Звездочёт

— Боюсь, что мне не хватит ещё сил удерживать время, — говорит Минка, томным взглядом осматривая долины дюн под ногами, твёрдо стоящими на краю посоха.       Чимин стоит сзади, пытается спрыгнуть, почти что любопытствуя. Ему неймётся — словно так не должно быть. Минка вряд ли вспомнит такого нервного возбуждения у Чимина, когда обычно его лицо едва выражает замешательство. — Тогда нам надо сделать всё, чтобы попасть во владения Ануара, прежде чем Иджебраил спустит свою стаю на… на… — он сглатывает, закрывая глаза и осекаясь. Сложно признаться судье, что это его жизнь. Что уж говорить о любви… — Мы справимся, — тихо говорит голос Правосудия, беря божество за руку и сжимая пальцы, уверяя в том, что по-другому быть не может. — У нас нет права на ошибку… — бурчит под нос, отчего сквозь ветер не слышно. — Сколько ты ещё сможешь выстоять?.. — Надеюсь, что смогу как можно дольше, — кряхтит узник, не подавая виду. Хотя Чимин всё равно видит его насквозь: как горбится спина, как дрожат руки, сохнут губы и страдает взгляд. Может, он даже не чувствует равновесия, но полагается на удачу, чтобы не пасть ниц. Остановить время — почти непосильная задача. Остановить время — посягнуться на чужую обязанность, сделать помеху. Удерживать чужие ладони от натиска сопротивления сложно, очень сложно. Минка бы, наверное, сказал, что это режет ему сердце. — Ты же знаешь, что Ануар тебя… боится? — Да. От этого, знаешь ли, не легче, — говорит Чимин, сжимая кулаки. — Я знаю, что он будет прятаться. Знаю, что будет убегать, ставить ловушки и крутить стрелки назад, лишь бы мы шли в другую сторону… Но нам надо вопросить его помощи. Нам надо остановить время. — Чимин, узник света и тьмы не сможет остановить его настолько, чтобы хватило расправиться с Иджебраилом. Он, как и я, лишь незаметно придержит стрелку часов, а потом безжалостно её отпустит, потому что законы нельзя нарушать — у всего есть глаза, даже у Правды. — Когда на кону стоит жизнь государства — законы не имеют смысла. Небесный порядок это знает. — Чимин, я знаю, что ты хочешь спасти всех, я знаю, что тобой движет, но если трезво посмотреть… — с сожалением говорит Минка, сжимая похолодевшие пальцы Чимина. — У нас всех связаны руки. — Нет ничего невозможного, брат, — Чимин хмыкает, заглядывая в глаза перед тем, как рухнуть на ягодицы, свесив ноги в потоки тёплого ветра. — Если связаны — значит, развяжем. А если не получится, я сломаюсь, чтобы изменить ход самого времени…       Чимин недолго молчит, наблюдая за тем, как они поднимаются всё выше — к светилам, к очертанию невидимого циферблата, освещённого галом. А потом продолжает, будто его это не оставляет равнодушным. Даже у Минки что-то ёкает в сердце, когда он произносит эти слова: — Я не хочу вернуться назад. Представляешь? Я даже не хочу возвращаться назад! Я хочу… Остановить время, чтобы покончить с войной. Даже если получится только удержать Иджебраила временем, то у меня есть плоть. — Чимин… — с тревожным вздохом останавливает судья, но Жрец не останавливается, непреклонно стоя на своём: — Ты не понял. Я могу сражаться. Я должен постоять за любую страну.       Минка не отвечает. О чём он думал? Это же Чимин — двусмысленный, непредсказуемый. Может, всё же эгоист, который не знает ничего, кроме альтруизма для мира, который хочет его сломить. Может, он это не замечает, слепо любя, а может, смирился с жестокостью, храня своих детей под тёплым крылом и внимательным взглядом. Может, это вообще всё задатки Правды, который чем-то недоволен. Иначе за что обычному божеству такие страдания? Он даже не выглядит как тот, кто прожил такую ужасную триаду веков. Душа оголена, из неё струятся ручейки сожалений, боли и крови, даже глаза вымучены переизбытком чувств, но помыслы — всегда добры, безупречны, воспеты.       Он хочет заменить холод любовью. Хочет спасти мир, сам мир чувствами, даже когда любить — нельзя. Наверное, единственные, кто запутались во лжи, это совершенные боги, которые правят разумом. Но они даже не знают, что такое понять бытие созданий, опущенных на землю кем-то свыше.       Одинокий в поле воин. Ходит на ощупь, но всегда добирается. Пустые витражи замков, храмов, воспевающих тех, кто погряз в пучине законов от Правителя Мира, не знающих, что всё это — блеф, пустые слова, просьбы. Перед узниками раскиданы капканы, отчего они никуда не идут, а только хранят очаги. Только некоторые вырвались из цепей, заведомо порабощённые отвлечённой карой, с перебитыми ногами ступили на земли Пустыни, чтобы почувствовать, что люди в них верят, нуждаются, как в родителях. Что они думают, что фрески не бездушны.       