Звездочёт

      Чимин начинает замечать, что у Юнги появляется всё больше дел. Хоть вечерами они регулярно встречаются в его покоях, прячась за балдахином за душевными разговорами и томными поцелуями, но жрец, как бы ни хотел, греет под сердцем такое странное чувство, как «скучаю». Ему было неловко признать, что он тоскует по Жемчугу, желая видеть его почти всегда, даже ночами не смыкать глаз, наблюдать за идеальным лицом, которое ему породнилось настолько, что без него и фреска двенадцати великих узников уже не родна.       А ещё Чимин замечает, как странно меняется настроение Альнилама. Сейчас, когда Юнги не может позвать божество с собой, он идёт с Алфаскаром по улицам города, осматриваясь. Его тонкая душа много что чувствует, и странные колебания его напрягают. Он, к сожалению, ничего не видит, но необычная аура, вторгающаяся в пространство, пробивает даже старого воина. — Ты чувствуешь, что последние несколько дней творится что-то странное? — спрашивает узник, оборачиваясь к задумчивому богу, изучающему лица людей, неестественно искривлённые страхом. Чимин указывает на это, на что Алф озадаченно хмыкает, тут же настораживаясь.       Чимин лишь смотрит на то, как узник подходит к испуганной девушке, которая при виде воина лишь отмахивается и что-то озабоченно бормочет, тут же бросаясь прочь, так и роняя свои вещи посреди дороги, вызывая массовое беспокойство. Каждый, кто услышал звук, обернулся на Чимина, волочащего белые подолы искусных полупрозрачных сияющих одеяний по земле, и Алфаскара в обмундировании, с лицом другого человека, которое божество не видит, зная истинную сущность своего друга. — Может, догоним? — почти срываясь с места, Алфаскар невнятно смотрит на остановившего его Жреца, который с явным неодобрением осаждает желание Войны. — Но… Почему? Это странно! — снижая голос, он отходит вместе с божеством в сторону, где меньше людей, смотрящих на них. — Потому что она не одна… Но я не понимаю, что это, — сомневается Чимин, прикусывая губу. Натягивая на макушку тагельмуст, искусно сшитый на заказ по просьбе Юнги, он избавляет себя от взглядов, цепляющихся за волосы и блестящее золото. — Кажется, это… Какое-то проклятие… — Альнилам надёжно защищён! Над нами купол! Мы всевездесущи, никто не пропустит непрошеных следов! — не сдаётся Алфаскар, скрещивая руки на груди и настаивая на своём. Конечно, как человек, проведший здесь свою службу на протяжении всего времени с рождения Альнилама, ему больше известно, но и Чимин не глуп, чтобы не понять. — Хоть один раз заткните своё самолюбие в одно место и поверьте мне, — грубо отвечает Чимин, шагая дальше по улице, высматривая на лицах других прохожих что-то похожее на то, что они отпустили в добрый путь. — Я, может, не вы, но живу достаточно, чтобы знать, о чём говорю. Я Верховное Божество, если вы не забыли. Я благословляю эту землю. Я чувствую, что здесь что-то не так. И это не шутка, притаившаяся в той женщине…       Алфаскар хмуреет, даже не зная, что сказать. Он находит лучшим вариантом просто промолчать, теряться в догадках, позволяя Чимину подумать в тишине, продолжая движение среди красочных, тихих улочек Альнилама.       Только мысли обрушиваются наземь вместе с внезапным дождём. Все, кто был на улице, стали разбегаться под крыши, явно не ожидавшие такого подарка природы. У Юнги нет способности управлять погодой, как у Чимина, как и Чимин добровольно договорился с Правдой, чтобы его настроение не меняло настрой неба.       Небо, тёмно-серое, некрасивое, застилает горизонт, скрывая за собой проблески ясного диска. А вместе с каплями дождя Чимин чувствует странный запах, который свойственен обычно только жаркой пустыне. Странно ещё то, что его лицо капли царапали, словно капал песок, маленькие острые гранулы, смешавшиеся с кристальной водой.       