Звездочёт

      Пролетая сквозь простыни поднявшихся песков, боги спешат как можно скорее ворваться в круговорот, возвышающийся над Сикораксой словно злобный дух. Только Чимин совсем позабыл о том, что ему нечем сражаться с Иджебраилом. Об этом призадумались и его компаньоны — один разделял тревожные мысли на пару с полётом, а другой шелестел свитками, пытаясь сосчитать души погибших, которые, на удивление, не выкалываются острым кончиком иглы, а пишутся чем-то непохожим на погребальные чернила. Словно они и не умерли вовсе — а просто так существуют, покидая бренные тела и мечась среди чернеющих вод. — Ты помнишь, как добраться до Кузницы? — спрашивает Минка, принимая решение резко сменить курс и попасть в небесные чертоги, останавливая время на решение судеб. Возможно, это будет пик его сил — притормозить скоротечность жизни на некоторое время, причем продолжительное, чтобы успеть. — Если бы я только знал, то тут же бы показал… — с полным раскаянием шепчет Жрец, прикрывая уставшие глаза и сжимая ткань в руках. Расставаться с частичной Юнги он до сих пор не хотел — как и всю свою следующую жизнь не отпустит. Что их ждёт на этом тернистом пути? Что случится в следующее мгновение?       Хаят в этот момент тревожно молчит, продолжая шебуршать ритуальными лентами, развевая их на рвущем ветру. Символы горят огнем, подпаливают бумагу, оставляют следы пепла, а Смерть тихо вздыхает, прежде чем собраться духом и превратиться в саму Жизнь, превозмогая истинную сущность. Из кокона грязи они давно вырвались, и больше ничего не призывало Жнеца носить косу и пугать узников своим разлагающимся духом.       И когда яркий свет озаряет лицо Чимина, а золотистые волосы начинают покачиваться кудрями по ветру, тот касается плеча Минки и говорит: — Я знаю. Есть один короткий путь. — Что это значит: «короткий путь»? — Потому что есть длинный, для истинных камнетёсов, которые хотят добраться до истины… Четыре порога, которые не по силам даже самому сильному человеку. Даже некоторые мелкие духи не могли попасть на службу к Труду… — Не про Генерала случаем ходила молва, что он не смог попасть к Кудрату, когда ему нужно было перековать клинок?       Чимин почти усмехнулся, узнавая такие интересные факты о самом старшем узнике их пантеона. А Минка даже не сдерживает несерьёзности и гогочет, пока Хаят кивает головой и продолжает рассказывать. — Генерал рассказал, что есть Таинственный путь Ветра, по которому можно попасть в Кузницу… Но он очень вредный и может пошутить и направить в недра вулкана… — Не думаю, что Верховное Божество будет пожурено на сожжение в магме, — продолжает рассуждать судья.       А Чимин, прислушивающийся к перезвону двоящегося голоса Хаята, нервно зажёвывает губу, пытаясь откопать такие нужные сейчас воспоминания. Словно Кудрат — только имя, которое он определённо когда-то слышал. Он помнит только свой чудный сон, где Минна напару с поджарым кузнецом выпивала вина, и всё — что осталось на задворках младого ума. Может, в своё время он позабыл многое из-за сокрушающих ударов мечом Войны, из-за ритуала печати, скрывающего внутри не только его мощь как бога Солнца, а ещё и сознание, рыжину волос и юношескую отвагу.       В самом сердце горной гряды, где ветры поют древние песни, скрывается Таинственный путь Ветра — тайный проход, известный лишь избранным. Это не просто туннель — это живое существо, сотканное из ветров и древних заклинаний. Проход открывается только тем, кто умеет слушать шёпот стихий и понимает язык ветра. Говорят, что проход ветров — это творение древних богов, которые заключили в него частичку своей души. И только тот, кто достоин прикоснуться к божественному искусству кузнецов, сможет пройти этот путь. — Значит, нам надо в Божественные чертоги. — Сможешь остановить время? — спрашивает Чимин, неловко перебиваясь между двух мужчин, оглядываясь на бушующую стихийную массу, угрожающую всему континенту. — Постараюсь, — Мина отвечает расплывчато, но Чимин уверен, что тот справится.       Потому что он верит в силы Правосудия. Тот лишь вскидывает руки ввысь, чтобы опустить на мир замирание, раскатистым голосом произнося: — Приказываю! Суд идёт! — и так всё замирает, всё, что двигалось, дышало, существовало. Чаша весов падает со звоном оземь, стрелка замирает, и Ануар наверняка негодует, что ему не дают перекатывать светила с дня на ночь и с ночи на день. Но ничего страшного, ведь сейчас на кону стоит не просто жизнь Альнилама, но и всей Пустыни, над которой нависла опасность.       Удоты замирают в воздухе, как и пелена песчаных крупиц, словно созвездия, сокрытые в далёкой Долине Звездочётов. Хаят завороженно смотрит на песчинки, трогает пальцами, а те дрожат, намереваясь упасть в родные дюны, которые тоже теперь не передвигаются в своём паломничестве, так и замерев на месте. И смерч войны не закручивает воронки, не искрится и не ревёт, повиснув на небе.       