Они делятся своими душами, чтобы, может, боги наверняка сжалились над их вопрошанием, приняли дар, стали добрее к сущему. Ульфат даже раскололась в своих убеждениях, гравием выбитых на подсознании, раз даровала любовь сразу двум божествам. Хотя, может быть, она поистине даровала эту любовь запутанному Чимину, сама того не осознавая, а Юнги просто сломал оковы законов, сделав это сам.       За этими мыслями Чимин даже не замечает, как они с Правосудием вплывают в небесные владения, останавливаясь на пороге у мириады дверей. Восхищённо сходя на переливающийся лучами солнца пол, Чимин всматривается в лавандовую дымку, окутавшую зеркала, в которых плавают обломленные стрелки и снятые с циферблатов цифры. Вокруг никого — только лёгкая мелодия пересекающихся миров, людского и божественного. — Множество лабиринтов… — тихо выдаёт узник, поправляя спутанные волосы за спиной. Он сам не знает, куда ступать, чтобы не потерять ни Чимина, ни себя. Ануар если и запутает, то обязательно выведет обратно, так и не дав на себя взглянуть. — Мы не будем разделяться, — сразу говорит Чимин. — Слишком рискованно разойтись и больше не встретиться. А один я до Сикораксы не доберусь…       Только если падать вниз, ломать кости, рвать плоть, разбиваться в лепёшку — а потом бежать, спотыкаться, падать, вставать и снова бежать. Но это совсем не желанный путь. Чимин в последнюю очередь хочет растягивать мгновения своей маленькой победы над временем, подставлять Юнги под стрелы войны. Чимин сам подставится, лишь бы только это стоило ему чести. — Тогда идём. Быстро. — Сколько времени пройдёт, пока мы будем искать? — смотрит глазами насквозь, даже морозит не хуже кристальных глаз судьи. — Наверное, несколько мгновений. Если мы не попадём в Пучину Скоротечья.       Чимин задумывается, прежде чем выбрать путь. Он знает, что это такое. Долина, где времени нет счёта, и даже самое короткое мгновение может оказаться длиною в годы. Серое и мрачное место, разрубленные валуны, сплетённые шёлковыми нитками. И главное — мёртвое, мертвее чем руки Хаята.       Только Минка не даёт ему зайти в портал, оттаскивая на себя. За шкирку хватает, а потом прижимает к себе, с размаха закрывая иллюзорную дверь, что тут же теряется среди сотен таких же. Поистине красивое зрелище, как и до жути страшно непредсказуемое. И каждый раз не знаешь, куда можешь попасть и каковы шансы не затеряться в пустошах созидания. Даже если Правда всучит компас в руки или Ануар как шкоду за ручку выпроводит — всё равно непосильные эмоции тянутся к горлу, обхватывая лентами страха. — Зачем? — К моему сожалению, а к твоему — счастью, ты открыл именно дорогу в чёрную дыру, — вздыхает почти удивлённо, а потом взмахивает тонкими пальцами и указывает на вертящееся вокруг себя зеркальце. — Лучше осмотри туда.       Чимин усмехается, переведя взгляд на непоседливое зеркало. Оно само, словно живое, заглядывает в лица путникам, пляшет вокруг и шуршит невидимыми страницами сборников. — Нам туда. Ануар слишком очевиден…       Минка ступает к небольшому зеркальцу и касается его стекла, оставляя мягкие отпечатки пальцев. Чимин стоит у него за спиной и с закрытыми глазами молится, чтобы Альнилам продолжил стоять среди вод. Как-то не ожидал он, что так резко может поменяться настрой с решительного, полностью закалённого духом Кудрата, до требовательного к обнадёге. — Ты помнишь, как мы впервые здесь оказались? — Минка добродушно улыбается, когда видит Чиминово замешательство: не помнит. Ну и ничего, сколько лет прошло, сколько воды утекло — всё равно что пытаться вспомнить историю давних эпох, о которых ничего словно и не писано.       Хотя Минка наверняка осекается в своих мыслях, потому что и правда не писано. Божества существуют уже тысячи лет, как и Пустыня, оставаясь необъятными подсознанию. Странно только то, что они совершенно не чувствуют себя создателями. Чимин тоже не чувствует отчасти, потому что Сикоракса его рук творение. Только слишком много всего, что говорит о том, что существовало до: Нус, его подземелья, какие-то подозрительные обломки павших династий… Может, они и не первые, может, что-то уже было поставлено на месте растущей столицы, только всё это — пустота, какая-то непредусмотренная брешь. — Нет, не помню, — странно, что Чимин этого стыдится. Его стушёванный голос и блеклый взгляд говорят об этом получше любых фактов. — Ты едва ли успел вознестись, как попал сюда. Тебе не понравился громкий стук стрелок.       