Звездочёт

      Сикоракса просыпается неспешно, словно ленивый зверь, потягиваясь после ночного сна. Первые отблески рассвета окрашивают крыши глиняных домов в мягкий розовый цвет, постепенно вытесняя ночную тень. Ещё не слышно громкого гомона, лишь редкие звуки: хлопанье сандалий по пыльной мостовой, приглушённый разговор первых прохожих, да крик петуха, возвещавшего начало нового дня.       Столица наполняется жизнью неспешно: из дверей домов выглядывают женщины, потягиваясь и освещая улицы прелестными смуглыми лицами, направляясь к ближайшему колодцу или Кар-Руд с кувшинами на плечах. Движения их грациозны, а разговоры тихи, будто не желают спугнуть утреннюю тишину, наполненную предвкушением службы.       Возле колодцев собираются небольшие группы, обмениваясь новостями и слухами, обсуждая предстоящие дела и заботы, а их много, как песчинок в бескрайней пустыне. Ветер разносит перезвоны страстей, божественные наставления, крупицы песка и капли испарины разгорячённой земли.       Вскоре открываются лавки и мастерские. Торговцы, зевая и почёсываясь, выставляют свои товары: свежие овощи и фрукты, ткани из далёких краёв, гладкие, струящиеся, как водопады Альнилама, сандалии, глиняные миски, кувшины и корытца. Мастера, облачённые в простые хлопковые накидки, принимаются за инструменты: гончар садится за круг, ткач — за станок, каменотес — за глыбу известняка. Звуки города становятся громче. Стук молотков, скрип станков, перебранка торговцев, крики погонщиков ослов. Где-то в подворотнях мяуканье кошек, смех детей.       Рыночная площадь, обычно забитая народом, в утренние часы дышит свежестью и чистотой. Торговцы рыбой выкладывают на прилавки свой утренний улов, пахнущий рекой и водорослями, отгоняя мелких вредных пташек да священных котов, ползающих вокруг да около. Продавцы предлагают дары земли прямиком из лугов Долины Звездочетов, где сама матерь плодородия взращивает каждый росток, заговаривая поля да крестьян, которые на окраинах священного города, где земля была щедро удобрена плодородным илом, чьи лица были опалены солнцем и изрезаны морщинами тяжкого труда, старались не покладая рук, возделывая поля пшеницы, ячменя и льна. Под палящим солнцем они тянули плуги, орошали землю из шадуфов и собирали урожай. А вот хлебопеки разносят по городу аромат свежеиспеченных лепёшек, который привлекал покупателей и будил аппетит.       Днем, когда солнце поднимается высоко в небо, Сикоракса превращается в шумный и многолюдный город. Улицы заполнены народом: крестьяне, приехавшие на рынок продать свой товар, ремесленники, спешащие по своим делам, солдаты, патрулирующие улицы, писцы, направляющиеся в административные здания. Ученики бегут сломя головы в Академию на занятия, иногда из их книг вываливаются листки с мудрёными записями, тающими на лёгком бризе, кружащем над верхушками зданий. Город живёт своей жизнью, кипит энергией и трудом. И вот Сикораксу нельзя сравнить со спокойным городом на волнах. Она шумная, большая, пышная. Бьют колокола, отпевают песни, и над площадью и витиеватыми улицами возвышается Дворец, освещённый лучами белого солнца, сверкающие окна и витражи сияют, словно лица богов.       К полудню жара становится невыносимой, и город немного затихает. Многие жители укрываются в своих домах, чтобы переждать зной, кто-то бежит в таверну отпить вина. Работа продолжалась, но темп её замедлялся. Сикоракса, словно измученный путешественник, переводила дух, готовясь к вечернему оживлению. Но вечера даже не наступали — не хотело солнце садиться за горизонт, время не хотело течь, слова оставались не сказаны, молитва не закончена, и царь…       Пускающий корни в крепкий фундамент, чтобы откреститься от целого континента. — Нельзя нарушать кодекс! Господин Покровитель, это недопустимо! — шипит Святой Отец, стоя за спиной сумасшедшего Иджебраила.       Тот совсем из ума выжил. Будто его тело охватили не те духи, какая-то тёмная сила, может даже проклятье, оседлала буйную кровь. Мужчине теперь ничего не стоило идти против правил. — Кодекс не мой! Кодекс долой! — кричит он, даже не смотря в лицо Святого Отца. — И никто меня не осудит! Я неприкосновенный Бог этого мира! И страна моя! Лишь моя!       