Стирая с щеки накапавшую грязь, тот прощупывает песок, понимая, что его метёт сверху, с Пустыни, внутрь каньона, хотя такого никогда не было. Кажется, что-то надвигается. И божество надеется, что это не катастрофа. Может, просто сильные ветра шалят, Иджебраил чудит, или узники дерутся? Что там в Сикораксе происходит, что все ветра метут песок с дождём на Альнилам, не видавший такой погоды после окончания сезонных дождей… — Господин Жрец, давайте я доставлю вас во Дворец, иначе вы весь до нитки вымокнете, — вежливо говорит узник, раскрывая появившийся из ниоткуда зонт. Капли нещадно тарабанят по нему, норовясь сломать, только Алфаскар не абы какой достал — волшебный, чтобы либо так сопроводить, либо просто не заставлять мокнуть. А то красивых одеяний жалко. — Нам надо расследовать это дело. Пошли, вдруг мы упускаем что-то важное…       Поэтому Чимин, перехватывая рукоятку зонта, приподняв подолы, ринулся в сторону больших улиц, выбегая с торговых переулков, где они потеряли ту несчастную девицу. Алфаскар, разрываясь от неудовольствия, лишь молча пошлёпал по лужам, звеня бронёй.       Поспевает он или нет, Чимин не интересуется, погружаясь в атмосферу полного непонимания, омываемого слезами, падающими и разбивающимися оземь, смывая за собой неуловимые следы странностей, окружающих со всех сторон.       Он видит хмурые лица в окнах, как люди судорожно прячут себя за шторами, как запирают двери, хлопая так, словно за ними гонится монстр. Кто-то визгливо орёт, но ни черта не видно — улицы пусты, залиты неприятным дождём, и только два безумца в лице Чимина с узником-воеводой бегут по округе, выискивая невидимого противника. — А мне кажется, что это всё… — Слишком много напасти за раз, — обрывает на полуслове Чимин, отдавая зонт Алфаскару обратно, почти что принимаясь рвать подол юбки, чтоб не мешала бежать. Только тот тоже буянит — останавливает шлепком грубых ладоней, а потом наказывает, что так неуважительно относиться к стараниям портных негоже. Даже если ещё сошьют! Поэтому, смирившись с тем, что бежать быстрее ветра он не сможет, просто выходит под навесу дождя, принимая на себя удар недовольства, возможно, самой Правды. Хотя она к Чимину более чем благосклонна — стала бы так мучить? — Ну скажи мне, что ты ещё видел? Да все просто разбежались из-за погоды, а та…       Но он снова не успевает договорить, как перед ними по особому прошению разворачивается ужасающая картина: с криками, орами и мольбой один мужчина убивает другого, совсем молодого. Даже без причины — просто так зарезал, воткнул нож в горло, и след его простыл. И что удивительно, на лицах обоих были маски отчаяния, злобы и страха. Алфаскар даже едва челюсть свою до земли не опустил, пока Чимин, смотря на это с замиранием сердца, тихо подходит к убитому. Дождь шумно оплакивает жертву, и теперь становится всё по полочкам — частично, прям что нашлось за эти мизерные минуты, которые они посвящают разведке. — Какого чёрта?! — раскатом грома негодует воин, что аж земля содрогается под его гневом. Меньше всего он любил убивать, хоть и является военным, генералом как-никак. Но это совершенно исключено — ненужные, неоправданные, совершенно невинные смерти. Чимин даже хмурится, касаясь пальцами висков, чтобы отойти от звона, оставшегося в ушах после рёва негодующего узника. — Посмотри, — предлагает Чимин, присаживаясь и склоняясь над пареньком, истекающим кровью. Свою жизнь он уже выкашлял, и глаза его закатились. Но лицо было искажено так, как