Надолго ли замёрзли стрелки мировых часов — Минка не может сказать, испытывая некоторую боль от ноши, перепавшей на его плечи. Но Чимин не задаёт лишних вопросов — принимает это на свою долю как должное, а потом они втроём, единственные живые души среди застывшего мира, прыгают ввысь — в Чертоги, у которых пол — это звёзды, а небо — целая Вселенная, чёрная, могучая и бескрайняя, поглощающая всё на своём пути.       Пантеон узников раскидывается перед ними прекрасной цветущей картиной — прохладные бескрайние прерии, существующие только для узников. Луга облаков простираются до самого горизонта, переливаясь всеми оттенками лазури и жемчуга. Здесь трава не просто растёт — она парит, создавая иллюзию невесомости. Каждый стебель украшен кристаллами росы, которые в лучах солнца превращаются в маленькие радуги. Деревья амброзии сочатся сладким мёдом, а яблоневые цветки разносят благоухания по бесконечному простору, в каждом уголке которого можно найти удивительные приключения и кладезь тайн прошлого. Но Чимин, утеряв свою силу, не может справиться с той магией, которая защищает некоторые пути к его подчинённым-узникам.       Так что он очень сильно сомневается в том, что сможет как-то понять, что их ждёт на том заветном пути, к которому их ведёт Хаят, перескочивший на свой клинок. — И что нас ждёт на этом коротком пути? — Ну… Генерал рассказал, что там должно схлестнуться четыре ветра… — А ещё что? — нетерпеливо интересуется Судья, поправляя узкую длинную юбку. Она ему к лицу — к его строгому холодному образу. — Ну… я не знаю. Просто он ничего не смог услышать и так сильно разорался, что Кудрат из-за злости пустил его просто так.       Минка, не сдержав веселья, снова рассмеялся — всё в стиле старейшего узника. А вот Чимин очень сильно призадумался, вслушиваясь в слова Ткача. Всё в голове крутилось вихрем, из которого иногда вылетали какие-то смутные отрывки, будто это всё когда-то существовало. Будто он всё на самом деле знает, но не помнит, а если и помнит, то, наверное, с тех времён, когда был человеком, потому что к Кудрату у него и просьб не было — он всё делал руками, и никакого оружия ему не надо было для сотворения Сикораксы. — Услышать? — замечает, переводя взгляд на смущённого златовласого узника, который всё дальше вёл их в горы. — А… он слышал музыку, но не понимал слов. Он потом только узнал, что ветра умеют разговаривать.       Здесь у Жреца появились сомнения: — И кто будет понимать, что шепчут ветра? — задумывается, перебирая навязчивые мысли вместе со страданиями, которые он переживает.       Всё так сразу навалилось: все непригодные, неожиданные дерьмовые события, огорчающие божество и омрачающие его бренную жизнь в человеческом теле. Ему сложно поверить в то, что Правда решила наградить его такими терниями к счастью, которое теперь снова убегает в спешке, сверкая милыми очами. А он очень хочет, чтобы его любовь продолжала цвести.       Минка смущённо хмыкнул, а Хаят странно посмотрел, словно не понял, что такого сказал их друг. — Ну… ты, конечно, кто ещё? — говорит судья, приземляясь на парящий островок. Чимин аккуратно сходит на землю, обматывая тунику Юнги вокруг плеч. Было непривычно без тагельмуста, но шёлковая ткань теперь дарила не только освежающий запах, но и веру, что всё ему нипочём.       Он? Чимин снова сбился с толку. И правда же, почему именно он? Кто он такой, что он такого забыл, раз не знает, как читать ветер. Удивительные вещи… Но, коснувшись Небесных чертогов, волшебной земли, что-то продолжило наполнять его разум.       Минка лишь взглянул вниз — на горный ручей, каскадами плещущийся вниз по камням, переливающийся своей кристально чистой водой на свету. Чимин решил действовать и не ждать, поэтому прыгнул вниз, ненароком измочив подол одеяний. За ним последовали путники, и они двинулись вперёд — изучать горный хребет, разделённый на множество причудливых путей и тоннелей.       Изучая округу, Чимин решает спросить, что произошло между Минкой и Минной, ведь весь его внешний вид начинает всё больше говорить о напыщенной серьёзности, будто узника что-то беспокоит. — Что у вас с Охотой приключилось? — задумчиво спрашивает, ступая по тёплой каменистой земле. Хаят плетётся где-то позади, рассматривая каждый уголок и иногда поглядывая в свои списки. А Минка отвечает так буднично, словно такое происходит каждый день. Только нервность в глазах скрыть не получается, потому что его это всё очень сильно раздражает. — Схлестнулись. А Чису, гад эдакий, вместо того, чтобы излечить, заставил страдать ещё больше, и как мне с этим быть? У меня сил ни на что не хватает… — Чимин рад такому ответу, потому что многословность от узника правосудия — хороший, добрый знак.       Наверное, охваченный злыми помыслами Иджебраил и правда суров, раз смог заставить одних из самых сильных узников ранить друг друга. А они, между прочим, бьют всегда так, как будто хотят разрезать континент надвое. Поэтому теперь Жрец смотрит на брата глазами, полными сочувствия и тревоги. Хотя сострадание обычно заставляет его уходить в себя и копаться в личностях.       