После столетия скорби и ожидания, когда жажда возвращения утраченных земель Альнилама почти превратилась в обугленный пепел, Иджебраил, покровитель пустыни, почувствовал, что пришло время действовать. Память о том, как Жемчуг, их новый бог, расколол пустыню своим рождением, создав Оазис, утопающий в синеве и водопадах, жгла его изнутри.       Книги хранили в себе столько, сколько свет не видывал. Та неподвластная покровителю библиотека, охраняемая стражами, совсем не гордо распахнула свои ворота, когда Иджебраил с лёгкостью сломил стражников, отправив их в мир иной, окрашивая шелковые ковры бордовыми каплями горячего вина. В ней было темно, едва ли лучи проникали внутрь сквозь витражные окна, а лампы тлели в считанные секунды, не пропитанные силами судьи. Но это не было бедой, когда все внутренности кишили невероятной искрой, когда ладонь могла осветить каждый уголок библиотеки, возвышающейся стеллажами до самого потолка, до которого даже со ступенями не дотянешься.       Тогда было так любопытно, что Покровитель дней и ночей не спал, глаз не смыкал. Нет, не просто страдал от бессонницы, но отринул саму необходимость сна, превратившись в воплощение бдительности, подобно скорпиону, выжидающему в тени, стаскивая каждую книжонку с полок и вычитывая замысловатые иероглифы, ища все тайны, скрытые во мраке секреты, хоть что-то, связанное с магией. Книги, свитки, глиняные таблички — вся мудрость, накопленная веками, была безжалостно вытащена из хранилищ и сброшена на пол. Иджебраил, словно одержимый, перебирал их, вычитывая замысловатые иероглифы, расшифровывая древние символы, в поисках хотя бы намёка. Устроив великий погром святейших письмен, мечась в злорадстве и диком гневе, Иджебраил сгорал от чувств.       Он сорвал с полок оставшиеся свитки и швырнул их на землю. Книги, некогда святыни, теперь валялись в пыли, словно бесполезный хлам. И затем он поджёг их. Огонь жадно пожирал папирусы, языки пламени танцевали, словно демоны, вырываясь из плена. Дым, густой и чёрный, поднимался к потолку, словно предвещая гибель всего живого.       Иджебраил стоял посреди этого безумия, окружённый пламенем, и смотрел, как горит история, как горит мудрость, как горит надежда. Он не чувствовал боли, лишь злорадство и дикую, первобытную ярость. Огонь отражался в его глазах, превращая их в два пылающих уголька. Он не пытался остановить пламя, не пытался спасти хоть что-то. Он наслаждался разрушением, видел в нём символ своей мести, символ грядущего падения Альнилама. В этот момент он был воплощением хаоса, богом разрушения, пожирающим прошлое, чтобы построить на его обломках своё будущее. И все книги горели, горели, горели, как горит отчаянное сердце, в котором злости на весь мир не удержать, освещая его лицо, искажённое яростью и ненавистью, лицо, которое уже никогда не станет прежним. Он перешёл черту, и пути назад уже не было. Осталась лишь одна цель — уничтожить Альнилам, чего бы это ни стоило. И пепел сгоревших книг стал лишь ещё одним шагом на этом пути, усеянном страданиями и кровью. — Я обещал, что сожгу её… ничегошеньки не оставлю! — Рассмеявшись, Иджебраил схватился за голову.       В сумасшествии он почувствовал, как по телу ползут некие строки, словно иероглифы от страха быть сожранными пламенем ринулись в его тело — и начали наполнять безумием информации, каждый поток был направлен в его тело, голову, которые распирало ужаснейшей болью познания. Возможно, даже где-то ужаснулся ещё один зазнавшийся божок, что кто-то открыл грязный метод получения информации, но мудрость тоже пошла к чёрту! Всё будет кануть в небытие вместе со всеми предателями. И никаких богов не нужно! Это будет абсолютная, вечная власть! Сикоракса очистится от божеского позора и станет настоящей державой, охватит весь мир, и все непокорные будут стёрты… главное… найти оружие…       А позже, когда от библиотеки остался только пепел и рухнувшие стеллажи, а стражники забили тревогу от обилия дыма, когда уже почти что помчалась мгла вестей по народу, Иджебраил пропал — скрылся с места преступления, погрузившись в раздумья.

