Звездочёт

— Вздумал развязать бойню? Место уже приметил? Думаешь, мы не чувствуем?! А ну, идиота кусок, давай-ка, покажи, сможешь ли вообще хоть слово вякнуть! — кричит Минна, расправляя мощные крылья, которые использовала только в крайних случаях. И сейчас, походу, настал тот час.       Раскаленное дыхание Пустыни обжигает лицо Иджебраила, но взгляд его, подобно взгляду шакала, прикован к двум силуэтам, парящим над барханами. Охота, узница страсти к погоне и меткой стрельбе, грациозно парит на крыльях из чёрного обсидиана, лук из костей животных натянут до предела, а стрелы, кажется, сами ищут цель в плотном мареве. Рядом, словно тень, скользит Минка, верховный судья, чьё лицо скрывает маска из слоновой кости, а в руке зажато жуткое копьё, некогда блистающее полумесяцем в ночном свете, словно усмешка над вечностью.       Иджебраил, ухмыляясь, крепче сжимает рукоять своего хопеша. Честность, честь — всё это шелуха для глупцов. Он пришёл сюда за силой, за властью, и никакие боги не встанут у него на пути! Разве хоть что-то может его остановить? Страна уже в его руках, и по венам течёт бурлящая сила, которая защитит его сущность, не давая никому пробить оборону и сорвать грандиозные планы.       Минна делает первый выстрел. Стрела, оперённая перьями пустынного ястреба, с визгом рассекает воздух, оставляя за собой мерцающий след энергии. Иджебраил отбивает её хопешем, но жар от столкновения пронзает его мощную, закалённую страстями руку, заставив поморщиться. — Быстрая, чертовка! — шипит он, оценивая скорость богини. — Думаешь, меня это пугает?! Да нет, я же тоже сродни божеству!       Минка пользуется моментом, пока бахвальный остолоп разводит руками и препирается с узницей, с грохотом приземляющейся на раскалённую землю. С грацией смертоносной змеи он бросается вперёд, серп-копьё сверкнуло в лучах солнца, словно предвестник вечного холода. Иджебраил едва успевает уклониться, почувствовав лишь ледяное касание стали у своего горла. Защита, которую он так тщательно выбирал, не сработала. Боги были быстрыми, слишком быстрыми. — Вору не место среди живых, — звучит ледяной голос Минки, эхом отразившийся от дюн. Он знает, что нельзя убивать, даже когда сильно хочется, но таков закон. Пока перед алтарём не произнесена молитва горячему Солнцу, пока сам Митра не изволит почить эту надоедливую блоху, Иджебраил будет шагать по свету и гадить. Сейчас стоит хоть и битва насмерть, но умереть должна война.       Иджебраил игнорирует слова и бросается в атаку. Он знает, что в открытом бою ему не победить, нужно хитрить. Он притворяется, что атакует Минку, заставляя того блокировать удары хопеша. Но внезапно мужчина бросает под ноги горсть песка, подняв небольшую завесу, умело подпитываемую обузданной силой, которая навевает ураган, сметая из-под ног песчаный настил.       Минна, не растерявшись, тут же выпускает ещё одну стрелу, полагаясь на свои чувства. Кромешная мгла скрывает за собой сгусток наглости и похвальной отваги, но бросить вызов узникам — это смелость, перерезанная стыдом и осуждением. Иджебраил, каждой песчинкой чувствуя рассекающие стрелы, делает обманчивое движение вправо, заставляя богиню выстрелить и туда, а сам резко мечется влево, навстречу Минке. Это была отчаянная попытка, расчёт на то, что верховный судья не успеет перехватить его.       Ошибка! Минка, словно прочитав его мысли, отступает на шаг, копьё описывает в воздухе смертоносную дугу. Ещё немного — и оно рассекло бы небо, как и купол непроглядной тьмы, рассыпающийся столь стремительно, как и бегающие мысли. Иджебраил едва успевает нырнуть под лезвие, чувствуя, как в волосах засвистел ветер. Но, как он и рассчитывал, в этот момент Охота снова атакует. Стрела, летящая со спины, заставляет Минку отвлечься, бросив быстрый взгляд через плечо. Его длинные чёрные вороновые волосы взмывают в ветер, а ярко-голубые глаза сверкают хищным взглядом гепарда.       