неестественно людям. Словно монстр охватил его тело, напугал так, что и умереть можно было только от одного чувства тревоги в груди. — И тот мужик, будь его земля сыра и вонюча, убежал… с таким же… лицом… — тут же ударяясь в догадки, Алфаскар почёсывает макушку, наблюдая то за вымокшим Чимином, выглядящим не более, как прилизанная кошка, то за трупом, который стоит быстрее убрать, а потом захоронить с почестями, чтобы упокоился с миром, а не превратился в демона и не пугал народ. Юнги такого точно не вынесет — чтобы на его мирной земле произошло вот это…       Такого никогда не было, никогда! А сейчас творится безумие, совсем незнакомое.       Что ещё страннее, как они проходят дальше по улице, после того как Алфаскар призывает Хаята, чтобы тот забрал душу, начинаются ужасы один за другим: старая женщина выпадает на улицу из-за двери и закашливается, пропадая в смертельных муках; с крыши дома падает бездыханное тело ребёнка, где-то слышны лязги металла — и даже до стражников добралась нечисть! Они там почти друг друга перебили! Так воинственный Алфаскар бросил Чимина, как и зонт — побежал разнимать стражу, а Чимин вновь остаётся один, наедине с мыслями, которых не прочесть, не разобрать. Всё кажется до безумия неправильным, каким-то чудовищным планом, который не должен видывать свет. Именно… Альнилам. Он не знает, что творится в Сикораксе, но теперь душа рвёт и мечет, чтобы отправиться туда и посмотреть.       Увидеть своими глазами всё, что скрывают горизонты.       Ситуация начинает терять линию тогда, когда появляется ещё одна жертва, но Хаят не прилетает — его словно нет. Он не откликается, игнорирует, словно впавший в забытье. Юнги тоже, на удивление, не отвечает. Не является при первом зове, при втором, при зове раздражённого Алфаскара, кричащего на всех подряд.       Пока всё это не натыкается на самого Жреца.       «Это всё ты…» — звучит странный, мерзкий голос. Чимин мотает головой.       «Из-за тебя все мрут…» — продолжает, смеётся, колется. — Что это?.. — спрашивает самого себя, касаясь головы и смаргивая капли дождя, текущего по обрамленному белоснежными локонами лицу.       «Ты всех погубишь!»       «Всех!»       «И себя тоже!»       «Всё будет в могиле!»       «Все умрут!»       Мысли бесконечным потоком, гомоном одного лишь громкого, неприятного голоса кружат вокруг Чимина, нагоняя на него страх. Сердце начинает неприятно стучать в груди, старые раны вскрываются. Он не может объяснить, почему его настигло подобное чувство, почему он думает об этом, почему ему кто-то что-то говорит… Вот именно! Кто-то ему говорит! Шепчет на ухо все самые неприятные вещи, забытые секреты, тайны, вылезающие наружу горьким осадком, солью на незаживающие шрамы. Как укол в душу.       Метка обжигает тело, канга стискивает шею, отчего он задыхается, а потом в голову приходят ещё более мерзкие вещи, такие как проявляющие подробности его очернелости души, его проклятье, которые изувечило не только нутро, но и всё вокруг.       Он снова не чувствует головы, теряется в пространстве — перед глазами ничего, под ногами — ничего, внутри — тоже ничего. Только сумасшедший голос.       