Странно, что только сквозняка нет, хотя они очень высоко. Это замечают и остальные. — Штиль? — Он самый. — Странно, — заключает Минка, оглядываясь и поднимая руку повыше, пытаясь ощутить хоть какие-то колебания воздуха. Но ничего не происходит. Длинные чёрные волосы облепляют спину и тело, как и белые волосы Чимина — струятся по плечам, как потоки воды, даже не колыхаясь.       Они решают немного подождать. До того момента, когда четыре ветра сойдутся в едином танце. Минка, привыкший к весам правосудия, чувствует неуверенность. Хаят, вечно балансирующий между жизнью и смертью, кажется спокойным. А Чимин, лишённый своих божественных способностей, ощущает себя особенно уязвимым. Словно выпал из мира, принял другой облик с головой, не оставив ничего себе на размышления. Словно всё заковано где-то внутри него. И ни одна потайная мысль, хотя бы одно ключевое слово не вырвутся на помощь. — И как тогда мы будем наблюдать, когда схлестнутся четыре потока?       Минка раздражённо пошёл дальше, вздёрнув нос, а Хаят, внезапно закричав, прерывает мысли задумчивого Чимина: — Осторожней!..       Но обезопасить никого не получается, потому что Минка уже стремительно соскальзывает с пологого короткого склона, падая в лужу грязи, распрыскивая её во все стороны, пачкаясь не лучше свиньи.       Но внимание Чимина привлекает нечто другое, какое-то особое волнение пространства. Из-под пяток упавшего судьи вылетел поток ветра, устремившись прямо в горы и утонув в них, разбившись на тысячи осколков. От этого небольшого казуса у божества раскрылись глаза — и он в полном восхищении снимает с себя пелену и несуразные вопросы о том, как им быть. А всё, оказывается, очень даже просто. Он, конечно, немного сомневается, даже не зная, что делать дальше, поэтому продолжает наблюдать за эфемерными следами этого небольшого происшествия, запечатлевшегося в памяти.       Минка пытается встать, весь перепачканный: волосы в глине, как и ладони и полностью вся одежда, — а Хаят лишь трепетно возится с ним, бегает вокруг да около, пытаясь оттереть все пятна маленькими кусочками магии, исправляя ситуацию. — Сделай так ещё раз! — необдуманно просит Чимин, готовый принять правду. Но за этим следует стушёванное молчание, а затем Жизнь неловко говорит: — Вообще-то… он только что упал. — И я тебя люблю, но, ради всего сущего, ты издеваешься? — истощённо говорит тот, и по глазам видно, как сильно он недоволен и результатами бескорыстных стараний узника Жизни, и тем, что происходит — одна сплошная неразбериха. — Вы не видели?.. — Что не видели? — и правда не заметили. Походу, что-то в Чимине есть такое, раз он заметил, как колебался воздух, как стремительно поток пронёсся мимо них и разбился на глазах. Он без сомнений вытянул руки к друзьям и произнёс более настойчиво: — Тогда дайте мне что-нибудь! — и сжал несколько раз пальцы, выпрашивая вещицу, которой сможет сам опробовать.       Хаят аккуратно передаёт ему свой клинок, и, вставая в позицию, Чимин уверенно рассекает воздух, метая режущий удар вперёд, замечая, как он обретает крылья, разбиваясь о скалы и сваливая по ним небольшую груду камней, с грохотом покатившихся к подножию.       На это Минка среагировал так, словно не ожидал подобного поворота, а Хаят учтиво забрал меч, пряча его за длинными рукавами жёлтых одеяний. — Теперь мне интересно, как Алфаскар додумался сделать четыре удара, — тихо говорит Чимин. Он представляет, что ему понадобилось не сильно много усилий для того, чтобы разом отправить четыре точных удара, очертив траекторию, но без четырёх рук Ануара это было всё равно нелегко. — Меня больше интересует, как мы это сделаем, — Чимин вздыхает, подходя к Хаяту. А тот нежно поправляет его накидку, явно заметив, чья она. Потому что сандалом пахнет только Юнги. — Ну точно не схлестнёмся, как Судья с Охотой. Иначе у Хаята времени не хватит, чтоб почтить усопших и рассказать… своему господину… — вновь встряхивая свитки, тянущиеся вплоть до мысов ботинок, тот бурлит переживаниями, словно кипящие горячие источники, и Чимин понимает, что медлить будет чревато. Да и к Чису, наверное, нелегко попасть, тем более что он там даже не бывал ни разу, едва помня, как выглядит именитый врачеватель божественного пантеона. — Просто с четырёх рук отправим удары в одну точку, — спокойно рассуждает судья, доставая свой посох-полумесяц. Хаят вспомнил, что у него помимо меча есть ещё и коса, так что вытащил из небытия и её, а вот Чимину пришлось снять тунику с плеч, чтобы скрутить её в подобие хлыста. Зря поправлял.       И так они дружно собрались и, переглянувшись друг с другом, вместе направили свои силы в невиновный маленький валун. Минка грациозно размахивается посохом вокруг своей оси, направляя морозный удар, а Хаят запускает сразу два, виртуозно взмахивая мечом и скашивая нерадивость косой, — светлый и тёмный потоки, пока Чимин отмахивается своим «кнутом», замечая, как поток окрашивается в мягкий лазурный оттенок, напоминая о прежнем тихом Альниламе.       Валун в мгновение ока раскалывается, и Чимин, воодушевлённый и полный восторга, наблюдает за тем, как мерцающая светлая частичка взмывает в воздух, превращаясь в мелодию.