Их раскинуло по разным углам завывающей воронки. Минка, опираясь на орудие, всматривается в темноту, расщепляя её своим божественным светом, пронзающим каждый тёмный уголок вспыхнувшей зажравшейся души самодовольного правителя. Взгляд судьи, даже сквозь маску, был наполнен презрением. Ткань плотных одежд трещит по швам, сковывает сильные ноги, мешая двигаться. — Ты умрёшь! Рано или поздно канешь в небытии, и никто тебя не пожалеет, даже отец, как и мать! — кричит Минна сквозь вой ветра, срывая горн с пояса и взвывая в него, призывая грифов в подмогу, чтобы они своими широкими крыльями раскрыли кокон зверя. — Я возглавлю новую Эпоху! И никто не заберёт у меня то, что я заслужил!       Рыча, Покровитель начинает кричать ещё громче, кидая клинок в сторону Минки, уповая на удачу, но не тут-то было! Его цель — поразить руки или ноги, чтоб обезопасить своё возрождение из пепла. Но из-за напущенного своими же силами песка было едва видно, где стоит тонкая возвышенная фигура судьи, и чувство пространства не очень-то помогало. Поэтому он и не замечает, что его лезвие не только описало сложную траекторию, но и столкнулось в жаркой битве с отправленным на бой копьём.       Минка злится сильнее, чем обычно, вены на шее пульсируют притоком убийственной силы, а руки нетерпеливо рвут узкую юбку, треском оглушая свист воронки и гарканья призванных пернатых помощников. Оголённые жилистые ноги бросаются в путь, скользя сквозь время подобно стреле Охотницы, и острый закалённый каблук припечатывается в плечо застывшего воина, взвывшего ужасающим рёвом боли, пронзающей тело жжением красных раскалённых песков.       Жаркая пустыня убаюкивает стоны боли. Хопеш, звонко ударяясь о песок, катится в сторону вместе с волшебным серпом, сплетясь в вальсе смерти. Иджебраил отступает, прижимая раненую руку к груди, истекая кровью. Она, густыми чёрными каплями капая в ноги, не собирается останавливаться, обливая всё вокруг.       Он обманул, но его самого обманули дважды. Он был слишком жаден, слишком самоуверен… И что теперь?..       Кровь, алея пустынные пески, застилает глаза Иджебраила. Боль, острая и разъедающая, вспыхивает в культе разорванной раны, но внутри, словно отклик на страдание, зарождается отклик чего-то нового. Древняя сила, вырванная из глубин Садов Анемоны, забранная у Великого Митры, отзывается на боль, обещая исцеление и власть, которую он так жаждет.       Он шипит сквозь стиснутые зубы, пытаясь подавить взрыв энергии. По его коже бегут зловещие узоры, символы, золотые жилы стихии, окрашивающиеся в глубокий чёрный — словно какая-то мара, грязь, запятнанная томными, гадкими желаниями, которых он не стесняется, обрекая Сикораксу на вечный ад. Похищенная сила обжигает изнутри, но одновременно и укрепляет его, заполняя рану, словно песком, обжигая её до углей, создавая тёмную оболочку вокруг его души.       В этот миг, когда он был наиболее уязвим, Охота пользуется моментом. Вместо стрелы из её лука вырывается вихрь песка, захватывающий и слепой. Вихрь, усиленный силой Пустыни, обрушивается на Иджебраила, окутывая его с головой, засыпая рот и нос, пытаясь задушить в песчаной ловушке.       Он задыхается, но жажда силы пересиливает страх. Из раненой руки вырывается сгусток темноты, отражение потаённого могущества, и рассекает новую песчаную бурю на части. Минна, присев, бледнеет, чувствуя, как её заклинание вырывается из-под контроля, как её охотничий азарт сменяется ужасом перед тем, что она разбудила. Дева мечется к Минке, укрепляя их оборону, откидывая в сторону развевающийся по буйному ветру тёмный лоскут порванной юбки завсегдатая Судного зала.       Минка, наблюдая за происходящим, лишь сильнее сжимает кулаки. Он знает, что его противник не сдастся так просто. Словно предвидя следующую атаку, бог правосудия поднимает руку, и вокруг Иджебраила возникает цепь из чистого света. — Ты не достоин этой силы, — грохочет голос Минки, вторя его мыслям. — Остановись, пока мы все не пропали в этой грязной войне!       Но Иджебраил лишь заливается раскатистым смехом, хриплым, истеричным. Он чувствует, как стихия соединяется с его волей, как мышцы наливаются сталью, а взор становится всё более хищным. Он вытягивает здоровую руку, и из неё вырывается волна мощной энергии, поразившая световую цепь Минки. Цепь затрещала и раскололась, разлетевшись на осколки, потонув в лаве вокруг. Атака Минки — лишь отвлекающий манёвр. Пока Иджебраил был занят отражением цепи, Охота, словно хищная птица, взмыла в небеса и спикировала вниз. Вместо обычного лука она держала в руках две косы, лезвия которых были заточены до безумия. Она неслась к нему, намереваясь разорвать на куски. С её губ слетал мощный рёв разгневанной девы.       