Вдруг он срывается на крик, которым пугает, наверное, весь Альнилам. Даже дождь перестаёт трещать, успокаиваясь и переходя в более умеренный, не заслоняя серой вуалью взгляд. Отдышаться не получается, но голоса больше нет — сумел прогнать, видимо, этот невидимый недруг сильно испугался, что решил отойти. — Чимин! Юнги вообще не отвечает! А вы пробовали его вызывать? — кричит ему Алфаскар, перекрикивая шум дождя. — Может, вам хоть откликнется… — Он не слышит, увы, — с сожалением и полным сердцем переживаний сообщает Чимин, чувствуя, как ноги слабеют. Как капли прибивают к земле. Он садится на корточки снова и обнимает себя за плечи, пытаясь отмахнуться от пережитого мимолётного ужаса. Кружащаяся голова не может пройти сразу, приходится ждать, даже не слыша ругливых переживаний воина. — С вами всё в порядке? — Алфаскар поднимает мужчину за локоть, встряхивает плечи, хлопает по лицу, обращая на себя внимание. — Слышите меня? Или тоже сейчас побежите на кого-то и убьёте? Это что, заразно? У тебя лицо всё бледное, ужас! — Я… — заикается Жрец, кусая губы. А потом говорит, что ненароком почувствовал это безумное присутствие кого-то другого. Алфаскар моментально меняется в лице и тащит Чимина в сторону Дворца, так и не дожидаясь — срывается на полёт, приводя сразу в купальни, где клубы тёплого пара всплывают к потолкам. — Отмойтесь и оставайтесь тут. Я… — Я знаю, что это… Это проклятые души… Наверное, я думаю, что это они… Без тела, без формы, — на выдохе выпаливает тот, скидывая тагельмуст и встряхивая длинные белые пряди. — А что мне это даст? Как с этим бороться, когда нет даже формы? Я их не вижу! — пыхтит мужчина, стряхивая влагу с плеч. Чимин беспомощно смотрит на лицо помощника и вздыхает, прикрывая глаза. Всё теперь теряет прежний смысл, тут же обретая другой. — У вас есть библиотека? Я могу поискать древние письмена. Может, я справлюсь. Но, наверное, будьте просто на страже порядка… попробуйте утихомирить людей… пожалуйста! — и затем Чимин, ослушиваясь узника, просто бредёт в сторону своих покоев, скидывая по пути намокшие одеяния, скрываясь за толщинами стен, сдерживающим ругательства воина.       Про библиотеку он узнаёт у слуг и бежит туда сломя голову, будто каждая минута на счету. Кабинет Юнги пустует, веранда закрыта, а библиотека напоминает о доме, где стоят огромные кладези знаний. Хранилище информации у Жемчуга намного меньше, но он не знает, что тот собирал во времена познания мира. Потому что, как Чимину известно, все знания о мире мужчина получил от преподавателей, так что книги — это пожитки, чьи-то подарки.       И о болезнях почти ничего нет. Про нечисть тоже, про заклинания — совсем немного, и ничего про овладение. Перерыв множество свитков, множество книжек, пролистав все возможные страницы, Чимин в полном заблуждении садится на пол и обнимает себя за голову, пытаясь вспомнить хоть что-то… Но ему известны многие способы, как поглотить душу, завладеть ею, вселиться в кого-то, но ни одного слова о том, как начать ими управлять. Потому что души нет как материи, они не существуют, только как факт, как аура, как чувство в груди.       И как же он должен понять, что с этим делать?! Как будто совсем ничего. Поэтому, с грустью теряясь среди многочисленных умных заковыристых строк, Чимин сидит, не в силах подняться и побрести в покои. Его вытаскивает из библиотеки служанка, которая заметила, как рвёт и мечет обессиленный Чимин, сжимая волосы в кулаках. Он бы их так выдрал с корнем, потому что город болеет, и весь шум дождя нагоняет тоску вперемешку с виной. Потому что это Чимин. Словно одно большое проклятье, несущее в руках семя раздора и росток смерти.       В комнате он почти успокаивается, только сбегает в покои Юнги, откуда крадёт часть спальных одежд и забирает с собой, чтобы найти каплю спокойствия. Что это не он. Что всё это не из-за него, что Чимин не виноват. Это не его рук дело!       