Словно насмешка над Чимином. Вот таким он был? Страшно представить, что его правда могло что-то раздражать. Сейчас и то — всё вышло из-под контроля, тут любой сломался бы. — И что я… сказал? — спрашивает, закусив губу. Кто ещё ему поведает о таких старых обстоятельствах? — Ничего. Ты почти своровал заводной механизм. Хотел отнести Кудрату, чтобы он починил, чтобы часы не шумели, но Ануар задавил тебя стрелкой, высокомерно хмыкнув. Может, тогда он просто хотел показаться возвышенным, совершенным узником, но на деле он очень мил.       Минка открывает проход, беря Чимина за руку и ведя сквозь пространства, вытаскивая на само созвездие Звездочёта. С тем названием есть и Долина, и сборище жёлтых звёзд, и сам Чимин, в какой-то мере — потому что любит освещать синее полотно маленькими софитами, потому что сам как звезда. Разгоняет сумрак, прокладывая Пустыне пути по ночным дорогам, охраняя караваны и не давая потеряться среди скал. — Но странно думать, что из-за этого он так тебя сторонится, — проговаривает судья. — Он сторонится меня, потому что боится. Ты не знаешь кошачьих повадок? — вздыхает почти удручённо.       Ануар сам по себе как вальяжный кот: ласковый, своевольный, купающийся среди волн небесных и дремлющий в тени циферблата. Две пары рук, розовые, гладкие волосы, почти красные, как косточки граната, глаза кошачьи, тонкие брови и чёткие губы. Ануар любит украшения, золотые обода. Сам хранит на своём лице и месяц, и солнце, на лбу танцуют звёзды, пока ладони держат сферы лунных фаз, греющихся в лучах солнца над макушкой. Он словно жонглёр, когда скучно, и словно созидатель, когда луны левитируют над челом, а в руке переливающийся бокал амброзии. Или вина — он ужасно любит выпить. — Обычно кошки от смерти не бегут, а рычат ей в глаза. — Я рад, что ты так считаешь, — говорит с облегчением, всматриваясь в мириады звёзд и свечений. — Думаешь, он боится, что я сделаю ему больно? — Он просто думает, что приластиться к твоим рукам будет невозможно. А ещё он ревнует твоё величие и всевластие к своим часам. — Странно, — отвечает, немного нахмурившись. Более ничего не говорит.       Ступает по невидимой тропе: песчинки света льнут к ступням, а дымка расползается в стороны, остерегаясь тепла смелых ног. Лабиринт только начался, а мысли — одна за другой влезают в голову и заедают так, словно это новый закон мироздания. Множество дверей, путей, разрывов между временем, а созвездия-маяки указывают в разные стороны. И становится так тихо, словно часов и нет — это чтобы они не слышали, куда брести.       Чимин терпеливо идёт за Минкой, смотрит на его сосредоточенное и самую малость измученное лицо, изучает: что он думает, куда хочет свернуть, где видит ответы… наверняка всё уже знает, и Ануар его не боится, не завешивается вуалью или гобеленами. Хотя мало что изменится в отношении к судье, он же рядом с Жрецом. Но невидимых ниточек в его глазах явно больше, чем в очеловеченном Чиминовом. Божество ничего не видит, кроме вечного заката и растекающихся часов на дорогах, запутавшихся, как шнурки на одеждах, светил и ходов; а Минка видит всё — даже куда ведут дороги. Всевездесущ, религиозен, холоден отчасти, серьёзен по самое не хочу. Это им и помогает — зоркие голубые соколиные глаза. Чиминовы могут только безмятежно отражать переливы небес и задумчивые ухмылки, скрытые за пушистыми облаками, рассеивающимися под лёгким гулом ветра. — Пойдём? Нам надо взобраться на стены, чтоб постучаться в хоромы, — узник раскрывает ладонь, смотрит в лицо с улыбкой, а потом взмахивает рукой и показывает множество собранных воедино плит, по которым, кажется, можно ходить со всех сторон. Очередной космический фокус — многомерная среда, похожая на бесконечность Мебиуса, на что-то, что способно перевернуть всё вверх дном. — Ты уверен, что единственное, что нам стоит сделать? — Нет, — не уверен, говорит: — Я знаю, что Ануар не любит гордыню, но обожает смотреть, как божества страдают от бессилия, а еще читать мысли. Конечно, он их не видит, только может провести по пути Намерений, чтобы узнать, зачем мы здесь. — Тогда сделай все, чтобы мы прошли хоть по смерти, но не по Намерению.       Потому то иногда что-то стоит удерживать в тайне. Например — эту любовь. Странно и смешно одновременно, что такой бог, как Чимин, стесняется или просто боится, что его не поймут. Хотя кому-кому, но ему бояться своих чистейших побуждений не стоит. Но он будет лелеять свою любовь в тайне, чтобы все видели в нём того, кто защищает Сикораксу, а не предательски защищает что-то инородное среди пустынь.       