Звездочёт

      Юнги, слушая стук собственного сердца, впервые захотел, чтобы его не существовало.       Ничего вообще не существовало: ни его, ни мира, ни законов, ничего, даже любви. Потому что он теряет нить мыслей, судьбы, пророка. Все нити ускользают из-под пальцев, но греется надежда где-то в закоулках встревоженной души. Правда, никто не знает, как долго продержится этот одинокий тлеющий костёр.       Чимина нигде нет. Нет его следов, словно он и не ступал. Холодно. Нет чувства жаркой пустыни, нет запаха песка, нет песчинок в кровати, нет яркой улыбки, нет солнечных глаз, нет белизны полюбившихся длинных волос. Юнги снова почувствовал себя здесь чужим, как в начале пути, когда дворец был незнакомым, сырым, слишком пустым и холодным. А ведь ничего не изменилось с тех пор — только лишь солнце взошло на некую краткую эпоху, которая тотчас осыпалась недопониманием и страхами.       Есть только боль.       Вздыхая, поправляя нагрудник, он твердит себе: ничего не закончено! Ничего не потеряно! Пути не сочтены. Впереди ещё есть море исследований, впереди есть возможность, впереди есть спасение. Ему тоже надо спасать мир, только уже свой — под названием Альнилам, другой — себя — под названием Кайрос, под названием Чувства. Ведь если он бросит свои принципы и перепишет законы, которыми жил, будет ли так важно потерять самого себя? Себя, которого насильно соткал из-за желания чувствовать, не быть чёрствым, бесчувственным богом. А его переделанные чувства тоже канут в неизвестности, высвободив изнутри потаённых демонов, монстров, которые сожрут его заживо.       И Юнги погрязнет в тонне ненависти, способной утопить вечный песок одной разъярённой волной. Потому что любить — табу. Сам Чимин — табу. Один против всего мира, в который он влюблён, как юноша с горящими глазами и сердцем, как человек, проведший в паломничестве больше, чем кто-либо другой, как Бог, который создал мир, чтобы любить, чтобы почувствовать, как течёт бесконечная людская раса.       И вот, когда он только нашёл выход из своей меланхолии, когда только обрёл смысл этого мира, когда приблизился к эвтюмии, к медитации, многое осознал — и исчез, оставив за собой клинок, который распорет залатанную боль внутри другого жреца.       Но если долго об этом думать — можно сойти с ума. А у Юнги катастрофа над Альниламом, пропавшие Чимин, Хаят и Алфаскар, отсутствие зацепок и множество упущений, которые он продолжает совершать раз за разом.       Соткав себе полотно из прозрачных волн, содрогающихся от дыхания чёрной воды, Юнги покидает Дворец, уследив вереницу шагов своего старого наставника, который, как оказалось, устроил поле битвы. Хоть один найденный, хоть что-то уже радует и замазывает мёдом сердце, вырывающееся из грудины.       Стук оружия, крики, невыносимые вопли, стоны, капли крови, ругань, молнии, треск и страх, окованный пламенем. Юнги смотрит издалека, боясь подойти, — он знает, что оружие Алфаскара не сравнится с его стойкостью плеч, но всё равно угодить под небесный натиск кандалов не хотелось, потому что горло уже пережато лезвием собственной гильотины.       Давно Юнги не видел Генерала в его истинном обличии: в длинном красном имперском плаще с двумя символичными гербами, в узких штанах, одной из штанин нет — обрезана, облеплена золотой окантовкой, как и широкий пояс с лоснящимися шелками и набедренными подолами, только твёрдыми на деле, ведь это всё — латы. Множество позолоты, укрытые сталью плечи, шея с высоким воротником. В руках оружие, сотканное временами великих войн, а тёмные отросшие волосы встрепаны, даже завились от бесконечного дождя, моросящего по лицу. А глаза тёмные, карие, отливающие рубинами, самой горячей кровью. — Ты же знал! Почему пустил?! Почему заставил меня поднимать лезвия на своих?.. — почти простонав, Алфаскар стирает с лица капли грязи. Стуча тяжёлыми ботинками, отбивая по вымощенным плиткой дорогам каблуками из стали, он подходит к правителю и смотрит глазами пристыженного юноши, и даже морщины вокруг глаз, проступившая щетина на челюсти не говорят о его прожитых летах.       