— ☽ —

      Он стоял в своём шатре, вышитом золотыми нитями и увешанном коврами, сотканными из шерсти диких верблюдов. Ночь укутывала пустыню, а далёкие звёзды мерцали, словно насмехаясь над гордостью Альнилама, чьи жители давно забыли о суровых законах песков — даже не знали, породив новое поколение нежных юнцов. На низком столе, сделанном из тёмного дерева, лежала карта Альнилама, выгравированная на плите из чёрного гранита. Голубой, лазурный цвет оазиса, столь яркий и живой, вызывал в Иджебраиле приступ ярости. Что там случилось потом со Дворцом — его не волновало. Его там теперь нет — он здесь, в шатре, с великим планом. — Они почивают на лаврах, купаются в изобилии, — пробормотал он, его голос, словно шелест песка, разнёсся по шатру. — Забыли, что сила течёт из песка, и она же может их поглотить…       Иджебраил провёл пальцами по резным символам на карте, мысленно соединяясь с древними силами Пустыни. Он готовил вторжение, отличное от всех, что когда-либо происходили в этих краях. Не гром оружия и не лязг колесниц, а скрытное, коварное проникновение, похожее на медленно действующий яд. Мало того, что недели, превратившиеся в месяцы, он проводил в медитации, сливаясь с духом пустыни, пока не научился понимать её язык, ощущать её дыхание, подчинять её волю, до самой стычки с узниками Сикораксы, так ещё и почувствовал небывалый прилив сил, когда восстановился — то были считанные моменты, словно человеческой плоти было суждено вознестись.       Он изучал ритуалы призыва, заклинания проклятий, техники управления стихиями, но всё казалось недостаточным, слабым, бесполезным против силы, питаемой верой и любовью целого народа. В его душе росло отчаяние, подобное пескам, засыпающим оазис, медленно и неотвратимо.       Но в один момент мысли пронзила не то что боль — осознание, внезапное осенение! Вихрем закружившись, шум сплёлся в строки, а вой — в мелодию голоса. И так он узрел вытащенное из-под завалов прошлой разрухи в самом ценном месте Дворца заклятье для его войны:

Песок, что шепчет с ветром в лад,

Забытых духов грозный ряд.

Из зноя, из пустынной мглы,

Восстаньте, духи, вы вольны!

Из праха предков, снов ночных,

Из тьмы, где скрыты лики их,

Я, Иджебраил, вам повелел,

Исполнить волю, что хотел.

Сквозь стены, души проникать,

В сердцах сомненья насаждать.

Воду отравить, морям грозить,

В Альниламе жизнь губить!

Врагу нести лишь боль и страх,

Забыть о солнце, о богах!

Подчиниться воле песка,

И быть со мной наверняка!

Да будет так!

Мой дух силен,

Вам путь открыт, мой приговор!

Ищите жертву, ждите час,

Я, Иджебраил, зову вас!