Чимин молча вкладывает свои пальцы в ладонь Судьи, прежде чем сделать пару пробных шагов и сорваться на бег. Им надо спешить, как бы сильно не казалось, что эти долгие плутания — считанные секунды и лукавость стазиса. Кто знает: сможет они превратились в золотые коконы, а сами внутри бродят, как во сне, дёргая за ручки всевозможных туннелей. — Уджат видит путь, но не видит истину, — расползается доколь громко, что становится не по себе. Ноги замирают, голова поднимается ввысь, но ничего не видно. Только мелодичное звучание символичных вопросов. — Тогда может ли он считаться глазом, который видит?       Со смехом голос исчезает, стихает, оставляя мужчин наедине с мыслями и бесконечными дорогами. Лицо Минки трогает мягкая улыбка. — Наверное, это ещё один способ запутать, а мы только начали. Уверен, что все часы сейчас завертятся. Ануар слишком легко показал себя, а теперь заметает следы. А ещё явно следит за нами… — Ему это неинтересно. Он не считает забавой наблюдать, как плутают люди среди этих зеркал. Он только чувствует, как беспомощно мы ходим по округе.       Каждый шаг, как и каждый вздрог стрелок — всё это подвластно узнику Дня и Ночи. Можно было бы назвать его ещё одним именем — Время, только слишком много чести тому, кто просто переворачивает то ли светила, то ли шар земной, подчиняясь каждой минуте, которую отсчитывает кто-то свыше. Но пусть и он побалуется, искупается во власти, которая ему уготована Мирозданием.       Потому они продолжают путь, стремясь перевернуть стены, но найти выход из лабиринта прямо в лабораторию небесного котёнка с шестью лапами. Чимин не помнит, как раньше проходил эти дороги, если вообще проходил, ведь сейчас от него прячутся, а тогда, наверное, просто были бдительны, что во владения заявился Жрец. Но Ануар сам разрешил коснуться часов, сам наблюдал, как его механизмы разбирает шкодливая рука. Наверное, потому и придавил стрелкой, раз понял, что всему придёт беда, если самые главные счетоводы остановятся из-за шумных тиканий по воле одного рыжеволосого юнца.       Странно придумывать образы своего тела, когда ничего не помнишь. Ещё страннее держать в руках расплывающиеся маленькие циферблаты, стрелки которых слетают с пружин и начинают крутиться, словно сломанный компас. Минка не сразу замечает отставшего брата, и даже не сразу видит замешательство на смуглом лице, не то что маленький путевод в ладонях. — Что ты сделал?.. — интересуется так, словно увидел что-то, что даже его уму не ясно. А может, просто хочет узнать, что это такое, как Чимин смог сделать такое без особого труда… — На меня осыпался сундук с часами, который мы перевернули, пока шли по спирали. И это… Стрелка. Кажется, указывает, куда идти. — Подозрительно, что показывает прямо по дороге к двери, куда мы идём. Ты уверен, что это не очередная уловка или стрелка, которая читает намерения?       Чимин даже специально задумался, что им надо идти в другую сторону, почти спрыгнул с пути в пучину небесную, только его отвёл от края судья, сжав запястье так, словно больше не даст сделать шагу без его согласия. Но, к их радости, стрела намертво впилась в одну сторону, продолжая тянуться острым носиком восвояси, вырываясь из тонких пальцев божества. — Пойдём за ней. — Боюсь, что мы… — А какая разница: прийти со спины или сразу в лоб? — и правильно, что разницы нет, поэтому Чимин с силой тащит узника, выпуская стрелку из рук, и та мчится замысловатой ниточкой прямо в зеркало, ударяясь и оставляя трещину. Падая ниц, она забирает с собой осколки, словно открыв тайный путь. Зеркало, расколотое по центру, выпускает из себя звёздную материю, заливая сиреневым отражение других таких же путей. — Ладно, будь по-твоему, — соглашается словно через силу, но ступает, проникает внутрь, нащупывая ступени, как и руки Чимина.       Верховный Жрец сам ищет, как уткнуться в брата, чтобы не потеряться среди темноты узких проходов сквозь, казалось бы, миры. Минка, кажется, почти вздохнул, когда начал чувствовать слабость — словно его возможности узника утекают из-под носа, поэтому начинает торопиться, ползя сквозь темный проход, как без глаз. Метка на груди Чимина странно гаснет, впиваясь в смуглую кожу шрамом, а горло сдавливает кнутом, получше обузданного страха неожиданностей. Чего уж тут бояться, если есть риски страшнее простого небытия где-то в Небесных чертогах?       