Юнги не знает, что такое убивать своих. А на душе воина это уже не первая вина. Сколько раз ему пришлось пронзать копьями, мечами, цепями людей, которых он вырастил? Которых он учил, жил с ними в казармах, за кем приглядывал как отец?..       В этом взгляде укрылось многое: начиная скорбью, заканчивая ненавистью. Столь сильная пережитая боль — и он живёт с этим сотни лет, не переродившись, не обретя покой, не упокоив все души заместо исчезнувшего Хаята… — Ты знаешь, каково это — убивать? — рявкает Алфаскар, бросая двурук, почти плача. — Они все… Они все обезумели! Я не мог их остановить! Не мог! А ты их пустил!       Война грохочет, оглядываясь на катастрофу. Они даже не заметили, как всё неожиданно замерло, даже капли дождя. — Ты глупый девственный воин. От твоих рук не умирали люди… Не падали боги… Никто не страдал: ни меч, ни ты, ни сердце. Ты думаешь, что я брюзга, который только орёт и бахвалится?! А ты знал, что я чувствовал, когда мне этими, — он с дрожью поднимает руки, сжимая онемевшие пальцы, — этими руками пришлось пронзить сердце Митры, чтобы он не стёр своё дитя с лица земли?.. Ты чувствовал вину перед тем, кто сделал больно земле? Он был врагом народа, я его ненавидел всей душой за то, что он сделал… Даже не подозревая, что он был лишь куклой… И мне пришлось его… Убить… Чтобы он смог дальше жить. Но всё не то! Митры больше нет! Как и этих людей! Они не станут кем-то другим! Они будут несчастными трупами, которых охватило проклятие Иджебраила. Они будут трупами. — Да пребудет с тобой упокоение, — тихо говорит Жемчуг, склоняя голову перед трясущимся Алфаскаром, прежде чем окунуться в бесконечную тишину. — Время остановилось, — говорит Алфаскар, прежде чем уйти. Он оставляет правителя одного. Пусть мучается. Война сделала, что могла. Теперь здесь нет ни единой живой светлой души.       Есть только недовольные крики проклятых, насланных на город душ, которые мечутся из стороны в сторону и бьются о наплечники Юнги, пытаясь зловеще угрожать, но ему всё равно. Капли дождя падают наземь камнями, разбиваясь на стёклышки, усеивая кровавое поле. От Альнилама словно не осталось и духа — только он один, его Дворец и клокочущая боль внутри.       Может, где-то ещё затесался расстроенный узник, стирающий с тела скорбь и ранения, где-то прячется Хаят, может, и Чимин всё это время был с ним, только наблюдал издалека, помогая волшебными руками, серыми глазами…       Только это всё грёзы — мечты, в которых хочется забыться и никогда не знать, что может твориться в голове.       Воин знает, что поступил неправильно — ничего не сказал, не оставил записки, только молча ускользнул проверять защитные поля, прорванные заклятием. На самом деле это тоже был своего рода ход — он хотел почувствовать каждой крупицей души, что на них наслали, и теперь понял. Ему не составит труда заставить город встрепенуться, очиститься от проблемы. Может, получилось бы и время изменить, сделать круг заново, чтобы никто не умер, чтобы вместо безмолвных марионеток остались живые люди, нашедшие свой покой.       Вот так удивительно получилось, что хозяин — единственный, кто чувствует себя не в своей тарелке, не в своём теле, с чужим сердцем. Потому что его сердце — не стучит так больно, не разрывается от тоски, не сомневается, не горит огнём раздора и ненависти.       