Но Иджебраил с предчувствием неминуемого и смекалкой не побоялся противостоянию. Он чувствует, как сила пронизывает его, подчиняет ему стихию. Он топает ногой, и из-под него вырывается фонтан песка, превращаясь в смертоносного голема. Монстр, управляемый его волей, встречает Охоту, схватив её, пытаясь смять. Но женщина тоже закалена множественными битвами, отчего не смутилась и разрезала руки голема вдоль и поперёк, продолжая биться со стихией, виртуозно оборачивая всё в свою пользу. Минка видел, как ей тяжело, но она не собирается сдаваться — вон из кожи лезет, крича об одном: — Мы тебя остановим! Проклянёт тебя каждый из богов, каждый покарает, и никто не запомнит твоего имени, алчный лжец!       Суматоха даёт Минке преимущество. Он мановением руки призывает копьё обратно, сжимая его в тисках напряжённой ладони, что оно почти ломается надвое. Как бы Иджебраил ни стремился одолеть их, двух могущественных узников, у него ничего не получится. Даже если он стоит с ними на одной ступени из-за обузданной силы Верховного Божества. Пусть с этим будет покончено! Ударяя копьём по песку, он взимает от земель их природную жару и превращает в оледенелые настилы, воспылав морозным огнём, загоревшимся в глазах и прозрачном теле.       Иджебраил вскрикивает, ощущая, как раскаленный песок под ногами вдруг сковывает лёд. Нестерпимый холод, проникая сквозь кожу, стремится заморозить кости, затуманить разум. Это не лава, это проклятие Минки — не кара огнём, а удушающая хватка вечной зимы, сила, способная остановить сердце самого Солнца. Он попытался высвободиться, призвать песок, но его мощь словно замёрзла внутри, сопротивляясь, отказываясь повиноваться. Мороз сковывал его волю, его тело, его саму душу.       Тем временем Охота, одолев песчаного голема и распылив его бренный прах по округе воронками из ветров, обрушивает на Иджебраила град ударов своими косами. Лезвия мелькают, как крылья смерти, целясь в голову, в грудь, в горло. У Иджебраила осталась лишь одна рука, ослабленная и заледеневшая. Ему приходилось уклоняться, отбивать удары, используя лишь остатки незаледенелой силы, пытаясь не дать смертоносным косам добраться до его плоти.       Но Охота беспощадна: внутри неё горит хищный взгляд, желание крови, смерти, жертв. Она, словно копируя историю Генерала Алфаскара, ощетинивается и сбрасывает лик самобытной девы с плодородных земель, и становится страшной воительницей, надевая на лицо стальную маску. Из рук спадают жёсткие цепи, на концах которых висят сверкающие лезвия, которыми она готова броситься вперёд и разнести всё в пух и прах, даже если после этого её силы иссякнут на долгие времена. Один из её ударов всё же достиг цели, рассекая плечо Покровителя Сикораксы. Боль, помноженная на холод, заставляет Иджебраила не по-человечески вскрикнуть. Он отступает, спотыкаясь о застывший песок, чувствуя, как силы иссякают.       Минка, наблюдая за его агонией, сжимает оружие, готовясь нанести решающий удар. Он видел, как сила Чимина пожирает Иджебраила, как тот пытается оказать сопротивление и выстоять — не отдавать своё, что обрёл. Его жилы продолжают гореть, вспыхивать огоньками и ослеплять, словно рождается новое солнце.       Такое чёрное, кровожадное, фальшивое. — Ты меня никогда не убьёшь, пешка, — фыркает Иджебраил, склоняя голову и заливаясь грохочущим смехом. Он смахивает с лица сумасшествие, надеясь, что ещё сможет обменяться парой добрых слов с богами, тихо ступающими к его скованной плоти.       Холодный голос Минки звучит словно колокол, решающий, опустится ли гильотина ниц. — Если прикажешь всем отставить нападение на Альнилам, то тогда узник смерти тебя пощадит. А я предам тебя справедливому суду.       