      Сначала он начал с шёпота. Он произносил древние заклинания на языке песков, слова, наполненные силой и ненавистью. Его голос, словно тихий треск песчинок, раскатывался по шатру, вытекая в ночь и распространяясь в сторону Альнилама. Заклинания сплетались, образуя тончайшую паутину, которая медленно, но верно окутывала город, подобно змее, обвивающей свою жертву.       В тот миг царь приступил к сотворению своих невидимых легионов. Словно художник, готовящий холст к картине конца света, Иджебраил облачился в свой ритуал. Он наклонился над горшком, изготовленным из тёмного, почти чёрного обсидиана, в котором покоился песок. Не обычный песок, что легко смывается дождями и уносится ветром. Нет. Этот песок был взят из самого чрева Пустыни, из места, где солнце, казалось, выжигало саму душу, а ветра выли от тоски, словно оплакивая вечное одиночество. Этот песок был средоточием ярости, воплощением терпения, хранителем вечной жажды мести. Иджебраил погрузил свои руки в этот сгусток ада, ощущая его холодный, колючий трепет. Закрыл глаза, вдохнув полной грудью сочившийся паром воздух, напоенный запахом зноя и забвения. Он слился с пустыней, став её частью, её голосом, её волей.       Когда тьма вокруг сгустилась, а пламя жаровен плясало в безумном танце, Иджебраил вдохнул в песок жизнь. Не плоть и кровь, но нечто большее — саму сущность пустыни. Он вырвал из сердца песка его молчаливую ярость, его вековое ожидание, его неискоренимую жажду вернуть утраченное. Заклинание было негромким, не очень смышлёным, но сотрясло всё вокруг, словно удар молнии. Он произнёс слова, которые звучали как шелест змей, как вой бури, как смех демонов, пленённых в песке. Сначала песчинки просто лежали в горшке. Потом они начали трепетать, как живые существа: вибрировали, кружились, словно пляшущие искры. И вот, словно из чрева, начали рождаться.       Из каждой песчинки, из каждой крупицы праха поднимались невидимые воины. Они были невидимы для глаз, бесплотны для руки, но наделены коварством, силой и жаждой разрушения, превосходящей любую плотскую страсть. Они были рождены из песка, но были чем-то большим. Они были песчаными духами.       Они парили над горшком, подобно рою невидимых насекомых, готовых броситься в бой. Безлики, лишены формы, но чувствовали гнев своего повелителя, впитали его жажду мести. Они были его оружием, руками, глазами, волей. Они были его легионом, готовым исполнить любой приказ, любой приговор. Сотворение этих воинов было кульминацией его усилий. Каждая песчинка, превратившаяся в песчаного духа, стала частью плана, частью его мести, частью его будущей победы. И когда он поднял руки, обращаясь к своему невидимому воинству, ему показалось, что вся Пустыня рукоплещет ему, предвкушая ужасающее торжество, которое должно было последовать.       Он почувствовал себя королём мира, никак не имея возможности очистить разум от пелены, застелившей его чистую сторону. Вся человечность испарилась, осталась только в воспоминаниях его матери — Ханан, которая сейчас поди рвёт и мечет, управляя дворцом и сетуя на неблагородного сына, оставившего целый город на растерзание самоуправления. Он даже не интересовался, что там, как там, писем не слал, с канцелярией не говорил, о богах и слышать не хочет. Только он, шатёр, духи, война. Он пошлёт их предвестником, пошлёт этому Жемчугу письмо с жаркими объятиями смерти, с ужасающим шёпотом смерти. — Ты! — взывая духа, он ожидает тень на ладони, а потом пророчит: — Рушь стены! Пусть потолки сыплются, пусть горшки трескаются, всё гремит! — заливаясь смехом, тот разгоняет первый легион, словно открывая клетку с аспидом. — А ты! — указывая на другого духа, он скалится и шепчет: — Меняй сны! Пусть они все ревут и мечут от страха, чтобы ни единого хорошего сна не было! Только кошмары о падении мира! — И ты! — развевая следующего, Иджебраил, словно вырастив мутанта, восхищается этой нечёткостью контуров, совершенно невидимый, но ощутимый фантом, внушает: — Нагоняй тревогу, чтобы жить было сложно! Чтобы все бежали, бежали с земли, все тонули! — Пусть вода выходит из берегов! — Сейте раздор! — Пусть люди убивают! — Пусть всё гниёт! — Вода почернеет!       А потом он уселся в полном одиночестве, канувший в безумии, сочинять себе легенду, говоря вслух, усмехаясь от своего тщеславия.

      Великий Покровитель Пустыни, имя его Иджебраил, обучил невидимых воинов-духов своим самым коварным приёмам. Он научил их просачиваться сквозь щели в стенах, проникать в дома и храмы, шептать кошмары спящим, внушая им страх и неуверенность. Они подменяли чистую воду в водопадах, делая её горькой и ядовитой, насылая болезни на скот и губя урожай. Они распространяли ложные пророчества, разрушая доверие и сея раздор между жителями Альнилама.