Юнги рычит, чтобы согнать это наваждение, хлопает по башке, а потом поднимает орудие кверху, чтобы осветить Альнилам огромной вспышкой, расплывающейся по земле словно поток, очищая полы от крови, очищая смурное небо, скрывая горы трупов и развевая по воздуху лопнувшие проклятием пузырьки. Тёмных душ больше нет.       С лёгкостью пузырька жрец отталкивается от земли, взмывая в небо, окутанный проблесками солнечных лучей сквозь расползающуюся темень. Глаза смотрят на голубые опустошённые прерии, на витиеватые нити, в последнюю очередь — на бурю, висящую злым оком на небе, и Юнги сосредоточенно касается пальцами невидимой плёнки — барьера, распуская его волнами над страной, окутывая маленькое царство в тёплые отцовские объятия. Он укрепил барьер, чтобы выстоять.       Альнилам очищен. Только вот что теперь Юнги с этим делать — непонятно.       Теперь не было мыслей о том, что его долг не исполнен: появился оглушающий гул, множество зловещих голосов своих создателей, вопрошающих о наследии, спасении…       Верховный Жрец…       Ульфат ему обещала чувства, Чимин следил с восхищением, их тела сливались вместе, проникая в каждую клеточку, в памяти распускались свитки о клятвах, взглядах, словах и мыслях.       Тогда как смогло произойти это?       Юнги ринулся догонять Алфаскара. Нашёл, конечно, в купальнях, которые как никогда оглушали своей тишиной. Отмывая тяжёлое тело от боли, крови и грязи, воин даже смотреть не хотел на бездушное лицо жреца, отмахиваясь от него мозолистыми руками и почти выпинывая из воды, когда тот беспринципно, в своих военных одеяниях, садится поблизости на полок, поворачивая голову в точёный профиль Генерала: горбатый нос чуть сморщен от злости, брови нахмурены, щетина бакенбардами пробивается из-под смуглой горячей кожи… Даже смотреть на своего правителя не хочет. — Ну и что ты ко мне пришёл? Не к кому больше, да? — ехидничает, рычит подобно льву, смотрит с отчуждением. Такие взгляды больнее всего, но Жемчуг не имеет права показывать свои слабости, боль, обиды и разочарования. — Ты просто дворовая шавка, Юнги, а не правитель с большой буквы. Даже о народе не позаботился, и какой из тебя благородный человек, а? Что нам сделает твоё изгнание проклятий? Что нам сделает этот барьер? Люди все умерли, и ты просто спрятал их тела. Ты просто спрятал их…       Его гневу не было конца. Алфаскар замолчал только тогда, когда Юнги грубо пресёк его распинания вперемешку с нравоучениями. Правду слышать больно — и он покорен словам наставника, но внутри больнее от другого: — Где Чимин? Ты был приставлен к нему. Где он?       Пронзительный взгляд узника ни о чём не говорит. Как и его ещё более потерянное лицо. — Ты у меня спрашиваешь, где он? Не ты ли днями напролёт проводил со своим… со своим… — он не находит в себе сил сказать это, поэтому просто осекается, отвечая на вопрос: — Нет, не знаю. Он сказал только, что знает про эту напасть, но не знает, как с ней бороться, поэтому пошёл в библиотеку. И не вернулся. — Библиотека?.. — задумывается Юнги, сжимая сердце в руках разума, утихомиривая внутреннее буйство. Алфаскар тоже не даёт ему ответа. — Хаята тоже нет. Никого нет, — фыркает воин, сжимая кулаки, — только какие-то остатки во дворце, которые ничего не знают. Умно ты придумал, сволочь, чтобы бросить весь свой народ на произвол судьбы! Ну что, насмотрелся?! — рявкает так, что получает пощёчину от своего господина, который никак не поменялся в лице — бледный, хмурый, возможно немного злой и отчаянный. — Насмотрелся, как мрут? — ещё одна. — И Чимин твой сбежал! Сбе-жал! — и ещё. Алфаскар даже смеётся в приступе истерии, стирая с покрасневшей