Иджебраил сплевывает кровью на замёрзший песок. — Пощада? От бога смерти? Не смеши меня! Тебе твой маленький Чимин-то разрешит меня трогать? Думаешь, я не знаю, что вам убивать нельзя?       Собрав последние силы, он бросается в атаку, игнорируя раны, боль, холод. Он знает, что это его последний шанс, последняя отчаянная попытка вырвать победу из лап узников.       Он использовал силу проклятия Минки против него самого. Сосредоточившись, он направил ледяной холод в песок, создавая ледяную волну, которая покатилась на богов. Это был отчаянный манёвр, рассчитанный на то, чтобы хоть на мгновение отвлечь их внимание. Охота и Минка отступили, уклоняясь от волны холода. Это было быстро, что у Иджебраила на кону были считанные секунды. Разъярённая львица наравне с чёрным аспидом с разных сторон налетели на него, стремясь поразить одновременно. Крики и свист их великолепно выточенных быстрых шагов оглушали.       Он знал, что это безумие. Он знал, что проигрывает. Но он не мог сдаться. Он должен был показать этим богам, что смертный, движимый жаждой власти, может бросить им вызов. Минны косы, словно молнии, рассекали тьму, уничтожая тени одну за другой. В руках звякнули с ошеломляюще громким звоном металла цепи с острыми смертоносными языками. Но Иджебраил продолжал наступать, его взор горел безумием, а тело содрогалось от боли и холода. А судья взмахнул своим копьём, и из него вырвалась волна испепеляющей энергии, направленная прямо в Иджебраила.       И, казалось, это конец его жизни — тухлый проигрыш. И, подняв глаза к небу, он рассмеялся пуще прежнего, внезапно рассыпавшись на части, утонув в песках, так и не заметив, как рьяно столкнулись два божества, вмачивая друг в друга тонну святой энергии, рвущей одежды и тело в клочья.       Вот и всё.       Прошло много времени, пока весь поднятый песок не осел обратно наземь. — Прости, Минка… — хрипит охотница, дыша так, будто во рту песка больше, чем в округе. — Кто ж знал, что этот урод умеет испаряться… — Да он сам, поди, не знал, — спустя минуту отвечает Минка, откашливаясь и стеная от боли в теле.       От былого костюма остались только клочья, едва прикрывающие причинные места. У него нет доспехов, как у заядлых драчунов в виде генерала Алфаскара и его жаркой подруги Минны, так что ему меньше повезло. Цепи женщины располосовали его белое тело, оставив уйму красных глубоких ран, которые не могут затянуться из-за нехватки силы. Она почти вся закончилась, отчего теперь ещё и жарко. Наверное, он тут так и сгинет от солнечного удара. — Ох ты ж мой… как встать, — смеётся женщина, смотря на плывущие по небу облака. Тело размякло, конечности совсем не слушаются. Но, превозмогая усталость и раны, полученные от морозной силы узника правосудия, она садится и принимается осматривать друга, тающего как льдинка. Лицо теперь не грозное — а как у оленёнка, заплутавшего в дебрях леса. — Вот уж я тебя… правда, не серчай, что рубанула с плеча. Покараешь, как на ноги встанешь, хорошо?.. Я тебя сейчас подниму. — Мы квиты. Сама-то ноги еле волочишь, и пузо прикрой, смотреть стыдно, — закрывая глаза, шепчет Минка, чувствуя, как мозолистые тёплые руки подтягивают его с песка, налипшего на вспотевшую кожу. — Да чего ты там не видел?! — бузит та, почти вскидывая раненого узника на плечи. Ноги тут же подкашивает, но дойти как-то до Сикораксы надо. Уже вечереет — холодает, может, погода чем подсобит. — Да и вообще, сам на себя посмотри: скелет да кожа. В следующий раз в драку полезешь — попроси Кудрата сковать тебе нагрудник или пояс какой, а то кишки выплывут от раны, тут уже только собирать всё в себя да плакать… — В лазарете поругаемся, подруга… Сейчас надо… донести до Чимина… а то… погрязнем… снова…       К их общему сожалению, Минка быстро потерял сознание. Но Охота бойкая и стойкая женщина — справится и в тишине, ноги сточит в кровь, да донесёт закадычного до лечебной койки, им их старый друг поможет. Да как силы появятся, задует в горн, и яки прибегут, довезут.       А вдали над Сикораксой потихоньку начинают кружить страшные песчаные потоки.

— ☽ —