Кто внемлет аркам — тот познает путь, Кто слышит песню — тот найдёт ответ. В их звуках — истина, в их песне — суть, В их голосе — небесный свет.

О, арки древние, поёте вы безмолвно, О тайнах мира, о путях богов. В напевах ваших — сила непреклонна, В аккордах каменных — судьбы улов.

И тот, кто песню эту расслышит, Кто в сердце сохранит её мотив, Тот путь найдёт, что к цели приведёт, Сквозь время, сквозь века, сквозь мрак и свет.

      Чимин начинает тихо напевать мелодию, сливаясь с перезвонами арфы, с тонкой мелодией флейты, звук которой разливается, словно дым курильницы. Он сам не замечает, как понимает слова, что заставляет его петь — вселившийся в него дух или кроткие воспоминания. Минка с хмурым выражением лица начинает прислушиваться к каждому слову, понимая, что знает эту мелодию, знает, когда должны зазвенеть колокольчики, а когда тихо переберутся струны большой божественной арфы. Когда заиграет тамбур, когда запоёт голос. Хаят лишь тихо восхищается, наблюдая за тем, как появляется лёгкий осязаемый ветерок, как близ них начинают собираться перистые облака в высокую лестницу.       Вспоминая песнь каменных аркад, Минка бережно берёт Чимина за руку, когда музыка стихает, и указывает на ступени, по которым они все дружно спешно поднимаются, пытаясь переварить случившееся чудо. Словно их опылили пыльцой фей, обрушили тёплый проливной дождик из лесов, взращенных Великим Ширваном.       Чимин взмахивает рукой и отодвигает лёгкую, прозрачную блестящую навесу, ныряя в тёмный коридор, внимая каждому символу, подсвечивающемуся с новым аккуратным шагом. Хаят заинтересованно осматривает мягкие стены, касается пальцами, а потом играется со свечением, читая иероглифы, оглядываясь вокруг, прежде не видав такой красоты.       Только не один Минка отбивается неудачами, потому что Чимин проваливается прямо в пол, едва схваченный узником правосудия. Чиминов взгляд наполняется усталостью и непониманием, и не без помощи воспарившего в воздух Хаята он поднимается обратно наземь. — Вот тебе и мягкий пол, — вздыхает Чимин, поправляя тунику воина, вновь обрётшую покой на изящном развороте плеч Жреца. Хаят сочувствующе смотрит на него и спрашивает: — Как ощущения? — Как будто у меня нет тела, — отвечает, кусая губы.       А потом, будто забывая ошибки, ступает чуть правее, испугав твоих товарищей. Но повезло — что не провалился, лишь немного погрузившись пальцами вглубь. Жрец кидает всё внимание на пол, пытаясь понять, есть ли различия. Но, к его сожалению, ничего не находит, потому что пол весь одинаковый — мягкий, как облака, светящийся, как россыпь драгоценных камней. — Минка, лети с Хаятом. Я попробую проскочить.       Но те не бросают его и подставляют руки помощи: Минка аккуратно летит рядом, поддерживая за локоть, пока Жнец направляет, считывая подсказки на стенах, пока они не доходят до другой стороны переправы, откуда их внезапно перебрасывает сквозь пространство и время, которое Минка не в силах остановить — в Пантеоне узников оно и так не существует.       В самых высоких чертогах божественного царства, где золотые облака касаются хрустальных сводов небесного дворца, раскинулась величественная кузница богов. Её исполинские стены, сложенные из звёздного базальта и метеоритного железа, уходили ввысь, теряясь в сияющем эфире, словно древние обелиски, вознесённые к престолу самой Правды. В этом божественном месте время существенно осязается совсем иначе, нежели в просторах снаружи, и каждый миг наполнен величием. Здесь, среди Небесных чертогов, творилась судьба миров, и каждый удар молота эхом разносился по всем измерениям, напоминая о могуществе и величии божественного кузнеца.       Кузница бурлит жизнью. На входе их встречает замечательная, изящная дева с волосами из чистого золота и руками, способными размягчить любой металл. Её прикосновения вызывают сияние, подобное звёздному свету, а движения плавны, как танец лепестков на ветру. Чимин невольно засматривается на её пустые глаза, смотрящие пронзительней матери, а голос подобен перезвону тысячи золотых колокольчиков, а смех звучит как мелодия ветра в древних храмах. Когда она говорит, её слова отзываются эхом в самых дальних уголках кузницы: — Златоцвет спешит сказать, что господин трудяжка занят, что не может принять гостей! — «Трудяжка»? — недопонимает Минка, оглядываясь на Чимина, который делает шаг вперёд и останавливает скоротечную деву, чтобы поговорить.       