Он даже не может вспомнить, откуда появилось это заклятье. Стоя около раскрытого настежь окна, вдыхая тёплый запах сандала, чувствуя мнимые прикосновения горячих уст, сладостных звуков поцелуев, он думает, с каких небес, из-под чьих земель вылезло это нечто, бесшумно устраивающее погром… И что, если это нынешний Покровитель Пустыни… — Господин, вам нужно принести тёплого молока? Вы хотите мёда? — спрашивает обеспокоенная служанка, учтиво склоняя голову перед тоскливым божеством, у которого душа раскалывается от множества мыслей. Глаза грустнеют с каждой минутой, и никакое молоко не сможет утолить его жажду окунуться в тёплые объятия вдруг потерявшегося воина Юнги. — Нет. Извольте, — отворачиваясь от служанки, Чимин делает ещё один спасительный вдох, сжимая лёгкую ткань, струящуюся по запястьям дрожащих жилистых рук. — Скажите, где наш господин? — Я не знаю, — склоняясь ещё ниже, та замирает, пока Чимин не прогоняет её. — Почему ты не даёшь никому узнать, где ты?.. — тихо, как у самого себя, спрашивает измученный Жрец, смотря на тучи, на странное небо. Оно кажется таким тёмным, таким грустным, совершенно не впечатляющим. — Я боюсь… Я не хочу быть один, когда есть ты. Юнги… Любовь моя, — вопрошает у неба, вдруг то передаст Жемчугу нежные слова, и тот примчится на пышной волне?       Только вместо лент волн он видит угрюмый пейзаж: водопады застывают, чернея на глазах. Вода, словно отравленная, начинает исчезать, оставляя после себя иссушенные нитки грязных водорослей, сплетённых в длинную косу. Но водопады стараются вырваться из-под натиска чёрного проклятия — плещутся, шипят, но всегда проигрывают, утопают в объятиях страха и яда. Это Чимина не на шутку пугает.       Всё донельзя странно — против него. И сколько он так простоял, не расставаясь с туникой Юнги, не знает. Только Правде известно. Но взгляд, полный разочарования и вины, режет в клочья страдающие волны, обволакивающие потускневшие колонны. Небо готово обрушиться на землю, приплюснуть человечество, чтобы никто и не знал, что когда-то существовало такое царство, как Сикоракса. Как в ней, в самой сердцевине Пустыни, нашёлся тихий уголок, насыщенный водой и прохладой. Что были боги, был мир, была Правда, были храмы… Была вера в любовь. Были горькие расставания, когда никто не знает, куда все делись.       Чимин покидает погреб мыслей в момент, когда густые тучи взрываются ярким заливистым светом, ослепляя привыкшие к темени очи божества. Устрашающе алый свет заполонил всё небо, лучи кровавого заката охватили пики барханов, а сверху, почти над бесконечными дюнами, виднеющимися в дали, сгущается огромный, невероятных размеров песчаный карьер. Воронка, кружащаяся смерчем над Сикораксой, устрашающе нависающая над головами, кажется, приближающаяся к границе — такая недвижимая, завораживающая. Как сигнал к тревоге, с боем барабанов, гонга, звоном колоколов на храме, трещания костров. Словно последний вздох перед тем, как на весь мир обрушится страшная сила.       Чимин спохватывается, не знает, куда деться, почти разворачивается, чтобы сорваться прочь, уже невмоготу чего-то ждать! Он почти всё понял!       Но как вдруг в окно влетают потерянные люди: Хаят и Минка — о боги! И Минка! Чимин не может поверить своим глазам, открывает рот, не знает, с чего начать, как и его друзья, запыхавшиеся от стремительного полёта. — Чимин! — вскрикивает судья, спотыкаясь о собственные ноги, подлетает к брату, с нежностью и трепетом обнимая так, словно не видел всю жизнь.       