      Минка разлепляет глаза после того, как что-то неприятно-жгучее оказывается на его ране посреди груди. Жжение настолько сильное, что начинает ломить кости, тянуть мышцы; появляется ощущение заживления собственной плоти — как затягивается каждый кусочек разорванной кожи и волокон. — Я же говорил, очнётся как миленький, — говорит вкрадчивый голос, а потом эхом по помещению разливается мелодичный лукавый смех. А сбоку громко гогочет Минна, ойкая и прихватываясь за живот. — Всё, успокаивайся, сил у вас и так нет. — Вот как узник врачевания заговорил! — дразнится та, хлопая по матрасу койки. — Иди вари своё зелье для восстановления магических сил, а мы с этим сами разберёмся, у нас ещё спор не закончился. — Ну, посмотрим, насколько тебя хватит, — усмехаясь, Чису уходит восвояси — работать, оставляя Минку с Охотой отдыхать.       Судья совсем не находит слов, то и дело кашляя, дёргая пальцами. Это беспомощное положение ещё сильнее веселит узницу. Но вскоре он стал себя лучше чувствовать, приподнялся на кровати и уселся, оперевшись на спинку, натягивая лёгкую простынь повыше на живот. Все руки испещрены ранами, которые тихонько заживают на глазах, тело перевязано, глаза тяжёлые.       Оглядываясь на Минну, узник замечает, что она выглядит куда лучше: более задорная, почти живёхонькая, словно его собственный удар пришёлся куда-то вскользь. Но сил у неё тоже мало, и она отдыхает, расслабленно сидя на кровати, болтая ногой, словно ничего и не было. — Надо будет сказать, чтобы Чису тебя не только подлатал, но и вообще в целом полечил. А то ходишь как бледная оглобля, морозишься, чтобы концы не свести. Не считаешь, один из сильнейших узников? Почти помер от моего самого сильного удара, вот тебе история! Чимин, наверное, с ума сошёл, услышал бы, что ты… — Замолчи, дура старая, — фыркает Минка, стряхивая ворсинки от повязок. — Это я тебя ещё пожалел. — А я думала, ты умеешь только орать да смотреть как на падаль, — расхохотавшись, она заваливается на бок и вскоре стонет, хватаясь за живот. Минка на это лишь хмуро смотрит, а потом веселится, маша пальцем в её сторону. — Тебе тоже всё воздастся! — и, откинувшись головой на бортик кровати, Минка закрывает глаза, потихоньку привыкая к неприятным ощущениям, происходящим в его теле. Вскоре по миловидной комнатке распространяется запах лечебных благовоний и успокаивающий голос Чису.       Он заходит за ширму и взмахивает небольшим веером, разгоняя пар от подожжённых палочек, а потом что-то быстро листает, встряхивая свитки. Тени от ламп мерцают на стенах, а волшебный свет в высоком окне проливается на расписную стену, также освещая их кровати. — Я попросил подмастерьев сходить до твоих хором и принести новую одежду, — говорит утончённый мужчина, садясь у ног Минки и откидывая простынь до колен, вытягивая побитые ноги, чтобы обработать. — Твоё разорванное тряпье пришлось выкинуть: честно признаться, когда Минна принесла тебя сюда, я уж подумал, что на тебе ничего и не осталось. — Мне даже неприятно это слышать, — закатывая глаза, Минка скрещивает руки и отворачивается, не желая наблюдать, как длинные нежные пальцы накладывают лечебные мази поверх побоев. — А ты, дура, сильно не наглей! Где это видано, чтобы узница Охоты домогалась неприкосновенного судьи?! — Ну ты и козёл, я пожалуюсь на тебя твоей мамке, и она тебя так заставит в поле батрачить, мало не покажется! — Ну ты его ещё на бобы поставь, пусть на коленях постоит, — подшучивает Чису, щёлкая пальцами по синякам, тут же растворяющимися на бледной коже. — Но ты, господин верховный судья, не думай, что у дамы всё в порядке. Она хоть и выстояла твой удар — благо всё пришлось на доспех, — но душа у неё пострадала посильнее твоей. У нее сейчас внутри всё в такую кашу превратилось — ей и отдыхать дольше твоего придётся. — То-то же, будешь мне амброзию приносить сюда и сласти с Сикораксы! А ещё бы вина да рёбрышек… и супа от матери Ханан… — Обдираешь кошелёк как можешь, — закатывая глаза уже по старой привычке, Минка вздыхает и отмахивается, поднимая взгляд на занятого Чису.       