      С каждым днём Альнилам слабел, словно растение, лишённое воды. Жители становились вялыми, их лица бледными, а сердца наполнялись тревогой. Но никто не мог понять, что происходит, откуда исходит зло. Они чувствовали его присутствие, ощущали его леденящее прикосновение, но не могли его увидеть, поймать, противостоять ему.

      Иджебраил наблюдал за происходящим издалека, наслаждаясь зрелищем. Он видел, как город охватывает паника, как умирают посевы и стада, как даже самые смелые воины Альнилама теряют свою уверенность. Альнилам был на коленях, но он ещё этого не осознавал.

      Настал день, когда солнце достигло зенита, и тень шатра Иджебраила стала самой короткой. Покровитель Пустыни почувствовал, что пришло время нанести последний, решающий удар. Он поднял руки к небу, и его глаза засветились неземным светом. Магическая энергия, накопленная за десятилетия, вырвалась наружу, сотрясая землю и заставляя песок вздыматься в воздух. Сотни песчаных духов, до этого действовавших скрытно и разрозненно, слились в единое целое, образуя гигантский смерч, поднимающийся в небо над Альниламом. Смерч был соткан из песка, но в нем ощущалась злая воля Иджебраила, его ненависть, его жажда мести. Невидимый, но всесокрушающий, он обрушился на Альнилам, сокрушая здания, руша стены, вздымая в воздух пыль и песок. Город задрожал под натиском стихии. Жители, обезумев от страха, метались по улицам, пытаясь найти укрытие, но тщетно.

      Смерч проникал повсюду, неся разрушение и смерть. Иджебраил смотрел на всё это со своей песчаной обители, его лицо было бесстрастным, как сама пустыня. «Теперь ты заплатишь за свою гордыню, Альнилам», — прошептал он.

      «Пустыня забирает своё».

      Наконец-то, спустя столетие, месть Иджебраила и всей его родословной была свершена. Альнилам, жемчужина оазиса, рождённый из раскола Пустыни, пал жертвой её безжалостного гнева. И на месте процветающего оазиса теперь возвышались лишь руины, погребённые под слоем песка, напоминая всем о том, что никто не может противостоять силе пустыни и воле её покровителя.

— «Жемчуг канул в небытие, лишившись своего главного тела, — и умер, а Чимин, сверженный в своём мире искупления, приполз обратно к его ногам!»       И чем не прекрасный расклад! Иджебраил, довольный собой, просто тихо начал наблюдать за тем, как всё потихоньку меняется. Здесь, вдали от городов, на пересечении жизни и пустоты, будет видно и слышно всё, что так было нужно честному народу.