Эта встреча смутно напоминает их свидание в зале суда, когда Иджебраил впервые надругался над жрецом. Крепко целует, сжимает его дрожащие от волнения плечи, смотрит рассудительно, верит, что его не обижали. И Чимин отчаянно хочет сказать — что Юнги его просто безукоризненно любит. Как и весь тихий город. Но всегда во всех красивых сказах у любви есть одно жирное «но», и оно сейчас угрожающе нависает над миром, ревнуя, ненавидя за «предательство». Ненавидя просто так, что боги — скверны, слишком высокомерны, что не знают, как тяжело людям приходится быть в оковах неволи. — У нас очень мало времени… — шепчет Хаят, невольно надев свою погребальную маску, походя на ходячего трупа, облачаясь в траурные одеяния. Таким Хаят меньше всего нравится Жрецу, но он не в праве трактовать ему правила и законы. Тем более, когда Альнилам настигла такая ужасающая беда… — Вы видели? Вы видели?! — спрашивает Чимин, подходя к окну и указывая на бурю на небе, которое в страхе разрезают плуги птиц, сбегающих на другие стороны света.       Пунцовые клубы небес кружатся вокруг искрящегося центра, полного энергии, почти стрекочущего под неравнодушные, боязливые вздохи. Тихая гавань превращается в воронку смертельного рокота, гомона агонии и стука клинков раздора. — Это… Это Иджебраил. Мы не смогли его остановить. Мы с Минной пытались…       Минка зажимается, не может ухватиться за слова, пытается составить речь, что всегда была идеальной. Но это полное безрассудство и беззаконие заставило узника правосудия сбиться с толку, потерять связь и внятность речей. Он переживающе смотрит на мужчин, сжимает кулаки, порываясь к окну взглядами, прислушиваясь к шуму сумасшедших, ревущих ветров.       Чимин смотрит не более, чем ошарашенно, а потом кусает губы, пытаясь подобрать слова. Но многозначительный взгляд Хаята говорит о том, что они не могут оставлять все как есть. Каждая минута на счету, объяснения ни к чему. Минка ещё успеет рассказать, что случилось, что стало с Минной — всё своим чередом. Песок из ладони стремительно утекает, и что будет потом — даже Правда не видит за стеной засекреченных ужасов бренного человеческого мира.       Ветер становится сильнее, и Чимин даже не знает, что происходит там, дома. Домой лететь страшно, опасно, но он знает, что не сможет подставить Юнги. Надо спасать… Потушить синее пламя. Потушить бурю войны, предотвратить. Он же сильный! Успеть, пока эта рьяная атака не коснулась любви Чиминовой бесконечной жизни. Чтобы ничто не могло погубить их нежные чувства, ощущающиеся как освежающий дождь по теплой поре, как цветение лотосов. — Быстрее! Пошли! Пошли, пошли! — торопит Чимин, почти выпрыгивая из окна, но Минка быстрее метает копьё в воздух, взлетая на него и затягивая с собой на подоконник и божество.       Одной ногой на раме, Чимин оглядывается по сторонам и пытается не выронить запах жреца Альнилама из рук, не желая терять крупицу, что у него есть. Внизу — чёрные лужи, паразитами захватывая пресную воду, сотворённую из света кристаллов. По бокам стены дождей, а впереди клич смерти. Только не той, которую баюкает Хаят, совершенно другой.       Лишь Жнец растерянно стоит в комнате, смотря на мужчин снизу вверх. Его траурное платье подметает полы, окутывает нежные лепестки с могил, голова катится по плечам от досады и недосказанности. Весь его вид рокочет о тоске и мольбе, коса рассекает круги за спиной, чувствуя, как кричат души по всем сторонам, куда ни оглянись. Но взгляд, затуманенный черной скорбью, смотрит на друзей, ожидающих лишь его одного. А ведь в горле застревают слова, недосказанность мыслей. — Надо сказать… — робко пытается, сжимая пальцы. — Пожалуйста! — Чимин даже не представляет, что там была за мысль: что-то сказать? Кого-то предупредить? Да даже Юнги нигде не найти! Лучше быстрее убраться, чтобы осадить алчную похоть царя, нежели вырыть могилу. Нежели опоздать. Поэтому Хаят сжимает губы, теребит иголки, которыми пишет на ритуальной бумаге перед смертью, а узник томно вздыхает, уставший нервничать и бояться. Они должны быть сильными, поднять с колен мужественность и полететь на спасение не только своих чувств и личных желаний — но и всего народа, которого рано или поздно затянет в воронку. Альнилам уже погряз в проклятии, от которого нет антидота — лишь грубая сила и рёв Алфаскара, распугивающего невидимых враждебных духов.       