щеки ссадины, тут же развевающиеся на глазах. Он смотрит красными глазами на вспыхнувшего Юнги, дразнит его, давит на язву, не щадит — тоже учит жизни. И это… очень больно. — Ты не можешь так говорить… — глотает слова Юнги, отгоняя порочные мысли. Он же не бросил его! Они же связаны узами Любви, привязаны за руки, неразлучны — верны и преданны… Алфаскар снова врёт, чтобы вывести на эмоции, чтобы воин почувствовал всю боль, которую нельзя нащупать в глубине души узника. — Пошли выйдем! Пошли посмотрим на дороги, на небо, на мыс! Давай же, зайдём в его комнату, посмотрим на следы! Где они? Найдёшь хоть одни, которые приведут тебя к нему? Он бросил тебя, Юнги. Он запудрил тебе голову, сделал тебя таким… сердечным, чёрт возьми! Он испортил тебя! Поэтому ты пустил этих гадов! А он сбежал! Забрал с собой Хаята, оставил нас тут одних и… — после удара в челюсть Алфаскар немного подостыл. Посмотрел на Юнги озверённо, ударил в ответ — отстаивает честь. Даже если после этого получит вдвое больше, если его скуют железом, привяжут к прутьям одинокой темницы… Но узник ударит ещё столько раз, сколько понадобится, чтобы смахнуть пелену с жреца, который не верит… Он никогда ничему не верил. Вот к чему это привело. — Ты сам выкопал себе могилу, — Юнги кусает губу, стараясь не соскользнуть в воду, держась за грудь. Внутри так горит, что, кажется, видно через одеяния, через латы. Алфаскар невольно замечает, как сильно дрожит рука на груди, как морщатся брови… — Теперь ты чувствуешь, что чувствует весь мир?       А есть ли у Юнги теперь его мир?

— ☽ —

      Больно.       Как будто проткнули тысячами стрел, мечей, кхопешей и игл. И все попали прямо в сердце. Юнги никогда бы не подумал, что предастся рыданиям. Но это произошло — и вот он, с оголённой душой, ковыряется в этом большом сплетённом свитке, распуская по ниточкам всю рвущуюся наружу злость. Только у него ничего не получается — распутанные чувства вновь сплетаются воедино, становятся железной стеной, уже не такой мягкой, как было до этого. Он больше не может — вот его слабость, когда больше не остаётся сил. Может, он и правда не достоин? Не достоин правды, любви, изящества правителя…       «Я больше не могу…»       «Нет сил терпеть… больно, очень больно…»       «Чимин… Чимин, скажи, что ты любишь меня…»       «Чимин…»       «Любовь моя…»       В голове гудит не хуже, чем внутри смерча. Что чувствовал Чимин, как из того слияния с артериями воспоминаний? То же самое, что и Юнги сейчас? Весь этот гам из голосов: своего, внутреннего, расколотой напополам души, чернеющей с каждым мгновением, сколько думает о своей любви, о смысле бренной жизни, которую он вознёс до самого Солнца. И всё ради того, чтобы в одночасье рухнуть в яму, утонуть в первобытных мотивах, заложенных в него создателями… Что движело этими людьми, когда они обрекали ребёнка на ненависть, прожигающую душу? Что они хотели показать этой мукой, чего хотели добиться чужими страданиями?       Юнги как будто раскололся на двух разных людей: беспощадного воина, готового вгрызться зубами в глотку своему самому злейшему врагу, и чистосердечного юношу, который этого самого «врага» полюбил. Полюбил, привязался, возвысил, достал из пучины сомнений, даровал ему пору счастливых дней, дал почувствовать себя любимым. Но… что-то пошло не так. Жрец точно не был готов к тому, что вся его бескорыстная и безупречная любовь может рухнуть под натиском жажды крови — когда он всё потерял, когда остался один, преданный самым близким и родным человеком…       Как весь мир хочет видеть — преданным. Что Чимин — изгнанник Правды. Что он бросил, никогда не любил, врал, вынужденно страдал лишь для того, чтобы стереть с лица земли. И почему только эти мысли одолевают Юнги? Он же всё ещё любит! Его вера обязана быть непоколебимой… Он не хочет сходить с ума!       