Алиса не знает, что делать

Алиса падает в тоннель.

И все боится опоздать.

      Под ногами расплывались облака в маленькой серой лужице на асфальте. Алиса подставила мокрое лицо под капли дождя, наплевав на зонт в руке. — Тебе не холодно? — Холодно, — Алиса посмотрела в глаза Олесе, понимая, что нет смысла лгать. Олеся умная девочка. — В этом и суть. Как думаешь, почему Лиза из черновика мерзнет на балконе? — Это меня и беспокоит, — Олеся подалась немного вперед, идя размашистым шагом.       Алиса хотела было сказать, что беспокоиться не о чем, ведь она не режется, но слова комом застыли в горле. Вокруг нее крутилась совсем другая правда. И девушка это все тоже знала. Видела. Водила пальцем по красным порезам. Буквально несколько дней назад. — Какого черта? — Олеся склоняется над запястьем и всматривается безликой опустошенной правде в колючие саднящие глаза. — Я хотела попробовать, — Алиса облизывает губы, — попробовать, острое ли оно. Я не думала…       Девушка рядом хмыкнула, и Алису выдернуло из воспоминаний острым крюком. Рука нестерпимо зачесалась, и даже холод не перебивал животного желания. — А меня беспокоит Саша, — Алиса выдохнула пар. На улице похолодало — осень вступала в свои права, пусть и с опозданием. — Она не хочет тебя отпускать.       Олеся дернулась и прочистила горло. — Что она вчера тебе писала? Что она писала тебе тогда?       Алиса молча достала телефон и дала девушке. Как удачно все же сошлись звезды — они обе хотят поговорить об одном и том же. Неудачно лишь само то существование этой проблемы, которую не решить. — Я, — Олеся пробежалась глазами по первым строчкам об абьюзе. — Я… Прости, но мне нужно знать, что она чувствовала. Мне нужно понять, как помочь, я…       Они обе ненормальные. И как это не понять, как же это не видно со стороны? Нестандарт с самого начала, нешаблонность в каждом жесте, каждый шаг в их отношениях — отклонение от забитого в навигатор курса. Алиса чувствовала вину за то, что не может дать всего, что хочет. Вину за то, что просто не могла дать того стандарта, а постоянно путает его и мешает с чем-то иным. — Каково это — говорить о бывших? Мне кажется, что что-то не так. — На самом деле, если это не напрягает ни одну из нас, то все хорошо. В конце концов, узнать что-то с другой стороны…       Алиса покачала головой. Каково ей знать, что до нее Алиса никого не ценила? Что каждая оставалась отпечатком, но не в воздухе и памяти? И что Алиса бесчестнейшим образом поступала, как и с ней же? — Да, я могу много чего забавного рассказать. — А у тебя было такое? — Олеся покачала телефон. — Было, что…       Алиса присела на мокрую от дождя лавочку, подогнув ноги. — Было, но это нельзя назвать такой уж серьезной проблемой. В лагере все воспринимается игрой, а не чем-то, что нужно решать. Ну, правда, подралась я с одной за девушку, — Алиса усмехнулась и докоснулась до щеки. — У Марта были чертовски короткие, но почему-то острые ногти. А потом Март бегала и ко мне, и к Александре. Была кое-чем большим, чем подруга, но не дотягивала до девушки. Кажется, этого даже не искала, а лишь затыкала какую-то дыру. И мы были не против, ведь мы тоже. — Да, — Олеся присела рядом, — в лагере все же не до конца реально и не имеет таких последствий, как в жизни. А я свой план немного не просчитала.       