Потому Чимин крепко хватает Хаята за руку и затягивает за собой, прося судью лететь на крыльях безумного ветра. Смерть смущённо прижимается к обеспокоенному Чимину, нервно завязывает узлы на талии Минки. — Я же упаду!.. — нервничает Хаят, оглядываясь на то, как воды сменяются красными песчаными настилами, как вьются локоны Верховного Божества на ветру. А тот лишь поворачивается и хватает Смерть за плечи, прижимая к себе, утешая молчаливым соболезнующим взглядом. Спина Минки кажется горой, способной скрыть от страха и ветров, сметающих всё с пути. Даже Чимин, наверное, не мог бы вызвать настолько ужасающий смерч, даже под гнетом проклятья, бурлящего внутри неприятным иссохшим осадком.       И так они спешат в Сикораксу. А та уже всеми своими силами накапливает мощь, черпанную из самой бездны.

— ☽ —

      Юнги с самого утра привиделось нечто странное — какие-то незнакомые темные силуэты, прячущиеся в тенях домов, просыпающегося с первыми лучами восхода. Несмотря на то, как ему не хотелось отлучаться от мирно спящего на его руках Чимина, долг защитить Оазис был на первом месте, почему ему пришлось отлучиться от эскапизма, надеясь, что это лишь небольшая разведка до завтрака, на котором они с Чимином отведают сочных гранатов или чего-то поинтереснее.       Но, к его несчастью, до завтрака он не управился — как и до обеда и ужина, застряв на мысе Альнилама, впитывая собою всю кипящую злостью силу, проникающую сквозь барьер — его вторую кожу, еще более чувствительную, чем родная, облепляющая мощное воинственное тело.       Он проснулся ночью, когда даже коты романтично не сидят на перилах балконов и наблюдают за пузырьками пены голубых водопадов, мирно разбивающихся о утешающую гладь, блестящую в свете одинокой луны. Что-то показалось ему странным и неприятным — какие-то покалывания, лишние глаза, шумные незнакомые вздохи и шептания. Всё это терпелось до утра, пока не настал черед разбираться. Всё это казалось серьезной угрозой, у которой даже не было имени. Не то что облика — Юнги даже ничего не увидел, только осязал, немного рассматривал бегающие тени, юркающие под ноги первых людей, начавших обычную жизнь.       Разнеженный мирным бытием, раскрашенным яркими цветами влюбленности, он даже забыл, что существовала угроза в виде войны. Он даже не подумал о том, что Иджебраил, недовольный исходом переговоров, мог что-то провернуть. И эта мысль его долго и усиленно корила, но нежные взгляды Жреца Сикораксы успокаивали и навевали спокойствие, от которого не хотелось думать о плохом — только счастливое, блестящее невиданными звездами будущее.       Поэтому, наполненный виной, болью и страхом, запертым оковами самоконтроля и отваги, Юнги поглощал всё, что смог словить цепкими руками. Ему получалось сдерживать нашествие духов до тех пор, пока самое слабое место — мыс — не было прорвано тысячами злобных крупиц, которых невозможно поймать с помощью оружия. Все водные цепи, оковы были разбиты в оврагах, так и не схватившие ни одной души.       «Что за напасть…» — думал воин, наблюдая за тем, как его Альнилам неуверенно вливает в себя этот яд, у которого, по-видимому, нет антидота. Так что, усилив мыс, залатав дыры, Юнги бросился спасать свой дом, разбивая крики и вопли о клинок, дарованный чем-то свыше.       