Но Чимин находит только выход, возможно, не тот, который нужно, потому что коснувшись ручки скрытой в темени двери, он невольно кликает на себя беду в виде одного большого монстра, готового вонзиться клыками в глотки каждому, чтоб испить нечеловеческой крови.       Минка даже пугается громкого визга, как можно скорее утягивая Чимина на «правильную» дорогу, впопыхах трансформируя свой посох, удивительно слабо освещая месяцем им округу, очерчивая громадный силуэт змея, следующего по пятам и клацая пастью. Чимин даже не оборачивается, прикусив губу — виноват. Но кто знал, что в этом пространстве есть и монстры, которые вот так заживо готовы сожрать божественные кости и даже не подавиться? Кто вообще разрешил Ануару держать у себя таких опасных существ?.. Или это те самые стражи времени, которые неубиваемы?..       Выпрыгивая из зеркала, Минка смахивает волосы с глаз и притягивает Чимина ближе, понимая, что они летят в бесконечную пропасть, красивым свечением развевающуюся вокруг. Сзади напасть с крыльями, летящая за двумя падающими телами, и посох как назло не хочет левитировать. — Господи… — ненароком оговаривается Минка, усердно думая, как дальше быть. Потому что секунда за секундой, а они всё ниже, всё дальше к неизвестности. — Я бессилен, — откликается Чимин, кажется, сам воспросивший помощи Всего Сущего. Минка на его слова лишь удручённо стонет, бессильно поднимая взор на чудовище, парящее прямиком в их обьятия.       Сердце стучит сильнее, стопы немеют от закрадшегося страха, даже жилки леденеют не то от мороза судьи, не то от влажной прохлады высот за облаками. Но Чимин успевает только съёжиться и удариться о что-то гладко-твёрдое, прежде чем будет слышен треск стекла, скрип пружин, скрежет шестерен и визг невести, преследующей их по необъятной дуге. Минка держится за свой посох, намертво врезавшийся в корпус маленьких часов на цепуре, которых на земле не сыщешь, держит руку Чимина, отбившего коленями в блестящее стекло.       Пролетая, как на ковре, они с ужасающим восторгом замечают, как пёстрая небесная дымка сменяется закатным небом, тонущим в жадности звёздной ночи, как на горизонте тонет время, как вращаются золотые гала вокруг сфер, освещающих зодиаки, как вальяжно раскидывается гигантский циферблат, обрамленный фреской и ветками амброзии, сладко капающей наземь.       Вскоре в глаза попадаются изящные пальцы, накручивающие цепуру на себя, невероятных размеров смуглый красноволосый господин, хватающий нечисть за горло и сдавливающий угрозу в лунную пыль, развевая останки по ветру — забавленному вздоху.       Часы застывают в воздухе, цепура со звоном обвисает на петельке, а на них опускается изумрудный взгляд из-под ресниц. Миниатюрное махало прикрывает лицо, вторая пара рук скрещена на груди, прищур кошачий, изучающая ухмылка, какой-то точечный анализ. Голубыми волнами лёгкие одежды разливаются по покатым плечам, аквамарин на груди и тёмный аметист переливаются в свете софитов-созвездий. Волосы мягко спадают на грудь, притаившую вздохи и стук шального сердца. Величественно, поистине странно — огромный Ануар, словно титан, с солнцем над головой, с вереницей звёзд на лбу и светилами на щеках. — Можно было и не ломать мои любимые часы, — фыркает, поднимая ладонь над макушками блошек-божеств. Часы оказываются на ладони узника, а потом на земле.       Их словно опустили на водную гладь. Чимин легко спрыгивает с циферблата, удивлённо касаясь пальцами холодной поверхности пола огромного зала. Минка еле достаёт свой посох и прячет его в небытие, спускается за Жрецом и оглядывается по сторонам. А перед ними только солнечные часы, созвездия, зодиаки, множество цифр, стрел и механизмов, на которых держится весь этот заводной маленький мир. — Поэтому, — эхом разнёсшись по округе, Ануар хмыкает, снова нависая над ними титаном, соскабливая сломанные ходики с земли и рассматривая столь удручённо, что даже самим невольно становится не по себе, только до этого дела нет, — я разочарован. Оказал вам большую услугу, а вы… — Ануар, послушай… — Минка сдавливает губы, когда тот беззаботно взмахивает на него веером, обдувая завешенное волосами лицо.       Он переводит взгляд на Чимина, а потом словно ложится грудью па пол и касается пальцем щеки Жреца, поправляет сбившиеся распрекрасные одеяния, отличные от тех, какие шьют в Сикораксе. — Постарайся снова не открыть эту дверь. Иначе я больше не буду вас спасать, — а затем он лениво поднимается, всидывая руку к стрелке на больших часах. — Что?! Нет!       