Телефон в ее безвольно опущенной руке светился, показывая бездушные буквы, которые лишали души их. Обнажали, раздевали на чертовом холоде, выдавливали из груди воздух. — Я боюсь, что у меня нет якоря. Нет чего-то, за что я могу уцепиться, чтобы не раствориться в человеке, — Олеся отвела взгляд на дорогу, по которой в быстротечности ехали машины. Им не было дела до то ли разбивающейся вазы двух жизней, то ли наоборот. Бездумное бытие днем и ночью, от заката до рассвета, где все однолико и серо. И, может, в какие-то считанные часы между пересменкой небесных светил люди начинают слышать истину. Поэтому под утро кажется все таким эфемерным и правильным. Самое судьбоносное происходит под утро — ссоры, поцелуи, ранний завтрак и поздний ужин на кухоньке в огромном человеческом муравейнике. — Поэтому мой круг общения так ограничен. Мне сложно выстраивать новые связи. Я боюсь, что они оборвутся. Бывшая и настоящая. Не так уж и много. Но достаточно, чтобы сойти с ума от вопроса, что же со мной не так.       Алиса поморщилась. Когда сам называешь, сам так пишешь — по ушам не режет. Но когда слышишь из уст другого, тем более не просто прохожего, а кого-то явно ближе, забравшегося под сбитую в бреду рубашку… Тогда это кажется неуместным, до ужаса пошлым, измазанным грязью подворотни.       Олеся не выглядела такой — нуждающейся и не самодостаточной. Образ, образ, образ. Разбиться о него вдребезги, сотней соленых капель прибоя. И взять в холодные руки ее лицо, заставить наклониться, потому что Алиса ниже, и лбом ко лбу — с тобой все хорошо, просто судьба любит бросать кости так неожиданно, как и сама не догадается. — Саша тоже попалась на него, — Алиса поймала непонимающий взгляд девушки. — На образ. Как и я в самом начале. И мы так похожи… И мне чертовски плохо от этого осознания. — И что, черт возьми, с того?       Алиса зажмурилась и натянула до боли цепочку на шее. Она не могла объяснить, почему ее так волновало, что они так похожи. Что до чего-то большего они обе Олесе были друзьями, а потом… Алиса сама брала и раскачивала эти качели, не пытаясь ни остановить их бешеного ритма, ни попросить кого-то затормозить. Будто ей нравилось, что ее мутило. Будто только так она слышала свое тело и чувства. Что ей не плевать. Что она любит. — Но в конце концов у нас иначе, — Олеся сжала ее ладонь в своей и заглянула в глаза. — Я хочу узнать, что там дальше, я заинтересована. Это не то, что было с Сашей.       Алиса посмотрела в карие глаза девушки и была готова провалиться под землю за то, что заставила ее думать по этому поводу. Что в ее глазах расплескалась печаль, та потаенная, которая всегда была тенью на лице и грузом на плечах. Только все же тогда глаза хоть немного, но улыбались. — Мне кажется, что в последнее время я не погружена во все, что должно меня занимать, настолько, насколько это требуется от меня. — Олеся покачала головой, — Экзамены, которые предопределят мое будущее. Они не волнуют меня, не так. Апатия ко всему, что я делаю…       Алиса поджала губы. Волна удушающей вины захлестнула ее: в октябре, когда они говорили о чувствах, Олеся говорила то же самое — молчала, потому что понимала одно. Чувства сейчас — штука несвоевременная и мешающая. И если эта мысль вернулась и утвердилась в голове девушки, Алиса была готова отступить, но не уйти окончательно. И вот на этих словах в своих раздумьях Алиса поморщилась: Саша. Саша отступила от Олеси после того, как та сказала, что не видит их будущего. Но не ушла окончательно. Осталась на периферии, тенью, разъедающей душу и бередящей раны. Кому? Уже неважно. И как пошло, опошленно, низко — судить по поверхности. Алиса доверяла своей девушке. Алиса не доверяла Саше. — Прости, это был не тот разговор, который нам нужен, — Алиса утыкается ей в шею, отодвигая в сторону воротник клетчатого пальто. На улице холодно, но рядом так тепло… Ей не хочется мерзнуть. Не хочется. Она и так слышит, что живая и чувствует. Мягким движением Алиса сняла резинку, и черные волосы до плеч рассыпались водопадом. — Мы ненормальные, ломаем все стереотипы и шаблоны, — Олеся улыбнулась и приобняла девушку. — Интересно, до чего это дойдет. Как вообще с тобой жить — резинки отбираешь, мерзнешь.       