такое происходит, но я совершенно не могу остановиться… — со стыдом произносит благородный принц, а потом прижимается к Чимину поближе, щупая его ровную спину, терпя вспышку печати. — Кто бы мог подумать, что жрец Альнилама окажется таким сентиментальным неженкой? — рассмеявшись, Чимин приглаживает его волосы и свешивает руки с плеч, внимательно следя за глубоким мягким взглядом. Божество само не может насытиться их времяпрепровождением. Вот что любовь творит с людьми? Когда всё не имеет значения, кроме его?       Так они сидят в объятиях, наслаждаясь теплом и близостью друг друга. Тепло жаровни, одиноко и забыто стоящей в уголке, не сравнится с тем, что испытывает Чимин прямо сейчас. Ровное дыхание жреца успокаивает его разум лучше ладана и мирры, а слова переписывают прежние текста мантры. — Мне очень хочется, чтобы тебе было хорошо, — вдруг говорит тот, умалчивая какую-то предысторию, но Чимин не глупый и догадывается моментально, ухмыляясь в ответ на такую отвагу. Его руки вскоре оказываются прижаты ладонями к груди Юнги, и тот продолжает исповедь перед сном: — Сегодня был поистине прекрасный день. Я благодарю тебя за то, что ты благословил наш союз. А завтра нас ждут новые испытания, и я хочу, чтобы ты отдал их все мне. Я моложе, может, и глупее, но справлюсь, лишь бы ты наслаждался мирным течением жизни. — Отвыкать от хаоса тяжело, но ты всегда находишь верные слова, — улыбаясь, Чимин сжимает пальцы, вдавливая подушечки в упругие мышцы, а потом закрывает глаза, принимая осыпь из поцелуев на его оголённых плечах.       Мышцы у Юнги на шее твёрдые, почти окостеневшие, и Чимин с силой продавливает их, чтобы расслабить мощное воинственное тело — плохо, когда нет места отдыху. Жрец невольно издаёт неловкий стон, зажимая рукой рот, скрывая следы своих грехов, уткнувшись в плечо Солнца. Божество смеётся, прижимая к себе за затылок, а потом продолжает ловко перебирать каждую ниточку, расслабляя спину, и его волшебные руки словно выводят сложный иероглиф, любому мастеру не ровня. Юнги привыкает к приятной боли, не стесняется звуков, лишь крепко держится за тело Чимина и сжимает его, чтобы прожить и отпустить накал. Он как орудие на наковальне — звенит, алеет, плавится, как и его нутро от этих прикосновений. Ощущения пронизывают Жемчуг насквозь, вплоть до того, чтобы достичь неведомого оргазма от массажа, неторопливо сделанного богом, в которого Юнги верит.       Короны мирно лежат на столе среди свеч, свитков и инструментов, в жаровне тлеют душистые ароматные травы. Одежда небрежно сложена на искусном стуле, а балдахин развевается на ветру. В ногах двух сопящих мужей лежат переводы с письменными принадлежностями, какие-то украшения, а в головах — тишина, может быть, мирные сладкие сны, которые, как звучание арфы, убаюкивают перед началом новой главы их жизни, нового шага в неизведанное, в новые путешествия.       На полках смиренно охраняют их сны небольшие статуэтки животных. Сова, ибис, шакал — каждый занимает своё место, участвуя в тихом ритуале. В гармонии есть порядок, а в порядке — спокойствие.       Только придворные не спят, кухарки, уборщицы гостевых опочивален, стражники, Хаят и Алфаскар. Узник Жизни и Смерти мечется на посохе, как на игле, сплетающей свод жизней, которые то расцветают на заре, то умирают в ночных потёмках. А Алфаскар лишь мило сюсюкается с его новой подружкой — котёнком, которого Юнги заботливо передал в руки близкому другу. Как бы забавно было посмотреть, что повидавший несколько веков отважный генерал на цыпочках будет обходить кошку и скакать перед ней озорником, только бы развеселить серьёзное и важное личико. — Кто тут такая красивая, такая милая, пушистая? А, Тефнут? Какое же счастье иметь дома кошку! Будешь нам мышей ловить, только птиц не трогай! Они будят Юнги по утрам, иначе он совсем от своих обязанностей отобьётся. А нам не надо таких королей, которые ничего не делают и знать ничего не знают. Да? Красавица моя, умница, пошли, украдём немного молочка у ночного повара?