Sancta Lilias

В отличие от Чонгука Тэхён не волновался, беседуя с его родителями. С семейством Чон он был знаком давно, уже привык шутить, не переживая, как будут восприняты его слова. Однако оставалась одна тема, которую он не научился пока обходить стороной. И был этой темой чёрный юмор. — Тэхён, я приготовил для тебя подарок. Принимай. Чон Хосок достал откуда-то бумажный пакет белого цвета без знаков и опознавательных эмблем. Тэхён смутился, не понимая, почему подарок достался только ему. Он посмотрел на Чонгука, но по его радостной улыбке понял, что тот в сговоре. Внутри пакета лежал свитер — тоже белый, с надписью «The Beatles» на уровне груди. Прикоснувшись к мягкой ткани, Тэхён догадался, что у подарка более важная причина, чем обыкновенная вежливость. За праздничным ужином все собрались в подаренных Хосоком свитерах. Чонгук в жёлто-голубом «Сержанте Пеппере», Дахён в «Эбби Роуд», Хосок в «Револьвере» и даже Хвиин достался милый свитер с обложкой «Жёлтой субмарины». Теперь он понимал, что значит фраза «если мои дети не полюбят моего любимого исполнителя, они всё равно его полюбят». Был ли этот подарок пропуском в их семью, знаком принятия и доверия? Конечно же, он помнил, как Чонгук ещё в октябре выпытывал у него любимую песню «Битлз». Причём разговор тогда сложился естественно, он и не догадался, что за ним скрывалась коварная цель вытянуть информацию для подарка. Они лежали на кровати и слушали «Temples», которых, как выяснили в океанариуме, оба любили, завели речь о психоделическом роке, и Чонгук сказал, что отец воспитывал в нём любовь к этому направлению с пелёнок, вместе с дисками «Битлз». Тэхён не особо помнил, что ответил на этот счёт, но, видимо, Чонгук помнил отлично. — Это обложка «Белого альбома», — пояснил Хосок. — Чонгук сказал, что не смог узнать твой любимый альбом «Битлз», но выяснил, что тебе нравится песня «Black bird». Она как раз из этого альбома. Интересное предпочтение. Пол Маккартни, между прочим, написал её, находясь в Шотландии. Это как-то связано с выбором? «Дрозд поёт в глухой ночи», — пропел в голове женский голос. Тэхён достал свитер из пакета и развернул, но разглядывать на нём было нечего. На минималистичной обложке, кроме названия, ничего больше не изображалось. Он замер, переживая, стоит ли говорить правду, но спустя секунду всё-таки ответил: — Нет, это никак не связано. На самом деле, я не так уж и часто слышал «Black bird». Просто однажды мне понравилось, как мама её напевала. Это была её любимая песня, а не моя. — Он посмотрел на Чонгука, чьи глаза сейчас тревожно загорелись. — Видимо, я забыл это уточнить. В комнате повисла тишина. Тэхён знал, что причина неловкости в нём, и хотел скорее всё исправить, но не представлял как. — Твоя мама любила «Битлз»? — спросил Хосок, хватаясь за возможность безопасного исхода. — Нет. Это была единственная песня, которую она у них любила. Все остальные она называла «лютой попсой своего времени». — Ох, жестоко, — выдохнул Хосок. — Ага. Но не переживайте. Она уже горит в аду за эти слова. И если тишину можно было сделать более неловкой, то у него это получилось. Он зажевал губу, ненароком посмотрел на Чонгука в поисках спасения, но тот лишь растерянно хлопал ресницами. Пора бы уже запомнить: шуткам о смерти место не в каждом доме. Здесь, например, его нет. Однако Дахён, к большому удивлению Тэхёна, первой села за праздничный стол и, расслабленно вытянув ноги, с улыбкой сказала: — Если в ад отправляют за подобные мысли, то мне, наверное, тоже приготовлен там котёл. Хосок покачал головой, но вместо ответа только посмеялся. За годы брака он уже смирился с равнодушием жены к ливерпульской четвёрке. Тэхён выдохнул вместе со всеми, поблагодарил за подарок и надел свитер поверх клетчатой рубашки, получив комплименты от каждого члена семьи. Кроме Хвиин. Девочка, дрыгая ногами, с нетерпением ждала, когда взрослые перестанут обсуждать чепуху и накормят её вкусным пудингом. Во время праздничного ужина Тэхён не раз поглаживал шерсть свитера, наслаждаясь мягкостью пряжи. Ведь всё-таки: этот подарок гораздо больше, чем знак внимания. Его назвали частью семьи, его окутали общей любовью; здесь он получил то, что никогда не получал от родных. В конце концов, Тэхён очутился дома.