Алисе интересно. Алиса слышала дрожь в теле. Почему-то что-то невинное, намекающее на совместное, вызывало улыбку и еле слышную надежду — им нужен лишь год, а там…       Только противной горечью в горле застревает слово, которое вмешается и поломает все, что они так неумело и неуверенно строят. Жизнь. Есть такая штука, которую ты вроде как и ждешь, но приходит она в тот день, когда ты совершенно к ней не готов и обезоружен счастьем. — Давай заснем и проснемся через год, когда ничего вокруг не будет мешать? — А что нам мешает?       Алиса присела на стол и застыла. Они ходят по кругу. Говорят, говорят, говорят, вот только загоняют себя еще больше. После улицы в помещении, казалось, чертовски душно. — Вот это все, — девушка обвела глазами кабинет. — Я сама испортила то, что мы могли бы встречаться вне стен школы. Мы могли бы иметь нечто большее, чем жалкие сорок минут после уроков в страхе быть застуканными. — И что бы это дало? Что ты хочешь дать?       Олеся села на учительский стул и немного сползла, чтобы быть хоть как-то наравне с Алисой. — Я, — девушка потерла шею, — я не знаю. Но что-то явно лучше и не так… Однотонно. Я боюсь, что эта нелепая повседневка, одинаковый сценарий, что это все сотрет наши чувства.       Алиса не знала, о чем говорила. Представляла. Андрея она не любила — Андрей был четким пунктом плана «не попасться с ориентацией». Но Андрей тоже был одноклассником. И пусть даже убила все сама Алиса, все его чувства, которые вполне могли быть настоящими — день сурка в их отношениях тоже сыграл роль палача. — Если ты сможешь прождать год, — Олеся прикрыла глаза, положив голову девушке на грудь. — Меня не волнует моральная стороны вопроса, запомни. Я не загоняюсь по поводу чувств, я не брошу все в один момент. И только если ты сможешь…       Алиса выдохнула и зарылась пальцами той в волосы. Она без надежды жила год, так что ей еще один, только когда она уже не одна? Заманив себя в ловушку, живя во тьме, теперь она вышла, прищуриваясь от оголтелой, такой призрачной правды. Такой простой жест, полный доверия и беззащитности — Олеся опиралась о нее, пряталась от мира, который ей не был мил.       Но на корке подсознания втыкалось иголками чертово «Саша». Без предисловий, без аргументов, горящими буквами иррационального страха. «Саша». Она там, Алиса здесь. И ничего сделать та не может. Она лишь в чате, по ту сторону экрана, в другом городе. Не заменит Алису, просто немыслимо. Но страхом, набатом, она одним именем заставляла девушку вставать в стойку и щериться. И что говорить, когда она сама писала Алисе. В такие моменты весь мир рассыпался осколками, и девушке приходилось аккуратно ступать между, иногда шипя от боли. Не сказать лишнего, не задеть чего-то, не скомпрометировать себя.       А Саша упорно, будто зная, нажимала на самое больное. Нагло улыбаясь, знакомая с белым ершиком волос, записывала чертовы кружочки без вопроса, а можно ли. Показывала, как низко она пала. — Я, знаешь ли, точно алкоголик в свои семнадцать. Признаю, не раскаиваюсь, пью дальше, — тусклое освещение общественного туалета не прикрывало синяков под глазами.       Зачем она присылала ей это? Без спроса, без разрешения, без чего-либо. Ухмыляясь в камеру, намеренно демонстративно целуясь с двумя девушками и выдыхая дым прямо, можно сказать, в лицо. Поигрывая бровями, нагло улыбаясь. Фото спины с красными следами от ногтей. — А, ну и купила я пистолет… Сижу думаю, может, опробовать на улице перезарядить?       