За рамками канона

Ева часто шутит, что их пара что-то нереальное, столкновение двух культур. Европа и Азия в одном флаконе гремучей смеси чего-то невероятного. Ни Сэм, ни Александр с ней спорить не решаются. Не потому, что не хотят связываться с Скай. А потому, что оба знают, что та права на все сто. В том, что Александр по праву является потомком тех самых, не раз воспетых в одах викингов, сомнений никаких нет и быть попросту не может. За радужками его насыщенно голубых глаз плещутся ленивые волны озера Меларен, чрез которые просвечивает неяркое северное солнце. Но это если Нильсен спокоен и расслаблен. Если же его вывести из себя, то мирная озерная гладь сменяется застывшими торосами ледника на южной оконечности Кнебекайсе, чья хладная сталь вспарывает нежную кожу одним лишь взглядом из-под сведенных вместе бровей. И только Макото под силу растопить толщу льда, грозящую погрести под собой Александра со всеми потрохами. В улыбке его — снежное великолепие Лапландии. Слепящее глаза, заставляющее ненадолго зажмуриться, дабы прийти в себя. Улыбка на сочных, насмешливо изогнутых губах Нильсена подобна солнцу, что вырвалось из цепких пут зимы. Губах, чей вкус отдает колючим горным можжевельником и сосновой горечью смолы. Каждое прикосновение которых выжигает под кожей Макото огненные руны, сплетающиеся в замысловатые узоры, их собственную сагу о любви и страсти. Пальцы Сэма лохматят светло-каштановые пряди, напоминающие о плитке шоколадки Daim, чуть подтаявшей, с отчетливым миндальным ароматом. Скользят по острым, словно высеченным в прибрежных шхерах неизвестным науке скульптором, скулам подушечками пальцев, расчерчивая горячую на ощупь кожу вдоль и поперек. И когда в ответ Алексндр шепчет что-то на шведском, сбивчиво, то и дело проглатывая от волнения гласные, Макото лишь качает головой, с нежностью глядя на живое воплощение тех, кто когда-то плавал на ловких драккарах, наводя ужас на всю Европу. А теперь млеет от тщательно выверенной ласки, словно прирученная дикая рысь, раз и навсегда доверившись тому, кто растопил его холодное сердце. Что же касается Сэма, то и тут никаких сомнений нет и быть не может. Он истинный наследник Страны Утреннего солнца, прямой потомок первых завоевателей Ямато. Иссиня-черные, жесткие на ощупь пряди напоминают о молчаливых воронах, рассевшихся на коньках крыш синтоистких храмов. И заставляют Александра, перебирающего их меж пальцами, щуриться подобно дикому коту, наслаждающемуся своей добычей. Глаза Макото — внимательные, цепкие, оттенка бамбуковой яшмы. Той самой, что когда-то помогла вернуть миру солнцеликую Аматэрасу, разгневанную на своего брата Сусаноо. Когда Сэм улыбается — по-настоящему, не из простой вежливости, — то улыбка его напоминает о знаменитом на весь мир жемчуге акоя, что рождается раз в пару лет и лишь в холодной, соленой воде Тихого океана. Она — самая настоящая драгоценность для Александра, хранящего в укромном уголке сердца сотни улыбок Макото, каждая из которых его личная «ханадама». Не меньше, чем улыбку, Нильсен любит губы Сэма, их влажные, сочные соцветия оттенка самой темной из камелий. Жадные и страстные, отчетливо отдающие сахаром васанбон, с легким оттенком имбиря. Татуировка на плече, маслянисто блестящая в неярком свете наступающего вечера, притягивает к себе взгляд шведа. Как и всегда. Черный феникс кажется живым, он вот-вот сорвется со смуглой кожи и воспарит к потолку с гортанным криком. Поэтому Александр накрывает его горячей ладонью, пряча в клетке дрожащих пальцев. На что Макото лишь усмехается, дерзко и с вполне себе понятным намеком. Этой ночью Европа с Азией вновь сольются в танце двух тел. Одновременно переплетая друг с другом сердца и души, нашедшие друг друга за тысячи километров, городов и весей. И это единение потомков викинга и самурая родит нечто новое, не поддающееся описанию ни на одном из известных языков мира.