***

В последний раз он был в комнате Чонгука в мае, когда мама ещё была жива. Он забрался к нему тогда через окно и сидел допоздна, помогая с переводом теста по английскому. Они вместе готовились к экзамену, но сдал его в итоге только Чонгук. За семь месяцев комната не сильно изменилась. Вещей стало меньше, часть из них переехала в Эдинбург. Убавилось даже количество книг. Рисунок Гертруды, однако, всё ещё стоял на полке. На этот раз Тэхён смог взглянуть на него без неловкости, принял творческую незавершённость и робкую молчаливость в штрихах, не осуждая себя за слабость в творчестве. Присмотревшись, он заметил, что кое-что на полках всё-таки изменилось: среди книг появились маленькие флажки, обозначающие, судя по всему, происхождение авторов. На уровне глаз, в самом важном месте, располагалась полка с шотландскими писателями — их было больше всего. Под ними стояли книги корейских авторов, ещё ниже — русских, итальянских, бразильских. Их было меньше всего, поэтому Чонгук объединил их в одну полку. Он зашёл в комнату как раз в тот момент, когда Тэхён рассматривал немецкие книги, среди которых большое место занимало творчество Гессе. — Не хочешь перевезти часть книг ко мне в квартиру? — спросил Тэхён. — Где мне их там хранить? У тебя даже книжного шкафа нет. — Я куплю, если нужно. — Ради моих книг? — Да. Без проблем. Нет ничего странного в том, чтобы представить, как квартира Тэхёна обрастает вещами Чонгука. Душа его уже давно обосновалась там, оставила следы на постели, пропитала запахом ванную и кухню. Чонгук обнял Тэхёна со спины и положил голову на плечо, мечтательно отвечая: — Было бы здорово. Из открытого окна донеслись крики детей. Послышался стук санок по дороге. Праздник никуда не ушёл, он только появился и ещё не наигрался вдоволь с невинным душами. — Знаешь, мне всегда было интересно. Так совпало, что ты увлекаешься шотландской литературой, или ты начал изучать её, когда узнал, что будешь здесь жить? — Второе, — улыбнулся Чонгук. — Я раньше из шотландских авторов только Стивенсона знал, а два года назад, когда стал искать больше, нашёл очень много интересных писателей и увлёкся. Я, например, не знал, что Джеймс Барри тоже был шотландцем. Раньше Тэхёну пришлось бы уточнить, кто это такой, но теперь из-за работы в книжном он знал большинство называемых им фамилий. Удивительно, как время свело их с Чонгуком интересы на одной полке. — Твоя одержимость литературой порой пугает. Кстати, о литературе… Тэхён бросился к кровати, в коробке под которой лежала пишущая машинка, привезённая днём от отца. Он вспомнил, как пришлось вырывать её с боем, запутавшись в шарфе, потому что Финн держал её и умолял не уезжать, а отправиться вместе с ним к мистеру О'Донеллу на праздничный ужин, где тот намеревался познакомить его с внучкой. Но, к счастью, пришёл отец и заявил, что тоже идёт на ужин, на который его, к слову, не пригласили, и тогда Финн, представив ужас на лице старого ирландца, увидевшего корейца на пороге своей квартиры, отпустил коробку, из-за чего Тэхён тотчас вывалился на лестничную площадку и ударился спиной о перила. Они с Чонгуком одновременно склонились над старым винтажным устройством. От машинки пахло чернилами, металлом и странной смесью кофе и табака. — Попробуешь? — Нет, сначала ты. Это же твой подарок. Не желая спорить, Тэхён сел на стул. Руки стали влажными, как в Рождество, когда отец отдал ему подарок. Он потянулся к клавишам и нажал одну наугад, но ничего не случилось. — Подожди! — воскликнул Чонгук и потянулся к ящику. — Мы забыли бумагу. Оба были так сосредоточены, что даже не посмеялись над своей глупостью. Чонгук достал маленькую стопку чистых листов, установил их в нужное