Алиса прикрыла глаза. Она раньше не понимала, как можно было хотеть ненавистного человека отыметь прямо сейчас. В этот момент поняла. Потому что ты имеешь над ним власть, ты сверху, ты контролируешь. Ты унижаешь его так, как он унижает тебя. Алиса выдохнула и взвесила в руке легкий канцелярский нож. Из-за какой-то дурости она опять смотрела на него полными надежды глазами. Чем она лучше? Саша топится в алкоголе, Алиса — в боли. Разные стороны одного и того же греха, список которых они когда-то обе заучивали в воскресной школе за одной партой. Вот только кто куда пришел… — Ты тоже, — Алиса прикрыла глаза рукой, — ты тоже, блять, не святая.       Алиса вспоминала обрывки фраз Олеси. Вспоминала и кусала пальцы, чтобы привести себя в чувство. Она не должна сюда лезть: запретная территория, чертов красный канат, который вяжет ей руки и не пускает дальше. В голове бьется мысль: «Алиса, не пиши, не звони, не требуй. Алиса, не пиши, не выясняй, не перетягивай. Алиса, Алиса, Алиса. Олеся, Саша, Алиса, Саша, Олеся» — Она, — девушка гладит Алису по спине, — она в очень сложной ситуации. С семьей, и в принципе убивает себя. Я хочу ей помочь, но мало чем могу.       Алиса впивается ногтями в нежную кожу шеи и тут же одергивает себя — Олесе же больно. В глазах слезы. «А себя ты, блять, спасти не хочешь? Себе помочь, чертова ты… Она сама себя загнала в яму, из которой не выбраться. А она и не хочет. Так почему ты несешь ответственность за то, за что не должна?». Алиса читает переписку Саши и своей девушки. Саша писала, что, да, они расстались, но, может, есть шанс? Она все поняла, осознала. Что были только «Я», но не «они» или «ты» в их отношениях. Саша падала перед ней на колени, валялась в ногах и умоляла. Просила и говорила теми же мыслями, что терзали Алису. — И после этого ты будешь говорить, — Алиса задыхается, — что мы не похожи? — Что с того?       Олеся непонимающе смотрит на девушку, а та загнанным зверем мечется по кабинету, ищет, какое окно можно открыть, чтобы высунуться в холодное промозглое утро вторника. Алиса убивает себя, чтобы не слышать, но то, что не хочется, находит ее с завидным упорством и раз за разом впечатывает в стену. Из прошлого в настоящее. Кто из этих двоих жертва? А кто наперевес с ружьем? В эту охоту борзой ворвалась Алиса. Теперь их трое. По углам.       А Саша сейчас, в настоящем, будто знала и унижала её медленно, со вкусом. Алиса понимала, что это вообще её предвзятость играла роль палача и, может, просто у Саши такой стиль общения. И в конце концов Алиса многого не знает, чтобы судить. И несудимой быть. Но эта, черт возьми, наглая ухмылка доводила её до исступления. Ею помыкали как собачкой. И думали, что она не укусит, ведь такая пушистая. — Зай, знаешь, мне на самом деле поебать, — Саша выдохнула дым в экран и картинно откинула голову.       Алиса потерла переносицу. Пушистая собачка с чёрной курчавой шесткой. А Саша ходячим стереотипом раздражала её. Выбритые виски, короткая стрижка, серьга-крест в ухе, подчёркнуто мужской уличный стиль. Разве Алиса разрешала называть ее так? И опять скрепя сердце: Олесе она писала точно также. Не спрашивая писала, называла. Похожи. Через не могу, через кровь и пот.       Алиса поморщилась. Крик о помощи вникуда. И куда уж ей, женственной, тягаться с той? И ростом Алиса не вышла. — Чёрт, — Алиса встаёт на носочки, — почему ты такая высокая? — Если хочешь, я присяду, — Олеся улыбается глазами и обнимает её за талию.       А Саша писала только что: вы подходите друг другу, зай. И не думай, что мы лучше бы подходили, ты судишь только по внешности, хотя и права. Противоположности.       