Он, узник врачевания, выглядит как и всегда. Длинные чёрные волосы собраны в донельзя странную прическу — косу, сплетённую из множества тонких прядей, болтающуюся, как рыболовная сеть. На изогнутом носу, на вздернутом кончике висят тонкие очки, которые уже летами неизменно сидят на прежнем месте, не поднимаясь выше. На левом плече огромная золотистая брошь в виде ветви амброзии, от которой синими волнами расплывается по обе руки лоскут шёлка, а на теле — лёгкие белые одеяния, едва скрывающие его тело. Только замысловатые тёмные штаны скрывают тонкие длинные ноги, подпоясанные натуго — по примеру Минки и его серьёзных нарядов колонной.       На губах хитрая улыбка, в глазах озорничество, а руки ловко обрабатывают его раны, возвращая прежний облик уставшему холодному телу узника суда. Это так называемая плата за лечение — терпение, опыты, боль… — Больше не деритесь, я не хочу столько времени тратить на вас, у меня дел и так много, а вы ворвались ко мне, как два погорелых столба, — вздыхая, тот укутывает ноги Минки и приподнимается, чтобы аккуратно уложить Минку обратно и продолжить наносить заживительные лекарства. Лишь его руки, знающие каждую мышцу, каждый нерв, нежно массируют тело верховного судьи, стараясь облегчить его страдания. Он знает, что сейчас Минке нужно не чудодейственное исцеление, а просто немного заботы и внимания. — Мы и не собирались! Это всё… эх… а можно ли говорить? — Минна вопиюще смотрит на усталого судью, и тот хмыкает, замечая, с каким сомнением и недоумением на них глядит врачеватель. Но после минуты сомнений Минка решается рассказать: — Сикоракса хочет объявить войну… Альниламу.       Чису даже неосторожно с напором надавливает на рану Минки, отчего тот кричит, хватая мужчину за запястье и оттаскивая от себя кисть с мазью. — Митра?! Войну?! — Нет… Митре… войну… престол же давно не в его руках, разве тебе сплетен не рассказывают?! — Минна даже разочаровывается в скукоте небесных просторов. Она встаёт на ноги и, прихрамывая, подходит поближе к мужчинам. — Что за пантеон такой… в моё время здесь столько сплетен… — Тебе нужно лежать, — говорит Чису, прикрывая веки. Минка с хрипом откашливается, а потом подталкивает лекаря утихомиривать Охоту, а то она сейчас разговорится, да и не видать сему миру великого чудотворца.       Закончив с Минкой, Чису подходит к Охоте. И тут же его встречает обжигающая волна энергии. Её божественное тело, обычно скрытое под охотничьими доспехами и уймой охотничьих обвесов, сейчас покрыто лишь тонкими полосками ткани, едва прикрывающими самые сокровенные места: грудь утянута бинтами с лекарствами, а бёдра опоясаны лёгкой шёлковой юбкой. Чису вздыхает. Он знает, что с Охотой не будет легко. Она всегда была такой — неукротимой, импульсивной, никогда никого не слушается, только по-своему делает и никак иначе. — Охота, сядь. Тебе нужен отдых, — мягко говорит Чису, пытаясь вернуть её на ложе.       Она схватила Чису за руки, притягивая к себе. — Но ты понимаешь серьёзность всей проблемы? Чимин сейчас находится в Альниламе, и Иджебраил специально хочет обрушить на этот маленький уголок сокрушительный удар! Он хочет стереть его с лица земли! Это надо остановить… Мы не можем тут лежать всю жизнь, пока там что-то внутри заживет да склёпается обратно…       Чису чувствует, как его щёки заливаются краской. Он всегда был немного неловким рядом с Охотой, её смелостью и чувственностью. Ему, к счастью или сожалению, по душе были разговоры с Ануаром, его двумя парами рук и нежным, томным голосом, убаюкивающим, как сама звёздная ночь… С женщинами у него не очень клеились отношения, хоть и воспринимает он свою подругу как сестру, как вторую воительницу после генерала, отрёкшегося от божественного пантеона двенадцати узников. — Твои раны слишком серьёзны. Тебе нужно лежать, — бормочет он, отводя взгляд и поправляя очки.       Охота вздыхает, проведя пальцем по его подбородку. — Неужели ты боишься меня, Чису? Или ты просто не хочешь видеть, как я заживаю?       