Златоцвет — воплощение гармонии огня и металла, красоты и мощи, нежности и силы. В её образе слились воедино все совершенства небесного мира, делая её незаменимой хранительницей божественной кузницы. Аура Златоцвета излучает мягкое золотистое сияние, которое успокаивает буйный огонь в горнах.       Даже Атия не наведывается к Кудрату только из ревности и зависти, что кто-то в этом мире может быть красивее её. Волосы Златоцвета — это потоки жидкого золота, которые струятся по её спине, словно расплавленный металл. Они никогда не путаются и не спадают, а сами собой собираются в замысловатые косы, украшенные искрящимися кристаллами. Каждый локон хранит в себе частицу солнечной энергии, способной укротить самый яростный огонь. А руки девы покрыты тончайшей золотой чешуёй, которая позволяет ей касаться раскалённого металла. Кончики пальцев оканчиваются не ногтями, а миниатюрными золотыми лепестками, способными почувствовать малейшее колебание температуры, а, быть может, и вызвать дрожь неожиданности. Но, к сожалению, она даже не узница — просто эфемерный, выкованный самим Кудратом сосуд, наполненный нечеловеческой красотой. — Господин Кудрат сейчас куёт, не может оторваться! И я пойду, все ждут! Идите, если хотите!       Она спешит внутрь кузницы, ведя за собой незваных гостей.       Тысячи огненных жаровен, питаемых пламенем священных вулканов, создавали причудливую симфонию света и тени. Их отблески танцевали на стенах, испещрённых древними иероглифами и священными рунами, которые, казалось, пульсировали собственной жизнью. Каждый символ излучал мягкое сияние, рассказывая истории о подвигах богов и героях.       В центре этого божественного пространства возвышалась колоссальная наковальня, созданная из металла, упавшего с самой высокой звезды. Её поверхность была покрыта древними письменами, светящимися всеми цветами радуги. Вокруг неё, словно неутомимые стражи, возвышались гигантские меха, приводимые в движение силой самих ветров судьбы.       Воздух здесь пропитан ароматом благовоний, смешанных с запахом раскалённого металла и священных масел. Тяжёлые молоты, будто ожившие создания, парили в воздухе, ожидая приказа своего божественного мастера. Каждый их удар сопровождался таким оглушительным звоном, что, казалось, дрожали сами основы мироздания, а искры разлетались подобно падающим звёздам.       По стенам были развешены орудия труда — от крошечных щипцов, способных манипулировать атомами, до огромных молотов, способных сокрушить целые горы. Каждое орудие было украшено драгоценными камнями и золотыми узорами, но даже их великолепие меркло перед божественной красотой самой Кузницы.       Златоцвет вскоре занимает своё место, беря в руки кувалду. В её присутствии металл словно оживает, послушно принимая желаемую форму. Каждое её движение — это танец с пламенем, каждое прикосновение — заклинание, превращающее обычное оружие в божественное. Она не просто куёт металл — она вдыхает в него жизнь, наделяет его душой и силой, а её глаза цвета расплавленного янтаря видят структуру металла насквозь, позволяя создавать совершенные сплавы. Будто она — самое лучшее творение, сделанное руками Труда.       В самом сердце этого небесного царства виднелась фигура узника — бессмертного кузнеца, обречённого на вечные труды. Его мускулы, перевитые словно бронзовые канаты, играли при каждом движении, а глаза горели неистовым огнём, подобным пламени тысячи солнц. Он был подобен богу в своей кузнице, но был навеки прикован к ремеслу, став пленником собственного мастерства. Каждый удар его молота отзывался эхом в недрах земли, а искры, разлетающиеся от наковальни, были подобны звёздам, упавшим с небес. В этом месте сливались воедино божественная сила и человеческая боль, создавая оружие, достойное самих богов. Здесь, в небесной кузнице, рождались мечи и щиты для Войны, стрелы для Охоты, плуги для Плодородия и неистовый солнечный свет для Митры.       Потолки этого священного места украшали созвездия из драгоценных камней, а в центре купола сиял кристалл, вбирающий в себя энергию всех стихий. Свет от него падал на рабочий стол, создавая причудливую игру теней и бликов, словно сама судьба плела свои узоры на металле.       