— ☽ —

— Господин Верховный Судья! Господин Судья! — крича от бешенства, досады и страха, Святой Отец бежит по коридору суда, где время замирает при стуке молотка о столешницу пьедестала. Но никто ему не отвечает: встречают тишиной, шуршащей эхом по углам потолков да тиканьем больших часов. Скамьи пустуют, заключённых нет, суда — тоже, как и самого Минки. Словно он куда-то запропастился — и бог только знает, где его носит. Может, его тоже скосило под влиянием озверевшего покровителя? Это ещё сильнее пугает…       Но мужчина не успевает и заикнуться, как слышит голос важной женщины и стук её каблуков.       Придерживая подолы платья, Матерь Ханан спешит к Святому Отцу, смотря так, словно чего-то ждёт. Но молчанием кризис вопросов не решается, и та заговаривает первая: — Вы тоже ищете Минку? Клянусь, его нет уже какой день! Я почти не сплю, пока молюсь, чтобы он пришёл! А знаете Минну? Её тоже нет! Чимин уехал, к нему письма не идут, и я не знаю, что делать! Канцелярия в ужасе, народ тихо языками треплет, а во Дворце некому управиться! Все дела стоят… никто не может разобрать, помощники не решаются с ответами… я одна на всех не могу разорваться, что же за напасть!.. — Покровитель пропал… — делится досадой мужчина и склоняет голову, в молитве складывая ладони, и шепчет себе под нос мантру, прося прощения у всего пантеона узников. — Эх, да решило б это все проблемы по взмаху руки! — негодует Ханан, оглядываясь по сторонам и ревя: — Да куда вы все подевались! Этого нашей Сикораксе родимой не хватало, чтобы некому было помочь! Узники, бо-оги! Взываю вас, немедленно! — верещит женщина, топая ногами и глядя так, словно сами стены суда ей должны немыслимых масштабов.       Они так и остались в тишине, уже полностью разочаровываясь в этом мрачном дне. Время нещадно бежит быстрее, не останавливается, и воронки песков так и снуют вокруг Сикораксы, норовя не то упасть, не то поглотить, но жизнь насмешливо продолжается — и все смеются, проживают словно в один миг, никогда не сомневаются. Погода все-таки подвластна Чимину, он ее заговорил, постарался, но что-то всегда идет не так, что-то коробит эту маленькую просьбу Верховного Божества.       На самом деле Ханан не так сильно нуждалась в богах, нежели её ранимая душа. Она и подавно не была богиней, не обладала сверхъестественной силой, а была просто матерью, чьё сердце разрывалось от тревоги за своего сына, переплетённой со злостью, и от тревоги за целый мир и её безупречного Жреца, который подарил ей великую жизнь с самого детства. В эти смутные времена, когда её сын взращивал в себе гнев, а его планы затмевали разум, она искала покоя в их обществе, надеясь найти хоть какое-то просветление. Поэтому было больно, что никто не откликается. — Я тебе говорю… Да тихо ты! Больной ублюдок, куда пошёл, я… — крики Минны эхом доходят до ушей разочарованной, но вдруг засветившейся матушки, когда сама появившаяся из ниоткуда Минна с красными щеками прячет взгляд, зная, что таких речей лучше не произносить при людях в ритуальных одеяниях, ещё и под гербом страны. Минка, оказывается, захватил её вместе с собой, когда услышал стоны просьбы, бьющейся в толстенный потолок небесных чертогов, где они с напарницей усердно избавлялись от ран. — Чису специально сделал так, чтоб мы заживали, как черти, — фыркает Минка с подвешенной головой, придерживая себя за живот перемотанной бинтами рукой. На нём были отнюдь не прежние строгие одеяния, волосы растрёпанны, даже покромсаны, словно лезвием в бою по неосторожности. Да и Минна тоже выглядит как будто только после стычки с неукрощёнными буйволами в охотничьих угодьях. Только им есть что скрывать. А может, правду следует рассказать. — Вы… вы… что с вами двоими?! — матушка в гневе всегда громко кричит, и теперь нет границ дозволенного, как к кому обращаться — она просто бесстыже отругивает узников, шлёпая одного по лицу, другую по макушке, продолжая сопеть, как недовольная львица. — Совсем совести нет, так бедную женщину пугать! У неё государство сгинет скоро, а вы где-то прохлаждаетесь! Что с вами такое? Вам там сверху хоть что-то слышно? Или так решили бросить Сикораксу на растерзание рук вертихвосту-супостату? Али от господина своего отреклись, раз уехал в Альнилам и будь здоров?! — Тише, Ханан… — успокаивает её Святой Отец, неловко поглядывая на божеств, смущённых и отруганных. Совсем как дети. Только вот Минка продолжает сутулиться и молчать, когда как Минна откашливается и поднимает руки, чтобы объясниться: — Мы пытались остановить его… Но… были неосторожны. — Это он вас так отмотал? Мой сын посмел?.. Вас… — Нет, нет, госпожа, он не настолько силён, чтобы… — Минна почти злится, когда вспоминает их глупость, поэтому и замолкает на полуслове, пока судья поднимает голову и просит прощения. — Это мы сами себя чуть не убили, — коротко говорит он, а потом подходит ближе, беря Ханан за плечи, тут же хмыкая от неудовольствия. — Что там?       