Если он сойдёт с ума — всему миру придёт конец. Потому что ярость велика настолько, что прожигает белое тело воина, бросает в агонию, испепеляет его громко стучащее скучающее сердце. Каждая мысль о Чимине доставляет ему невыносимую боль. Но он хочет видеть его перед собой, хочет почувствовать, прикоснуться, поцеловать, предаться желанию, обнять, никуда не отпускать; посмотреть в кристально чистые серые глаза, блистающие в свете тёзки-луны, потрогать жёсткие порою пустынные белые волосы, пахнущие мылом и домом. Юнги считал Чимина своим вторым Кайросом — точкой эвтюмии, точкой жизни.       Болит голова, болит тело, даже язык скручивает спазмом, когда Юнги хочет позвать свою музу. Но он не услышит… потому что следы ведут прочь — в дали за барьером, оставляя после себя горькое послевкусие и огромную беду, которая рухнет в любой момент.       Чимин не такой… Не такой! Он никогда не сделал бы так больно. Никогда бы не предал, даже если бы было нужно… Он же самый бескорыстный добрый бог, любящий всё живое. Всё, кроме себя. И как же жестоко ему было отказываться от единственного, кто его полюбил назло всему миру? Ведь Юнги сделал это специально — вопреки законам Правды, руководящей за всем из-под небесных простыней, из-за божеских угодий… Потому что он хочет, чтобы ненависть в мире исчезла, чтобы боги могли любить, чтобы никто не мог обвинить ни в чём неповинного в самом ужасном.       Потому что Верховный Жрец — это благословение всему миру. Потому что… он должен жить… его должны любить…       И у Юнги это уже не получается без невыносимых криков и ломки среди мук, словно чем больше он признаётся ему в любви, чем больше желает — тем больше разжигает ненависть, рвущую кредо своего создания. Как же стыдно быть созданным во имя мести, как же позорно…       …презреть Верховного Жреца, спасшего его душу.       Юнги рванул в покои Чимина. Проламывая себе пути, он вламывается в пустую комнату с открытым настежь окном. Всё пусто: кровать холодна, стол без записок, перья раскиданы, как и редкие бусины, упавшие с белых красивых волос.       Смотреть на всё, чего он касался, было тяжело. Но Юнги не хотел сдаваться: касался каждой вещи, выискивал, вынюхивал, страдальчески кутался в простыни, пропитанные мягким восточным ароматом.       Но сердце не успокаивалось — только больше кипело, бурлило так, что все чувства навыворот. Юнги кричал громко, обрывисто и так жалко, что даже смерть, укутавшая просторы Альнилама, убежала в слезах от страха, навеваемого сломанным голосом.       «Тебя никто не любит».       «Ты нужен только для того, чтобы умереть за Альнилам».       «Альнилам никому не нужен — здесь просто сток повсеместного дерьма…»       «Ты тоже никому не нужен».       «И Чимин тебе не нужен».       «Предатель».       У жреца закружилась голова. Он схватывается за волосы и бежит прочь из комнаты возлюбленного, порываясь спрятаться в Кайросе, пока его не одолели демоны изнутри. Но всё умирает за шаг до того, как Юнги успеет подумать о своей любви в последний раз.       Он валится на колени, словно его насквозь пробили копьём, расколов тело на тысячи осколков. На лице странные узоры, руки становятся холоднее, в груди — самый настоящий пожар, что начинает дымиться одежда. Нагретый нагрудник Юнги со стоном откидывает в сторону, туша изувеченными ладонями пламя. Кожа совсем испепелилась, кровь полилась рекой по торсу, пачкая одеяния правителя. Пальцы обливаются горячей рекой, губы не смыкаются от страха. Воздуха совсем нет.       