Чимин наклонился над наковальней, рассматривая причудливую работу, даже не заметив, как с его причёски пропал камень. Наверное, он заметил это тогда, когда сдержанный Хаят резко подскочил и попытался что-то схватить над его головой. — Э… — Прости, но у тебя!.. — голос Хаята замирает, когда с его взглядом сталкивается грозный взгляд Златоцвет, которая очень трепетно относится к дисциплине. Минка лишь понаблюдал за чем-то и в итоге усмехнулся, покачав головой.       Они решили неспешно двинуться в сторону узника Труда, рядом с которым… начал прыгать один маленький юркий дух с находкой в руках. Он то и дело что-то напыщенно рассказывает, чтобы только Кудрат слышал. Прыгает, веселится, удивляется, а узник его отталкивает, прося не мешать. — Что-то ты сегодня весёлый, Кристалл. — О, я просто… изучаю новые материалы! — невинным голосом отвечает дух. — А ведь этот камешек непростой! — размышляет Кристалл. — Интересно… В его составе присутствуют частицы божественной энергии. В нём заключена частичка силы самого Митры! Смотри-ка, здесь видны вкрапления чего-то похожего на звёздную материю! О, какая прелесть! — А плохих духов наказывают за кражу! — поистине смешно говорит Хаят, словно отругивая маленького ребёнка. Он взмахивает пальцем перед носом духа, спрятавшего камушек в своих одеяниях. — Кристалл ничего не трогал! — Покажи камень, — говорит Минка с напором, словно вопрошая. Аура стояла такая, словно начнётся суд. Чимин понимает, что с его головы стащили украшение, трогает каждое, нащупывает пропажу лунного неогранённого минерала, в котором словно застыло само небо. Это заставляет его улыбнуться, но обратно он ничего не требует — не страшно. — Я сказал показать! — из-за нетерпения Минка вдыхает полной грудью и выпускает пар, а маленький дух заскакивает на шею Кудрата, всё ещё не повернувшегося на споры, показывая язык. — Ничего не крал! Кристалл хороший мальчик!       Хаят хихикает, а Минка закатывает глаза, когда Чимин учтиво просит его перестать добиваться правды. Ну, это в соображениях, чтобы Златоцвет не ругалась, повелевая другими духами, погружёнными в работу. — Митра… — на выдохе произносит Кудрат, кидая молот на пол и отряхивая руки. Помощник напротив внезапно оживает и забирает выкованную вещицу и уносит. В голосе была слышна нотка недоверия, сомнений и удивления.       Мужчина, очень поджарый, словно состоящий из груды каменных мышц, раскрасневшийся от жара, с пресмешными усами, поворачивается к узникам и оглядывает каждого. Его золотистая кожа, испещрённая древними рунами, которые светятся в такт его дыханию, переливается оттенками жаровен и раскалённых заготовок. Глубокие морщины вокруг глаз хранят следы бесчисленных веков труда, а оловянные глаза задумчиво водят по лицам мужчин, останавливаясь на Чимине как на том, кто вызывает больше всего вопросов. — Глубоко и искренне приветствую вечного кузнеца Кудрата… — говорит Чимин, опуская голову в знак почтения, а потом улыбается, чувствуя, как к ушам приливает жар.       У Труда голос громок, но речь медленна и взвешенна, словно его силы настолько велики, что передвижения занимают по времени целую вечность. Хорошо то, что с ними он не собирается говорить притчами, которыми насытились все его помощники, молчаливо об этом говоря своим мудрым и усердным взглядом. — Не вижу моего прежнего солнечного Митру. — Кудрат, может, Минна вам рассказывала? — О, моя жаркая подруга… Как там её стрелы? Не ломаются? — Совсем нет. И клинки на цепуре очень крепки. — Кажется, это тело выстояло перед громоздким ударом моего закалённого металла, — усмехнувшись, Кудрат скрещивает руки на груди и вздёргивает плечом, на котором сидел Кристалл, поглаживающий свой живот. Охранял находку, которая ему так приглянулась, а взгляда судьи чурался. — Здравствуйте, Кудрат, — подаёт голос Ткач, приветствуя лёгким взмахом руки. Тот замечает, что безмолвие пропало, и, кажется, понимает больше, чем сказал ему Минка. — Значит, Митра теперь лунноволосый? — Прошу… называйте меня Чимином. Меня нельзя называть Митрой, когда я… обезоружен.       Кудрат рассматривает Чимина и замечает, как могущественная печать светится на груди сквозь одежду, как канга облегает его напряжённую жилистую шею. Вздыхает, словно из-под пальцев утекли годы, превратившись в легенды. Мир не стоит на месте, но хорошо, что Верховное Божество живо. И хорошо, что Труд даже не держит зла. — И что же вас привело в мои владения? — В мире смертных происходит ужасное… Трон захвачен, начата война. А мне… нужно оружие, которым я смогу воевать. Мне нужно спасти своё государство, господин Кудрат. — Вот как? — удивлённо хмыкает, а потом переводит взгляд на стол, где молоты орудуют сами по себе. — А вы знаете, как появилась Сикоракса?       