Но Ануар не слушает и, последний раз улыбнувшись гостям, с усилием оттягивает стрелку обратно, скрежетом оглушая двух божеств. В этот момент всё странно замерло, глаза узника загорелись ярко-зелёным светом, отбрасывая едва заметные блики на полированный циферблат. Чимин обеспокоенно подбегает к Минке, прежде чем время перед ними начнёт утекать назад со скоростью света.       Не успевает Жрец даже одуматься, как пролетает мимо прожитых секунд падений, вновь шагает назад, погружённый во тьму и размытые сомнения. Ноги словно несутся обратно, вновь слышен рёв страшной напасти, готовой сожрать, завитки лабиринтов…       Минка с закрытыми глазами держится за брата, другую руку сжимая в кулак. Открывает он их тогда, когда чувствует, что всё прекратилось.       Удивительно, что мысли не пропали, укоренившись как первый опыт. Чимин осматривает уже знакомый расколотый проход в зеркале. Минка сторонится его и тащится в другую сторону, куда хотел попасть изначально. — Но так же быстрее… — Чимин почти нехотя бежит за судьёй, игнорируя нервно пощипывающий кожу холод. В духоте Пустыни его прохлада кажется совсем не ощутимой, а сейчас обжигает. — Я не хочу, чтобы мы разбились, — говорит тот, проскакивая вместе с Чимином через очередные замысловатые врата, попадая в место, очень похожее на подземелье с загадками, которые с первого взгляда не решить. — Ануар сам сказал, что не будет нас спасать. — Поэтому мы сейчас тратим вдвое больше времени, так и не добравшись? — почти дотошно.       Минка оборачивается на пыхтящего бога, грустно смотрит на него и тихо говорит: — У нас нет другого пути. Пойдем так. Может, свезёт. — Отчего-то мне теперь кажется, что самый первый проход был слишком очевидным. И мы его пропустили. — Значит, Правде что-то не нравится, раз он отводит тебя от этих лёгких путей. Пошли, Чимин.       Правосудие совсем не злится, хотя Алфаскар на его месте уже бы взорвался от негодования и начал говорить, что шёл бы он обратно и испробовал горечь чёрных дыр на вкус. А ещё, может пусть в добавок не рычит на все взвешенные решения. Скорость делу не поможет, даже если идёт обратный отчёт до момента, когда Минка обрушится вместе с той зацикленной часовой стрелкой. Минутная уже колеблется уверенно вперёд, поджидая новых шагов в неизвестность.       В одном туннеле — хаотично сменяющиеся день и ночь, мерцающая округа, странный гул и множество противоречий. Минка спокойно идет вперед, ища выход и отбиваясь от больших любопытных птиц, каждый раз сменяющих оперение, стоит солнцу взойти и также стремительно упасть за горизонт. А Чимин почти хватается за голову, пытаясь спасти себя от мыслей, ворохом налетевших на него. Он должен остаться в своем уме, чего бы ему это не стоило. Вроде несколько шагов, а сомнения так и закрадываются, словно все в этом иллюзорном мире хочет, чтобы он отступил — перестал полагаться на помощь своих узников-прислуг.       В другом — временной парадокс, разделивший их на разные временные промежутки и расстояния, их которых они выбрались абсолютно случайно и по воле случая. Чимин сам сдуру даже упал, поранившись и так же быстро зажив.       И когда перед ними раскидывается прежняя картина миллионов путей в разные концы маленькой вселенной счетовода, они бредут сквозь завесы загадок и непроглядной тьмы, прежде чем снова провалиться в яму. Но за ними теперь никто не гонится: они просто стремительно падают вниз, пока Минка вооружается и взлетает ввысь, утягивая Чимина за руку на «жердь».       Неловко вставая на рукоять посоха, Чимин крепится за торс узника, всматриваясь сквозь ресницы: все те же расплывающиеся часы, убегающие цифры, множество раскрытых письмен, даже бабочки летают и оставляют отпечатки своей пыльцы с огромных лазурных крыльев. Ветер ошеломительно щекочет щёки, развевает волосы и подол свободного платья. Может, в какой-то момент даже мысли.       Но обратно в тот зал с солнечными часами они не попадают — оказываются на вершине дюны, которая стремительно осыпается вниз. Кажется, они забрели в песочные часы, и есть ли из этой бесконечной петли выход — неизвестно. — Тонуть в песке времени сейчас не самое лучшее решение… — Мы все совершаем ошибки. И да, то чудище ничуть не лучше, чем это. — Если мы сломаем и эти часы, Ануар снова отправит нас назад?.. — Я запрещаю ломать мои любимые часы! — громким голосом разносится за толщиной стекла. Гулкое эхо растекается маслицем по скальпу, отчего начинает звенеть в ушах. — Я запрещаю ломать любые часы. — Тогда почему все твои лабиринты заканчиваются именно ими? — грозно спрашивает Судья, вскидывая взгляд кверху — на равнодушное лицо Ануара, схватившего часики за центр. Песок уже почти