Ничего нет. Кромешная тьма. Будто голову отсекли, и из раны хлещет вместе с кровью последнее, что у него осталось от рассудка и ясного понимания. Потому что противоречиям сложно жить в одном теле. Либо он, либо родное, презренное начало.       Юнги смотрит вперёд — в никуда, словно видит там будущее, да такое страшное, что кровь в жилах стынет. Глаза выпучены, боль пронзает зрачки, шея сдавлена чьими-то руками безумия.       Он не смог утолить этот порок. Душа слишком сильно осквернилась сомнением, что теперь Юнги кажется, что он испарился. Что он — фантом, потерянный среди ясности бытия.       Его проклятье взорвалось, разлетевшись на тысячи песчинок вместе с чувствами, которые он лелеял по ночам, смотря на безмятежное лицо бога. В опустошённую грудь снова летят острые копья, разрывая нутро на жилки, взрывая всё ясным светом, обволакивающим обугленную кожу холодным, до смерти колючим бальзамом.       Свалившись на бок, Юнги закашливается, сжимая сердце сильнее. Он уже совсем сошёл с ума от безумной боли, которая пронизывает каждый нерв.       А потом всё вдруг сделало шаг назад — словно всё это бред, неправда, фантом, загнанный лукавым охотником из изгнанных тёмных душ… Все мысли из головы высасываются, картины перед глазами мчатся назад, как и боль — перебирает струны тела воина другой болью, когда не вонзают, а вынимают, выдёргивают лезвия, заточенные стрелы, разрывая ниточки на части, разливая полную чашу эфира на жёсткий холодный пол, с которого исчезают капли крови.       Стало тихо. Так даже не бывает в других измерениях — белая тишина, звенящая в ушах своим громким отчаянным эхом запертого внутри влюблённого принца. А снаружи — жестокость мира, принятая на плечи выращенного в теплице Жемчуга. Ярость в глазах, немой стон боли в горле, сжатые на груди руки, полная отчаяния душа. Горит огнём, не даёт успокоиться — больно, больно, до безумия больно…       А мысли завихряются, продолжают всплывать, возвращаются торопливыми шагами смерти его великой любви, сотканной за столетие до апогея, которым он мог напоить Митру. А душа звереет, кричит и дичает, когда в глазах Юнги насильно видит свою звезду, своего личного Звездочёта. — Это же… Это же не конец?! — навзрыд кричит, стуча кулаками по полу, плача так, словно под ним не могила горы трупов людей, которые укрылись под его крылом, а сам Чимин.       И страшно представить, что всё, что было хорошее в этом сосуде, теперь заперто на все замки, у которых не было ключей. И как бы он ни кричал сквозь прутья душевной темницы, овладевшая ненависть перекроет всё — если не болью, то ещё одной смертью.       Как бы он ни хотел любить, истина ему не позволит. А для того, чтобы откинуть ложь, надо быть храбрым. А Юнги, как оказывается, боится ответов на свои вопросы. Он боится, что сердце разобьют ещё сильнее.

— ☽ —

      Двери тронного зала распахиваются с громыханием, пробегающим по всему дворцу. Юнги, уже не помня себя, полностью запутавшись и погрязнув в пучине страха, оглядывается, озверевшим взглядом впиваясь в тонкую фигуру узника Жизни и Смерти, приволоченного Генералом Алфаскаром с наручами на запястьях за спиной. Кудрявые золотистые волосы падают на испуганное лицо, колени отбивают мольбу о разукрашенный пол, голос дрожит, так и не посмев выйти из сжатой страхом глотки. — Ещё один, — фыркает Алфаскар, скрещивая руки на груди и презрительно отворачиваясь от зажатого узника, мотающего головой с одного на другого. — Вы ничего не поняли! Дайте мне вам рассказать! — рявкает тот, хныча от боли и непонимания, но Алфаскар лишь плюётся, а Юнги молча смотрит, словно хочет выжечь на нём скверное тавро. Хаят даже не узнаёт во взгляде прежнего Жемчуга.       