Конечно, Чимин знает, как Сикоракса обрела имя, когда стала процветать. Потому что это его заслуга — вера, сила, божественный поцелуй кого-то свыше. Возможно, даже выше, чем есть сама Правда. Но если вдаваться в подробности, он либо не читал, либо забыл, как появилась деревушка, как зародилась жизнь среди засухи и невыносимого пекла… — Нет, а как? — ничего не подозревая, спрашивает Чимин, наблюдая за изменившимся взглядом узника.       Тот немного нахмурился, но решил не задавать вопросов. — Я думал, что в вашей голове ничего не потеряно. Но раз так, то я поведаю, — он проходит к другому столу, за которым будет готов принять заказ гостей.       Минка всё ещё наблюдал за вредным маленьким духом, а Хаят подоспел к Златоцвет, чтобы посмотреть за тем, как она заговаривает кусок металла. — Давным-давно смертный путник в паломничестве решил доказать богам, что он достоин нести бремя чудотворца и создателя миров. Он так сильно трудился, что чудом оказался на пороге кузницы — юный совсем мальчишка, невинный, резвый.       Чимин невольно представляет, что и сам когда-то был таким. Полный задора, с великими идеями и желаниями, стремлением сделать какой-нибудь такой подвиг, чтобы весь мир был ему благодарен. Точнее, нет, не эта маленькая эгоистичная жилка — он хотел, чтобы его жизнь была не напрасна. Чтобы он смог сделать великое, прямо с большой буквы, необычайно величественное, чтобы страна среди песков стала чем-то большим, чем просто маленькими крупицами в огромной вселенной. А Кудрат тем временем раскатисто продолжает, возвышаясь своим закаленным голосом над вершинами скал: — Стоял он перед кузнецом и говорил, что ему нужен меч — большой, острый, чтобы воссоздать город. Кузнец долго думал, как выковать ему клинок, но в итоге согласился и создал двуручный меч с символом солнца. Он думал, что его великое творение, которое даже Война не видывала, пойдёт на пользу — что лезвие высечет имя городу, остановит врага, нарубит дров…       Чимин с интересом вслушивается в каждое слово, умиляясь такой детской невинности. Если бы он мог, то наверняка бы встретился с этим юношей. Хотел бы посмотреть ему в глаза и правда поблагодарить. — И что было потом? Какой-то великий подвиг? — его героический дух внутри вдруг просыпается: стали развеваться рыжие кудри на ветру, и глаза заблестели золотом воспоминаний. Губ касается нежная тоскливая улыбка. — А в итоге парень подошёл к самому краю небесных чертогов и скинул клинок на деревню. И из него выросла большая цивилизация, помещённая под самым Солнцем. И назвали этот город Сикораксой. А мальчишка потом вознёсся, встав на место почившего Нута.       Чимин закусывает губу и осторожно спрашивает, кажется, не поверив, что у такой истории может быть такой донельзя безрассудный конец: — Уронил клинок?.. — Да. Святое оружие для спасения мира было утоплено в затхлой речушке Кар-Руд, которая в итоге разлилась самой живописной и глубокой рекой, став святыней для народа.       Вот таким он был раньше, ещё человеком? Ему стало стыдно перед Кудратом. Просто взял и выбросил клинок, как семя в распаханную колею…       Мужчина это замечает и лишь похлопывает по плечу, прося не переживать. Его добрый смех, будто отцовский, разливается по округе, веселя рук не покладающих духов. — Я сделаю вам ещё тысячу клинков, чтобы Солнце светило. Чтобы Сикоракса жила, чтобы я служил ей, как прежде. Чтобы я мог служить вам, как покорный слуга, исполненный терпения.       А затем он поворачивает голову к духу на плече и вопрошающе подставляет ладонь. Кристалл со всей охотой отдаёт украденный камушек и указывает на него, словно на сокровище. — Смотрите, лунный камень самого бога Митры! — Я проведу над тобой суд! — рычит Минка откуда-то из-за спины, на что Чимин прыскает в кулак, а Кудрат заливисто смеётся, пока его помощник рукоплещет и ругается, пытаясь спрятаться за шиворотом скованных лат. — Я отдам его Ткачихе, она сделает из этого самородка самое настоящее украшение, достойное Верховного Божества. Я принимаю ваш заказ, господин. — Какова цена? — Цена жизни нашей страны, — и уходит, задумчиво приложив руку к подбородку.       Наверное, он знает, что сделает. Чимину думается, что клинок, который под стать подходит юноше из Долины Звездочётов, сокрушившему самонадеянность богов и доказавшему, что ему по силам защитить и возглавить целую цивилизацию.