осыпался, оставляя только просвет отверстия. — Потому что мне интересно наблюдать, как вы раз за разом не можете ко мне попасть. Вы отвлекаете меня от времени. А оно утекает и утекает, хотя, судя по тому, что кто-то из вас не даёт стрелке двинуться по кругу, оно может и не течёт, но это мне тоже не нравится. Я вообще не люблю гостей и таких сумасбродов, которые заставляют стрелки стоять. Минка, ты ли это? — Я буду противостоять тебе сколько смогу. Нам нужна твоя помощь. — Лучше бы ты объяснил своему глупому другу, что часы ломать нельзя. И что стрелками моими тоже играть нельзя, — он со вздохом открывает крышку, чтобы они вылетели, а потом снова закупоривает, переворачивая кверху дном. — А тебе можно вот так отматывать мгновения? — Ну, в какой-то момент вы просто устанете… — Сикоракса может пасть! — вдруг вклинивается Чимин. Внутри хоть что-то и ворочается неприятное, но терпеть уже нет сил, ни у Минки, ни у него самого. Сердце бесконечно ноет.       Ануар замолкает. Сначала медлит, потом поворачивается к Чимину, хмуро смотрит исподлобья, снова тычет в него пальцем. Не верит. — И вообще-то… это Митра, — также решается Минка, смотря на красноволосого не то с сомнением, не то с гневом. В гневе судья правда страшен, удивительно только, что до сих пор Кодексом не угрожает. Хочет, чтобы зазнайка уважал, даже если Чимин… стал Чимином.       Ануар хмыкает, убирает руки, вторые нервно складывает за спиной, а потом отворачивается, смахивая этим мужчин — на пол ниц. Снова в эти красивые бесконечные владения с прозрачной влажной гладью, часами и огромными ходиками. Ануара больше нигде нет, куда ни глянь — небо сверху и под ногами только луна да солнце охраняют, по разные стороны сверкая то жёлтым, то белым пламенем.       Чимин неловко оглядывается на Минку, а тот лишь смотрит куда-то вдаль, даже не зная, то делать. Плечи больно оседают под тяжестью взваленного груза, а загадки продолжают появляться. — Я правда… посмел коснуться Верховного Божества?.. — неловкий голос раздаётся сзади, и оба тут же поворачиваются, устремив взгляды в смугло-бледное лицо узника, сравнявшегося с ними. Ануар немногим выше Минки с Чимином, даже склоняет подбородок, чтобы посмотреть в их лица. — Да. Но сейчас не об этом… — Правосудие уже хочет начать объяснять, что они очень торопятся и просят о помощи, но узнику Дня и Ночи это отнюдь не интересно. Он смотрит без устали на Чимина, будто на что-то инородное. Не верит, не знает, что говорить, возможно, даже чувствует неведомое божествам смятение. — Митра?.. — сомнительно жуёт щёку, обеими парами рук потягиваясь к лицу Жреца, словно ищет, нет ли масок. Но масок нет — как и пояснений. А Чимин ведь вправду думал, что Ануар всё это время знал, что в его владения не просто кто-то там зашёл. А вышло всё вот как: он даже назвал его непутёвым другом судьи, который может только предполагать и ломать часы друг за другом, играя на нервах. — Чимин. И Сикоракса сейчас на грани катастрофы. — Может, вина?.. — с тревожной улыбкой Ануар достаёт запасы эфира из-за спины, взбалтывая жёлтую жидкость в красивом хрустале. Только вот Чимин качает головой и вздыхает напару с Минкой. Кажется, в зелёных слипающихся кошачьих глазах купается неведомый или едва осязаемый страх, как и дрожит голос, как и вся фигура узника словно по струнке.       Вот так вот он его боится? А Чимин ведь почти челядь. — Какое может быть вино, когда… — Я понял. Но время и так стоит. А у меня слишком много вопросов. Даже несмотря на то, что я уже падаю в ноги из-за страха, я пытаюсь пригубить и боль, и немного эфира, — Ануар подталкивает небольшой кувшин, пляшущий в воздухе, в сторону Чимина. — У вас не красные волосы, нет кудрей, родинок на лице, и глаза не золотые… А Митра разве не мёртвое тело? Я не… — Может, и мёртвое, — соглашается Чимин, отмахиваясь от дальнейших рассуждений. Надоело. Вот прямо в сердце уже ковыряется этими бесконечными бессмыслицами. — Может, прямо перед вами уже стоит это мёртвое тело, может, и душа тоже. Но я как назло жив. И я всё ещё несу это бремя… но… забудьте, пожалуйста, об этих личностях и взгляните на людское небо: там пожар войны. Одна страна уже мертва, и если так продолжится…       Умрёт… Юнги.       Умрёт любовь.       Чимин так и не смог сказать это вслух из-за чувства страха, что всё вернётся на круги своя — что всё просто умрёт. Вернётся катастрофа, которую он начал столетие назад. Может, временная петля замкнётся и произойдёт ещё более страшное — такое забвение, что он будет проживать тысячи и тысячи поражений, ударов в грудь, сердце, мысли… — Но… что вы от меня хотите?.. — недоуменно спрашивает узник. Его, кажется, это даже не задело.       