Она отпускает его, делает несколько шагов по лазарету, осматривая себя в зеркале. Её тело покрыто царапинами, синяками и ожогами, но это, казалось, нисколько её не беспокоило, как сама боль в грудине и невозможность осознать всю проблему целиком. Она явно не понимает, почему Чису так отстранённо смотрит на эту всеобъемлющую проблему, от которой решается судьба почти всего континента, всей страны, которую воссоздавали веками. — Просто… не знаю, хочется ли мне слышать эти подробности… но… спасибо, что сказали. Наверное, стоит подготовиться к тому, что будет много пострадавших… — Как будто ты после этого спустишься на землю и будешь бегать по ней и собирать убитых и раненых, не дай Правда этому случиться! — фыркает Минна, всё же заваливаясь на кровать и вздыхая, что есть духу и силы. — Как-никак я рождён для этого… — тихо отвечает Чису, всё никак не отрывая пальцев от дужки очков на кончике горбатого носа. — Митра — это… Чимин? До чего похожее на моё имя… — И ты правда думаешь только о том, похожи ли ваши имена, а не?! — Тихо, подруга, — пресекает её Минка, поворачивая голову и направляя на женщину серьёзный ледяной взгляд. Кристальные глаза смотрят так, будто готовы прожечь в ней дыру этим неукротимым морозом. — Если с ним что-то случится — я помогу. Скучно без Митры на небеси будет, если он совсем погибнет или сгниёт в этой мокрой долине с несчастливой судьбой. — Не предрекай понапрасну, а лечи мою душу! — фыркает Минна, но уже потише, а потом переворачивается на спину и со скукой смотрит в потолок. Грудь с трудом вздымается при глубоких вдохах, ноги дёргаются от желания поскакать по полям и саваннам.       А Чису лишь ходит по комнате и размахивает подхваченным с пояса веером благовония, наблюдая за тем, как размеренно тлеют лампады. Они больше не для света нужны — сколь для красоты. Все боги стремятся к прекрасному, и даже безумного лекаря не обошла эта жажда стороной. Чису только выглядит как спокойный нежный лис, а на деле — охотник, желающий зрелищ и больших открытий. В лекарствах он самый умелый, знает более всех и даже спасти может лишь мановением изящных девичьих пальцев, только вот делает всё по-старинке, в особенности с ними, двумя самодурами, решившими, что обезопасят их положение от напасти. — Надо будет как-то донести весточку до Чимина, иначе быть беде… — вздыхает Минка, когда тело начинает пульсировать от притока энергии. — Беда неизбежна. И как бы мне не хотелось, но думается почему-то только о старике Мао да деве Бусе… Она так долго корпела над полями, что страшно будет знать, каков её гнев… — Ещё ничего не случилось, Минна, — присаживаясь на краю койки, Минка скомкивает простынь меж ног, разминая суставы. — Может, песчаная буря обойдёт Долину Звездочётов стороной, как и столицу. Всё же Чимин пожелал, чтобы несчастья бушевали за колоннадами. Я верю, что Правда не так жестока, как кажется.       Минна удручённо всматривается в понурые плечи судьи, в его надломленные брови, жалкий взгляд и задумчивую полоску розовых губ. — Правде лучше знать, жестока она или нет. Мы ей не ровня, уж подавно. Лишь так — пешки, наверное, если не рабы.       Их разговору мешает Чису. Между кроватями появляется небольшая курильница, а также две чашки с искусным орнаментом. Они наполнены чем-то красным, похожим то ли на вино из сочного винограда, то ли на каркаде, но по запаху сложно сказать — что это что-то не из горьких, но так сильно нужных им лекарств. Рядом опустилась, словно лебединое перо, веточка амброзии, тут же распавшаяся на капли сладкого мёда, упавшего в рябевшие глади напитка. — О Правде лучше не говорить вообще, — складывая руки на груди, тот осматривает своих гостей, что уже готовы были отправиться в путь.       Минна всё так же лежала на кровати и душевно сострадала — он чувствовал, как неровно бьётся сердце, но не спешил помогать, наслаждаясь мучениями, которые и так забрали у него уйму драгоценного времени. Такова его плата — безоговорочное страдание, вопиющее перед лицом припадочной агонии. А потом — ни следа, словно ничего не болело. Минка первый тянется за чашкой, опрокидывая одним глотком в себя снадобье. — Если это не излечит меня, твоей спине не сдобровать: сам меня понесёшь в угодья, тащить будешь хоть на карачках, пока совсем не озверинишься. Чтобы тебе неповадно было, наглый ребёнок, — она с трудом поднимается, без былого задорства, и тоже принимает лекарство, вдыхая сладостные пары из курильницы. — Уж изволь: работы у меня не меньше вашей. — Даже по старой дружбе не удосужился плату не брать, а то дело — Ануар! Как четыре руки — так сразу ласковый бес! Бес и ужас! — Эти четыре руки не тесто в муке валяют, а помогают мне сочинить мелодию исцеления, между прочим.       