— ☽ —

      Тени от инструментов танцуют на стенах, словно пытаясь уловить ритм ударов молота. Узник труда, не отрывая взгляда от наковальни, начинает свой ежедневный ритуал, хоть заказ и отличался от обыкновенной рутины, вдруг превратившейся в задание, ценное самой жизни.       Сегодня он создаёт нечто большее, чем просто оружие.       Его руки, покрытые шрамами и мозолями, движутся с грацией, неожиданной для столь могучей, закалённой годами фигуры. В воздухе витает запах расплавленного металла и горящих углей. Небесная медь и солнечная бронза ждут своего часа в тиглях, подрагивая от жара. — Да начнётся ковка с молитвы, — думает мастер, закрывая глаза. Его губы беззвучно шевелятся, произнося древние таинственные заклинания, известные только узникам.       В центре кузницы возвышается облюбованная всеми взглядами наковальня — свидетельница сотен созданных клинков. Кудрат подходит к ней, проводит рукой по прохладной поверхности: металл отзывается едва слышным гулом, словно приветствуя своего создателя.       Плавка начинается более чем обыкновенно — за таким даже наблюдать сродни скуке. Но тем не менее, тем, кто ценит труд и его существо, с завороженным взглядом будет наблюдать за тем, как бьет молот, летят искры и бликуют символы, выбивающиеся на наковальне. Каждый его жест выверен веками опыта, сосредоточенность пролегает меж складок на лбу. Металл плавится под его взглядом, словно подчиняясь не только высокой температуре, но и силе воли кузнеца.       Вскоре узник труда начинает формировать клинок. Меч рождается под ударами молота — изогнутый, смертоносный, но удивительно изящный. Металл послушно принимает форму, будто знает своё предназначение, словно все те вкованные в железо символы, нарисованные духами, говорили ему: «Царю служи, царя спасай, страну храни». Пальцы кузнеца, покрытые копотью, движутся с точностью врачевателя. Каждый завиток узора имеет значение, каждое углубление наполняется смыслом, уготованным кем-то свыше — тоже благословением, дарованным каждому узнику.       В центре клинка мастер выковывает символ Солнца — само светило с его величественными палящими лучами-лепестками, обрывающимися месяцем скучающей в ночи Луны. Меч правда похож на Чимина — обе его стороны, сменяющиеся эпохами: жаркий Митра среди дюн и барханов и влюблённый Чимин, отражающий лучи своей славы и неупокоенной любви к человечеству. — Обычно закалка долгая — три дня, не меньше, — говорит тот, когда к нему подходит Минка, завороженный процессом. Чимин решился подождать в обществе Лунной Ткачихи, которая искусно обрамляла самородок, который подметил среди украшений маленький дух. — Но у нас нет времени ждать… Я остановил время ради того, чтобы мы не потеряли позиций, — сознаётся Минка, напрягаясь от слов узника. Тот, наверное, не зря завёл эту тему. — Поэтому я опробую древнее мастерство моментальной закалки. Не знаю, получится ли, но надеюсь, что вера нашего с вами Господина настолько сильна, что металл не треснет от удара кувалды…       Кузнец опускает меч в загадочные жидкости, остужает в волшебных камнях, а затем снова раскаляет докрасна. Сталь становится крепче, обретая уникальные качества, о которых простые люди могут только мечтать — ни один опытный кузнец не смог бы выплавить такое чудо. Его руки двигаются почти нежно, словно он работает не с металлом, а с живым существом, лепит новую дыханную жизнь. Рукоять из священного дерева, ножны из кожи небесного зверя — всё должно было быть идеально.       А потом Ткачиха учтиво приносит готовый камень, над которым трепетно порхала, как мотылёк. Её руки, увитые серебряными узорами, так сильно завлекли Чимина, что он до сих пор не может смахнуть с себя воспоминания отчетливых быстрых движений, вырисовывающих как заклинания, так и молитвы. Если бы только он мог показать обычному человеку то, что творится в кузнице пантеона, то, наверное, никогда бы еще не смог оправиться от восторга, нахлынувшего словно на дитя. Ткачиха и правда умелая барышня, почти под стать Златоцвет, выбранной во главу почивален.       Камушек, переливающийся в радужных отблесках рабочего места, оказывается в последний раз в руках непоседливого Кристалла, прежде чем Кудрат последним штрихом вписывает его в символ величия Верховного Божества.       Священный меч сияет, словно впитав в себя лучи самого Солнца. Словно от камня перешла та сохраненная волшебная аура Митры, окрасив жилки в цвет приятных сердцу воспоминаний.       Не дожидаясь, когда тепло с лезвия сойдёт на нет, Кудрат своими большими, громкими шагами находит затаившегося Чимина. Мастер протягивает ему оружие, и их взгляды встретились. — Прими дар, о достойный, — голос Узника труда звучит почти торжественно — очень тихо в сравнении с тем, как он их встретил. — В нём заключена сила Солнца, мудрость веков и мастерство моих рук. Пусть оно служит тебе верой и правдой.       Чимин принимает его. Металл отзывается на его прикосновение, засветившись ярче, словно ожило в его руках, признавая своего истинного владельца. В этот момент что-то изменилось. Не только в оружии, но и в самом воздухе. Казалось, само мироздание признало рождение нового артефакта — символа связи между божественным и земным, между мастерством и силой, между прошлым и будущим. Священный меч стал больше, чем просто оружием. Он стал легендой, вонзаясь в воспоминания божества искрами, будто именно этот клинок канул в реке, порождая за собой начало великой жизни. — Благодарю Кудрата за посильную помощь… да пребудет с тобой благословение богов, — говорит наконец Чимин, склоняясь в поклоне, сжимая хопеш так, словно чувствовал, как его внутренний дух крепнет. Без всей той украденной Иджебраилом силы, без величия — будучи простым бесполезным телом. — Прими, что есть. Отпусти, что было. Верь в то, что будет, — как последнее наставление в добрый путь. — Пора отправляться, — говорит Минка, протягивая руку брату.       Хаят неловко машет им на прощание, улетая восвояси, к своему господу. А Чимин, провожаемый Кудратом в свободный путь, отправляется спасать свою любовь.