Там — это во Дворце. По взгляду понятно. Ханан почти разрывается, чтобы рассказать им.       Когда солнце склоняется к горизонту, окрашивая небо в оттенки багрянца и золота, три друга оказываются в укромном саду, скрытом от людских глаз. Святого Отца отослали обратно во Дворец, готовить молитвенный зал и распоряжаться некоторыми делами, которыми никто так и не занялся. Сад этот, приспешник спокойствия, находится за пределами помпезного Дворца, где всё было в запустении, охваченном хаосом.       Минна, со шрамом, пересекающим её левый глаз, наливает в тонкие кубки ароматное вино, даря прохладу. Минка достаёт откуда ни возьмись корзину спелых фруктов, искрящихся в лучах заходящего солнца. Ханан, чьи глаза отражали беспокойство, принимает предложенные дары, но не может скрыть тревогу, что терзает её сердце. — Матерь Ханан, расскажите, — мягко просит Минка, положив руку на её предплечье.       А Минна продолжает, видя, как взгляд узника хмурится. — Это… угнетение. Печаль…       Ханан вздыхает, отпив глоток вина, и произносит: — Иджебраил ушёл. Он оставил дворец в хаосе, а нас — одних… Кажется, что этот негодяй погрузился в безумие, одержимый жаждой мести. Его сердце омрачила тьма… словно демон овладел его разумом… — её голос усталый, но в нём чувствуется твёрдость.       Минна сжимает губы, её лицо омрачилось. — Мы чувствовали его намерения, как грозовые тучи перед бурей… — как сказать о том, что им рассказал Чису, она не знает. Наверное, лучше матушке этого не знать вообще.       Прошло всего три дня после бегства Иджебраила, но для дворца они тянулись как вечность. Ханан, измученная, с кругами под глазами, ходила по залам, словно призрак, пытаясь хоть как-то сдержать нарастающий хаос. Слуги, сломленные и перепуганные, едва справлялись с самым необходимым. Важные вельможи, оставшиеся без указаний, метались в панике, не зная, как руководить делами государства. — Мы знаем, что он хочет, — говорит судья, сердито смотря на свои руки. Ханан немного пугается такой интонации, но не теряет надежды, что ей смогут хоть как-то помочь. — Но сейчас бессмысленно искать его, мы слишком много времени теряем. Он начнёт войну… Рано или поздно это случится. Нам надо лишь добраться до Чимина, хоть какую-то весть ему послать, но боги из Альнилама отчего-то нас даже не слышат… — Это сложно рассказать, но… — Охота успокаивает Ханан, поглаживая её по волосам с проседью, переливающейся в бликах солнца. — Всё очень плохо. Даже я не справлюсь с той горой, которая скопилась у вельмож, — она ужасается воспоминаниям о бесчинстве и полном хаосе, а потом запивает это вином, сокрушаясь в своих разочарованиях. — Я пытаюсь навести порядок, но это подобно попытке удержать песок в ладони. Времени почти не осталось…       Минка хмурится, его лицо приобретает суровое выражение, привычное для судьи. — Это тревожно, матушка Ханан. Это говорит о том, что он полностью поглощён своими планами, пренебрегая даже долгом правителя. Это тоже карается кодексом… но… мне сложно судить, когда я даже не могу полагаться на всевездесущность…       Минна закатывает глаза на эти серьёзные речи и прерывает умозаключение обычно немногословного узника: — Мы поможем. — А с войной что? Правда будет? — хнычет та. Она женщина сердобольная, сразу же в чувства бросается, касаясь груди, чтобы успокоить бешеное сердце. — Не будет, — успокаивает Охота, прижимая женщину к своей груди, угощая тихой мелодией, напеваемой под нос…       После того, как Ханан покинула сад, Минна и Минка остаются наедине, и тишина, окутавшая их, была столь же тяжёлой, как и воздух, которым они дышали. Солнце скрывается за горизонтом, оставляя сад в полумраке, но в сердцах богов было не легче. Минка касается рукой своего плеча, где ещё ощущалась жгучая боль от недавно полученных ран, нанесённых Иджебраилом. Даже его божественная сила не могла исцелить всё мгновенно. — Он вышел из-под контроля, — произносит Минка, его голос был полон печали. — И мы не смогли его остановить.       