Минна закатывает глаза, едва не проговорив: «Так и поверила, что не вино отжимаете у себя в комнатушке!».       Чису, как и узница Ульфат, видит будущее, и, возможно, уже знает, что ждёт их впереди — вот его отчего долго не было. Но он не спешит делиться своими знаниями, а предпочитает наблюдать, анализировать, давать событиям идти своим чередом. Его намерения туманны, мотивы скрыты под маской сострадания… Но, кажется, он даже не хочет быть частью этой истории, чтобы остаться непричастным и чистым перед своим Покровителем — Правдой, будто она важнее, чем жизнь Верховного Божества. — Выглядишь более задумчивым, нежели до этого, — подмечает узник правосудия, откладывая невесомую чашку и принимая из тонких рук врача одеяния. Удивительно, что они не такие статные, как его обыденное платье, и даже не чёрные. Совсем уж божеские, на людские не похожие. Пора выглядеть как настоящий узник в иконостасе? — Поневоле заметил, что грядёт на землю вечной засухи… Новости отнюдь не утешающие, и знаете… Я даже не могу сказать, чтобы никто из вас не пострадал. — Ну не томи!       Чису склоняется над Минной, его мягкие целебные пальцы осторожно массируют ушибленное плечо богини, и тишина чертогов, казалось, звенит в унисон с его дыханием. Наконец он прерывает молчание, голос его звучит шёпотом, будто опасаясь потревожить покой: — Видеть будущее — это не дар, а проклятие, Минна. Не зеркало, отражающее события, а клубок нитей, сплетённых воедино, где каждая нить тянется к другой, где каждое действие порождает бесконечное множество вероятностей.       Он знает больше, чем говорит. Минна смотрит на него грозно, с непониманием и каплей растерянности, будто это не слова — а проклятье. — Отравленное семя растет быстрее, чем кто-либо ждал, — он делает паузу, взглядом устремляясь куда-то вглубь, словно созерцая невидимое. — Как боль, унижение, жажда власти питают его… Словно стальной каркас, окутывает его. Но эта клетка трещит, совсем скоро сломается.       Охота вздыхает, словно ощущая на себе этот нарастающий груз. Ей было, казалось, всё нипочём — только не эти досадные слова, пропитанные не просто толикой — уймой грязи, пеплом оседающей на лёгких. Минка лишь крепко сжал челюсти и поднялся, опоясывая торс шёлковым лоскутом.       Чису поднимает глаза на узника. Его взгляд, обычно мягкий, сейчас горит странным огнём, от которого веет клокочущей болью. Он замолкает, его взгляд вновь устремляется в никуда, словно он всё ещё видел эти события, ощущал на себе их холодное дыхание. Рука соскальзывает с плеча девы, губы опускаются в горе, голова тяжелеет, идя по кругу, словно звёзды над горизонтом. — Мы можем спасти то, что ещё можно спасти?.. — Что? — в унисон спрашивают узники, смотря на завороженного и скованного предвидением Чису, будто сейчас лишатся напарника.       Он качается, как лист по ветру. А потом очухивается, поджимая губы в задумчивой ухмылке и горести. Лицо заметно белеет, руки нервно прячутся за спину, а очки почти дрожат вместе с его шаткой поступью. — Мир рухнет. Рухнет стена, всё будет во мгле, песке и воронке несчастий. — А что с Чимином? Ты не видел?! — Минка почти хватает его за руку, торопясь за испуганным узником, но тот нехотя поворачивается и говорит что-то невнятное под нос, будто его это не заботит так же, как их. — Никогда бы не подумал, что у такого невинного существа будет донельзя странная судьба. Простите, я… Я чувствую, что вот-вот умру. Не могу больше думать, этот хаос… Он… Он смертельный. Небеса упадут, вода исчезнет, люди закипят от жары, и адский котёл упадёт вверх дном!       «Зачем вы мне рассказали?.. Зачем вы… полезли…» — кричат его глаза, но он лишь гулко сглатывает и развевает ладонями всю тяжесть, наполнившую комнату. Вся душевная боль Минны тут же исчезла, оставляя за собой только рефлекс осторожной походки и тихого дыхания, а Минка будто не был обхлёстан косами и топорами охотницы.       След Чису простыл, как и его лукавость.