Боги бесчувственны. Так ли это… Отчасти ли… Кто знает?       Ужасно. — Останови время.       Минка падает ниц — прижимаясь щекой в блестящую гладь. Сил больше нет — это похоже на полное истощение. До слуха доносятся чёткие тиканья всех часов, окружающих смятенные фигуры. Время снова пошло.       Узник Дня и Ночи обходительно помогает Минке присесть, а потом снисходительно смотрит на Чимина, почти что дрожащего от внутреннего коллапса. Внутри кипят эмоции — злость, страх, ненависть, стыд, тоска… Чувство безысходности. Словно они проделали слишком большой, но бесполезный путь. Чимин думал, что если Ануар остановит время, то у них будет возможность сломить натиск Иджебраила. Но секунда за секундой — и они попросту не успеют. Даже эти размытые лабиринты в памяти уже не кажутся бесконечностью, как само чувство отчаяния. Губы дрожат, ресницы слипаются. Тело натягивается в струну и рвётся на части.       Как же хочется закрыть глаза и отвернуться, закричать, затрясти всех вокруг, чтобы они просто безмолвно поняли, помогли, сделали хоть шаг к тому, чтобы спасти не просто чью-то жизнь, а жизнь самого Жреца, накрепко связанную с одной другой, смятенно дрейфующей по обиженному Альниламу. Даже если не этих беспомощных влюблённых букашек — хотя бы страну, ради которой они живут, благодаря которой существует. Чтобы все те люди, отдающие им самих себя, продолжали делать это еще с большим почитанием, что их дом попросту уцелел.       Но его вряд ли кто-то поймёт. А Ульфат в объяснениях, увы, бессильна. — Вы просите почти о невозможном… — тихо выдаёт узник, скидывая розовые лоскуты с плеч вместе с шёлковыми рукавами. Он старательно прибирает рассыпавшиеся смольные волосы Судьи, отряхивает одежду от лунной пыли, рассыпанной после стольких стёртых в труху стражников или… может даже самых сильных людей, взобравшихся во владения счетовода. — У меня нет рук в отношении часов, когда это касается самого времени. — Да кто ты тогда такой и кто тебе позволил смотреть на эти часы и трогать Солнце? Да что ты можешь?.. — не вытерпев, Чимин взрывается громкими речами, сжимая кулаки до хруста. Он кривится от жгучей боли около сердца, понимая, что желчь снова бурлит, никак не выкипает. Но он больше не может терпеть или ждать.       Что ты можешь, Ануар?       «А что ты можешь, Чимин?»       «Просить о помощи?»       «Просить и всё? Бежать? Плакать? Страдать?»       «Что ты можешь?» — Точнее… я могу. Может, даже из соображений совести я бы хотел. Только вот есть Правда. У него есть власть. Это его часы. Это его мир. — Это мой мир, — резко прерывает Чимин, растирая по лицу остатки рассудка. Время нещадно бежит, а они так и не сдвинулись с мёртвой точки. — Это я его создал! И никакая Правда не сможет указывать мне, что делать! — Чимин… — хрипит юдекс, поднимая ясный взгляд на брата, а тот лишь хмурится и продолжает: — Это я пишу законы! И если я сказал, что я хочу остановить время, значит ты берёшь эту несчастную стрелку и останавливаешь! Держи сколько хочешь, да хоть до побеления или раскола неба и кары от кого-то там, но если ты отпустишь и у меня ничего не получится, то ты не жилец!       Я скрошу этот мир и восстану из мёртвых, чтобы всё переписать.       Чимин смотрит, как Ануар меняется в лице: его величие и равнодушие тут же стираются в порошок, руки сжимают тело, глаза блестят. Он поджимает губы, смотрит то на поникшего Минку без сил, то на яростного Жреца, отсчитывающего секунды, а потом взмахивает тонкими пальцами, взывая на помощь прелестного врачевателя, сам же подпрыгивая ланью ввысь, прямо к мировому циферблату.       Чимин не скоро замечает, как узник вновь становится титаном, но зато чётко видит, как тот останавливает стрелки, сжимая их пальцами. Часы будто не хотят, чтобы их останавливали: издают противный скрежет, словно разваливающийся мост, рвутся вперёд, стараются, но невмоготу. Держат мёртвой хваткой зарёкшегося узника. — Благословит вас Всевышняя Правда. — К чёрту этого самозванца, — фыркает Чимин, наблюдая за тем, как материя перед судьёй распахивается и выпускает откуда ни возьмись Чису, тут же поднимающего мужчину с колен. Как всегда полон мощи врачевателя, сострадания и безукоризненности. — Позаботься о нём. А я позабочусь о мире.       О своей родной стране. — Выход слева. Розовый кристалл. Это путь куда пожелаешь. Хоть во Дворец, хоть в Храм.       А они потом поговорят. — Благословляю.