Наверное, потому что Доброта была съедена Отчаянием. — Предатель, — тихо шепчет Юнги, кажется, двоясь в лице: Хаят мельком замечает, как меняется взгляд, как дрожит охваченное злом тело, как вздымается грудь, как кусают зубами губы.       Юнги мечется внутри себя — хочет, чтобы Хаят примкнул к нему, огладил чёрные волосы и сказал, что всё хорошо. И вот он снова в детстве, снова под тёплыми руками узников, один из которых молчит, но всегда улыбается ему, а другой постоянно орёт, но никогда не бросает.       Только всё оборачивается по-другому: Юнги не хочет слушать оправдания. Он боится услышать даже имя Чимина, зная, как будет больно думать о нём. Как больно будет обрастать злым пеплом сильнее, укрываясь в панцире с ядовитыми иголками. — Нет… Всё же на лице написано: ты умотал в Сикораксу! А сюда вернулся, чтобы шпионить, да?! — фыркает Алфаскар, встряхивая руками и подходя к некогда другу, поднимая его с колен за волосы ближе к себе. Пальцы жадно впиваются в кожу, корни натянуты, кудри плещутся в страхе, как и ёрзает узник, хрипя и жмурясь. — Нет! Нет! Всё не так! Я хочу вам помочь! Надо… Надо… — Замолчи… Замолчи, пожалуйста, — почти воет Юнги, хватаясь за сердце. Он чувствует, как его проклятие пульсирует внутри, раскидывает черноту помыслов по всему телу, как ненависть пропитывается до кончиков пальцев. — Ты бросил своего короля. Ты сбежал с Чимином, разрешил Чимину предать… Эту чёртову ненастоящую любовь! — оскверняя Ульфат, Алфаскар смачно выругивается, отпуская жнеца наземь, и тот скоблит коленями плитку, с надеждой ища в Юнги лучик света. — Чимин хочет спасти мир! Он очень хочет спасти Юнги. Почему вы меня не слышите?! Почему?! — Брось его! — кричит Юнги, закрывая уши, чтобы не было так больно. — Чимин борется с Иджебраилом изо всех сил, чтобы спасти тебя, Юнги! Вопрошаю Жемчуга меня выслушать, покорного слугу!.. — Брось в темницу! — рявкает ещё раз. Заливаясь слезами, Юнги обрушивается на землю, пряча голову за руками. Шум только усиливается, голова раскалывается от голосов, от картин бесконечных предательств, грудь болит от бешеного стука сердца. — Юнги, что с тобой?! Что с тобой стало?.. — Хаят внезапно начинает расслаиваться, пытаясь угнаться за мыслями своего правителя. Алфаскар берёт его за руки, размахивает тёмную сторону узника с острой косой и уводит прочь, оставляя Юнги со своими мыслями.       И они его сжирают.       «Что делать?»       «Почему я прогнал Хаята?»       «Почему не выслушал?»       «Почему думать о Чимине так больно?»       «Как же хочется умереть, чтобы не чувствовать… Эту боль…»       «Любовь… не должна болеть».       Но она болит. Болит, как будто его разрезают заживо, отрывают от тела по кусочку, разбирают душу, счастливые воспоминания. А они теперь ложатся тенью на добро, испуганное и забитое в угол.       Вот что должен чувствовать Юнги на самом деле. Вечную боль.       Потому что его создавали как сосуд, в котором будет кипеть вековая ненависть к тому, кто посмел посягнуть на мир, на жизнь и на чувства.

В руинах храма, где свечи погасли, Где статуи в пыли склонили главы, Твоя любовь, как песня, угасла, И сердце бьётся в тисках той славы. О, как же больно, как горько мне ждать, Когда любовь превратилась в проклятье. И в сердце томном лишь тени летать, Где было счастье — теперь лишь ненастье. В пустых залах, где эхо рыдает, Где тени прошлого пляшут в пыли, Твоя улыбка давно увядает, И я в отчаянье руки сложил. Время лечит, но боль не проходит, И ярость в сердце моём кипит. Божество облик свой прежний находит, Где нежность была — там огонь горит. И пусть умолкли песни в храме том, Но эхо чувств живёт в моей душе. Божество сменило облик, но потом Вернётся ли любовь в моей тиши?