Минна кивает, а её шрам, пересекающий левый глаз, пульсирует, напоминая о пережитом кошмаре. Она ощущает усталость как физическую, так и ментальную, будто после долгой охоты, которой она не была рада. И пусть божественные силы восстанавливаются быстрее, чем у смертных, но битва с Иджебраилом, с его новой, тёмной магией, оставила глубокий след в её душе, как и в душе узника правосудия. Они же ещё и ударов друг от друга отхватили — сколько им по койкам мотаться? Может, уже наконец пора закончить эти поползновения с восстановлением себе ж во вред… — Мы сделали всё, что могли, — тихо говорит Минна, пытаясь утешить друга, но в её голосе звучит неуверенность. Она знала, что они могли сделать больше, но страх перед последствиями, перед возможной гибелью Альнилама, сковывал их действия.       Минка проходится по саду, разминая плечи, которые до сих пор болят. Его божественная сила, конечно, давала ему больше выносливости, но даже ему требовалось время, чтобы оправиться от битвы. Чису, вредный гад… Походу намешал им что-то, что лишь сделало вид на пару мгновений и заставило их страдать… — Этот бой… забрал у нас больше, чем мы думаем, — произносит он, глядя на увядающие цветы, словно отражение их собственных ран.       Он останавливается возле фонтана, вода в котором теперь кажется немного мутной. — Мы должны быть готовы к худшему. Иджебраил не остановится, пока не добьётся своего. И мы должны защитить Альнилам, даже если это будет стоить нам всего. Нам нельзя терять Чимина…       Минна подходит к нему, её глаза встречаются с его взглядом. — Мы справимся. Мы должны.       Даже обязаны.       Она замолкает, вспоминая о Чиминовой неволе, о вечных спорах с другими богами, о том, что ему приходится сражаться в одиночку, и что он сейчас даже в неведении. Но глядя на Минку, она видит надежду в них. — Пора запрягать союзников, — произносит Минка, прерывая её мысли: — Нам нужна помощь. Мы не можем сражаться с этим злом в одиночку.       Минна кивает, соглашаясь. — Оставайся во Дворце. Помоги Ханан. Она явно не сможет без тебя… — Хэй, ты себя видел? — пыхтит та, вставая в недовольную позу и почти что открывая глаза судьи на его вид. — Из нас двоих ты больше способна в управленчестве. А я заявлюсь к Чису и скажу, чтобы он немедля меня излечил. И полечу в Альнилам. Найду и Чимина, и Алфаскара, и будем думать. Хотя бы их предупредить…       Минна не сильно хочет соглашаться с упорством судьи, но всё же сдаётся. Ему предстоит долгое путешествие. И надо сделать это быстрее, прежде чем упрямый, глупый Иджебраил поглотит всё своей коварной чернотой.       Они оставляют позади сад, полный воспоминаний о битве, и направляются по своим маршрутам, одна — во Дворец, а другой — к просторам Альнилама с одной небольшой остановкой в Небесных чертогах.       На закате, когда небо окрашивается в кровавые цвета, окрашивается и понимание, что борьба только начинается, и впереди их ждёт ещё много испытаний, и их раны, как физические, так и душевные, будут напоминать им о цене, которую они должны заплатить за защиту мира.       И какую разменную монету получит сам Покровитель Иджебраил…       Его ждёт неминуемая смерть.       Кодекс Сикораксы гласит, что преднамеренное причинение вреда в виде умышленного убийства Верховного Божества и нарушение суверенитета Сикораксы карается казнью.       Почему эта статья так откликается самому Иджебраилу? Потому что никто из правителей не может быть уверен, что Альнилам и Сикоракса — не одно и то же. Будучи созданным на земле Пустыни из оазиса, Альнилам является его частью — регионом с нечистой историей, который каждый трактует так, как ему угодно. Так что Жемчуг считает, что его страна — только его, как и царь думает — что Альнилам лишь наглая манипуляция. Да, фактически это верно — что чужому богу нет места на землях Сикораксы, но есть ли смысл воевать на своей же земле? В путах противоречий запутались все — не выбрался никто. И когда водопады разрушатся, а бог падёт — падёт и сам Царь, освобождая Сикораксу от своего человеческого проклятия.       Да только Правда знает, что будет — даже, быть может, и предсказание Чису было ложью.       Осталось только пережить смертоносную бурю.