Больше всего места в голове занимали мысли о Чимине. Он не мог с ним связаться, услышать — потому что далеко. Всё началось с самого дальнего угла Оазиса, откуда не то что голос Алфаскара не слышно, так и душевную связь. Может, хоть что-то до него долетит — хоть песчинка из волос Жреца. Нужно собрать все силы в кулак, чтобы разобраться со странностями до того, как об этом догадается кто-то из Дворца. Разве не его долг оберегать сладкий сон его любви?       Но с каждым часом становилось только хуже — что-то овладевало невидимыми людьми, и все как посходили с ума. Разбитый, потерянный вид каждого страдальца разбивал его сердце, укреплял волю и желание победить. Так что он старался изо всех сил, чтобы удержать эту нечисть, проникающую в каждую клеточку тела, эфемерно существуя сразу в нескольких местах морозного пространства, заполняющегося бесстрашным дождем, ломающим все распустившиеся цветы.       И теперь его окружал не прежний Альнилам — а целая осада невидимыми силами, пожирающая со всех сторон, превращающая в черный кошмар, из которого не выбраться, а погрязнуть и быть битым — запросто, если коснуться отравленной земли, что несла в себе только мир и тишину. Вопли, распри и крики, лужи крови и истошные рыдания лишь сильнее нагоняли переживаний, и он не мог справиться, словно не понимал, как с этим бороться. Так что это первый случай, когда всё пошло не по плану. Всё пошло в бездну, захватывая его с головой, будто бы нет никакого исцеления.       Но Юнги не мог оставить всё как есть. Он боялся не то что за город, который питается его духом, а за Чимина. Чимин мелькал перед глазами в самых разных мотивах, но никогда — в тепле и спокойствии. Даже сейчас, спустя времена, наполненные сладостной негой, снова случается что-то, что хочет сделать больно. Но боли достаточно!       «Надо лететь к нему… Спрятать от этого…» — летя на волнах, Юнги торопился ко Дворцу, наблюдая за тем, как из-за макушек Жемчужной резиденции растекается сердце ада, отравляющее небо. И в этом было видно почерк самого настоящего недруга всему миру — Иджебраила. Всё говорило о том, что это судный, роковой день. Этот направленный на невинных гнев, который рвёт все устои морали.       Только Чимина нет во дворе. Нет во дворце, даже в Кайросе. Юнги в ежесекундно поглощающем его беспокойстве оббежал весь Дворец, но не нашел ни следа. Только расправленный одр под балдахином, легкий запах тела божества, а также погром библиотеки и распахнутое окно личных покоев, по которым шелковым ковром были расстелены бумаги, письма, старинные папирусы с легендами. Всё говорило лишь об одном — и в это верить не хотелось.       Чимина нигде нет. Он чувствует всем телом, что город пуст — лишь отголоски.       Но этого не может быть! Не может такого быть, чтобы его любовь, тот, кто признался в том, что его жизнь сочтена без этой страстной божественной любви, дарованной как подарок Правды…       Сбежал?       Осматривая каждую оставленную в комнате крупицу, улавливая развевающиеся ноты его запаха, Юнги кусает губы и унимает дрожь в запястьях. Он не верит, заходится в нервном припадке, чувствует, как грудь раздирает на множество мелких кусочков, словно в сердце бросили стеклянный шар и он разбился на миллионы осколков.       Касаясь кровати, на которой Чимин спал, Юнги оборачивается на окно, усеянное следами. Подходит к нему, изучает пальцами, греет замороженную душу остатками тепла, а потом, как потерянный ребенок, переживающий за свое невинное будущее, стоящее на грани перед этим ужасающим огромным взрывом песчаных бурь, тихо шепчет, надрывно так, словно готов разрыдаться: — …Чимин? «Где ты?» «Почему ты не отвечаешь?» «Разве… разве…»

Но правда жизни может быть иною.