И Алиса кивала головой, но не верила. Саша не отпускала. Саша не уходила. Не верила Алиса тем полотнам, которые получила на простой вопрос «разве она тебе не говорит, как у нас?». — Спасибо тебе. Теперь я спокойна за Олесю. Ты дашь ей что-то большее, чем могла я. Да и… Не любила она меня. И не полюбит. И не любит сейчас, — Саша стряхнула пепел и затянулась. — В тот момент, когда я ей предлагала, она не знала, что такое любовь. Не могла понять.       Алиса отбросила лезвие в угол стола. Какого черта она так говорила, будто Олеся — бездушная сука? Она не имела права… Не имела права так говорить! И передавать Олесю как вещь — из рук в руки. — Я тебе за такие слова могу и въебать, — со спокойной улыбкой произнесла Саша.       Алиса выдохнула и сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Это же, черт возьми, она сказала так об Олесе, а Алиса лишь сделала замечание. Какого она провернула все в ее сторону? — Блять, не святоша, не святоша, — девушка дрожащими руками потянулась к лезвию. — Не имеешь права судить. Не суди и не судима будешь, черт, Алиса.       Не выдержала, прогнулась, не устояла, вернулась в точку, из которой бежала. Слабая, ничтожная, недостойная грязная Алиса. Смейся, притворяйся, люби, а вернешься к тому, от чего бежишь. Так кинула кости судьба. Но Алиса ненавидит Сашу всей душой. Всей душой ее жалеет. И ненавидит. И ей в то же время так плевать. Опуститься до дна, стучать оттуда и не соглашаться выходить — какие бы ни были причины и обстоятельства, она сама поставила себя туда. Она сама… Сама и Алиса… И на выдохе. И похожи. — Надо привыкать быть сукой, — усмехается в ее памяти Олеся и уходит тенью. — Ведь это я ее бросила. Ведь это мой план пошел под откос. И я виновата. — Ты не виновата, ты, — Алиса полоснула на лету, еще не веря в происходящее. На выдохе, как помнила, — ты не несешь ответственности. Не виновата, не несешь, ничего не будет, ничего не сделает.       Слезы быстро заслонили мысли, а боль вытолкнула сознание из головы. Осталось красное марево, ее руки и ее темнота. Алиса помнила, что не нужно около ладони. Взяла намного выше. Еще раз, резко и на выдохе. Больно, больно, больно. Она не наслаждалась ею, она не приглашала как гостя, она просто брала и резала широкими взмахами. — Я хочу ей помочь, — протягивает руки Олеся. — Спасибо тебе, я отпустила, — выдыхает дым Саша. — Разве тебе нравится страдать? — стонет Алиса.       Опершись лбом о зеркало, девушка смотрела в мутные карие глаза и проклинала себя, но растягивала пытку. Ведь есть место, куда не добраться и посмотреть, но чертовски больно. Футболка задралась, и на белой коже показались отметины. Почти прошли, но уже не такие глубокие, чтобы причиняли боль.       И их было мало. «Мне нужно подумать», — написала Олеся, прочитав сообщения, которые писала бывшая Алисе.       Алиса вытерла лезвие салфеткой, костеря себя и свои дрожащие руки, что не сделала этого до того как. «Мне не писать тебе сегодня?»       Алиса облизнула потрескавшиеся губы и шикнула — утром она неудачно оторвала на них кожу. «Пиши, если хочешь. Мне не мешает»       Алиса провела спиртовой, уже покрасневшей салфеткой по запястью и поморщилась. Она не умела читать интонации по буквам. Умела, но это загоняло ее еще больше. Пиши, если хочешь — мне плевать. Пиши если хочешь — я не напишу первой. Мне не мешает — она важнее тебя. Мне не мешает — я все равно убью себя мыслями и задушу виной, которая на мне не висит.       Они втроем напротив друг друга. Пистолеты направлены, и никто не знает, кто выстрелит. Кто кому верит. Кто кем играет. Кто плачет над драмой, которая не стоит их молодости.