Алиса не знает, что делать

My church offers no absolutes

She tells me, "Worship in the bedroom"

      Когда Алиса шептала проклятья и вырывала волосы, отмаливая свой грех, она не думала, что когда-то вернётся в это место и будет просто стоять, не чувствуя по этому поводу ничего. Ни жалости, ни упущенного времени, ни веры во что-то.       Чёрный от свечей камень около святого источника. Сотнями, миллионами, тысячами. Люди стоят и молятся, на коленях и падают ниц перед отложениями, которым множество лет. Загадывают низменное и просят возвышенное. Просят прощения за греховное и исцеляются святостью.       Алиса не исцелилась.       Но Алиса верила.              Не в того Бога, который по толкованию толстых церковных служителей. В своего, который сам есть Любовь.       Она как собака зализывала раны, заливаясь слезами когда-то. Молила, билась птицей в клетке, натыкалась на колья несдержанности, резалась и снова замаливала. И по кругу Данте. И сейчас она смотрела на эти старые иконы, полустертые образа и вспоминала, как легко ей может быть.       Вера в себя и вера в Бога. Несовместимо. Принеси что-то в жертву на кровавый алтарь: душу или агнца.       Олеся стояла рядом, но поодаль. — Мне церковь снилась. По Фрейду это значит, что женщина склонна к лесбийской любви. — Старина Фрейд что-то знал, — Алиса накинула капюшон и отошла в тень высокого тонелля.       Около колодца с источником стоял маленький несуразный столик. Толстая тетрадь с крупным убористым почерком — молитвы. Сотни и тысячи. И образа на стене. Сотни и тысячи. Они смотрели на неё. Они оплакивали её.       Алиса забыла всё. Алиса не помнила ни одной молитвы. И оставалось прошептать потрескавшимися губами что-то, что она и не поняла сама. Ей казалось кощуством считывать с толстой тетради. Она должна была сама войти в Церковь спустя два года. — На самом деле это интересно — люди искренне верят. И несут в этот мир какую-то особенную, мощную энергию. Умудренные жизнью. Ты бы хотела пожить в женском монастыре?       Алиса проморгалась. Она жила. И это были самые спокойные три дня в её жизни. Без лезвия. Без шума. Без информации. Без грехопадения. Без ниц на колени. — Вот сейчас я вспомнила, как мне хорошо там было, уеду и зачем мне это ваше всё, — улыбка вышла немного кривой. Неужели она настолько устала от этого мира? — Знаешь, так необычно… Часто люди сходят с ума, отходят от религии, потому что она их не принимает, а ты…       Алиса слишком резко повернулась на носках. А что она?.. — А моя вера прекрасно уживается со мной.              Только умолчать, какой путь был перед.       Стоять побитой собакой у порога и опускать голову, посыпанную пеплом. Она не хотела так. А религия учила. Ниц на коленях, отмаливать человеческое, отринуть низменное. Возвыситься.       А вера учила иначе. Вера это есть Любовь. Бог есть Любовь. И ты, Алиса, тоже.       Подними голову, Алиса. Встань с колен.       И выкинь свое низменное, что отравляющее, ибо есть на Земле твари, и всякой твари по паре. Но человек был создан истиной, ангельским, подобием. И человеколюбием светишься, и в гордыни захлебываешься, забываешься, что ты тоже человек. — Мне снилась Церковь. И какой-то грот. И чувство беспомощности. Знаешь, пустоты и ненужности.       Алиса вздрогнула и подняла глаза на Олесю. Она не хотела ни пугать, ни пугаться. — И… Что там было? — Не знаю, просто стены со склизким мхом и копотью от свечей.       И введи меня в Церковь, где я не паду ниц. Введи меня туда, где я буду стоять прямо и смотреть на образа без пелены перед глазами, а с Любовью, и где на меня смотреть будут так же.