место и поправил машинку. — Я видео смотрел, как ей пользоваться, — пояснил он, когда Тэхён удивился ловкости его движений. — Честно говоря, без подготовки подходить к ней почему-то страшно. Действительно страшно. Тэхён, например, боялся начать. Он заразился от Чонгука сентиментальной мыслью, что первые слова должны быть особенными. Но разве не может он просто выбросить их, если ему не понравится; взять назад? Пальцы, застывшие над клавишами, незаметно дрогнули. Конечно, не может. Слова, выпущенные на волю, становятся частью мира, их нельзя стереть, но можно объяснить новыми словами через запятую. Чонгук упёр руки в колени и наклонился вперёд. Тэхён, наконец собравшись с мыслями, написал первое предложение: «В старом доме, имевшем у местных недобрую славу, в канун Самайна старая ведьма испекла Печеньку». — У меня плохое предчувствие, — заявил Чонгук. — Не переживай. Это будет добрая сказка. Но слова, приправленные хитрой улыбкой, Чонгуку спокойствие не принесли. Несколько раз пришлось заново набирать строку. Тэхён не сразу освоился, всё-таки печатать текст на ноутбуке было куда проще. Но находилось своё очарование в том, чтобы подолгу обдумывать каждое предложение, пробовать его звучание в голове, примерять разные эпитеты, прежде чем выбивать их на бумаге. Опыта в написании текстов у Тэхёна было мало, зато страсти — хоть отбавляй. Он ещё не успел перегореть новым хобби, не успел травмировать им себя, а потому наслаждался каждым удовольствием, принесённым творческой вспышкой. Биографию, отданную Чонгуку в сентябре, он с той поры не перечитывал. Открывал лишь один раз, чтобы посмотреть, над какими строчками тот посмеялся; нашёл несколько голубых подчёркиваний, едва не заплакал заново вместе с ним. Но та история нуждалась в правках лишь символически. Тэхён не хотел выпускать её в мир, собирался оставить для себя, никогда не отправляя на публикацию. Она была написана по единственной причине: её некому было рассказать устно. Чонгук единственный, кто её прочитал, Тэхёна устроит, если так всё и останется. Чонгук взял с полки книгу и упал на кровать. Пока Тэхён писал рассказ, он собирался отдохнуть за чтением. — Не думал, что тебя увлекает жанр сказок, — сказал он, шурша страницами. — Мне нравится сочинять истории о волшебном детстве. У меня такого не было, это меня злит. Возможно, мой мозг просто пытается сублимировать. Выдумывая историю, над которой мог бы посмеяться любой ребёнок, Тэхён представляет, как смеялся бы сам, если бы родители читали ему перед сном в детстве. Но в его детстве из вымышленных историй были лишь обещания мамы, и их, разумеется, было недостаточно. Скоро в комнате начало темнеть. Тэхён поднялся из-за стола, чтобы задёрнуть шторы и включить свет. У окна он остановился посмотреть на прежний дом и насладиться ностальгией по прошлому, но внезапно застыл. В доме напротив он увидел маму. Её лицо закрывали длинные чёрные волосы, которые она уложила на одну сторону. Пальцы пытались расстегнуть серёжку, но ничего не выходило, и она снова и снова дёргала за ухо, желая поскорее его освободить. Ворот оливковой рубашки распахнут, брюки на талии завязаны поясом. На столике возле зеркала пустовала ваза без цветов. Нет, разумеется, это не мама. Это часть новой жизни в стенах когда-то ей принадлежащих. Незнакомка повернула голову, и Тэхён отчётливо рассмотрел её черты: слишком большие глаза, кожа цвета облаков в солнечный полдень, губы красные, как кровь на свежей ране. Приходит смерть, но с ней приходит и жизнь. В круговороте вечной энергии сменяют друг друга стихии духа и плоти. Чья-то жизнь — фрагмент потока, несущийся сквозь вселённую к звёздам. «Но это не просто чья-то жизнь, это была жизнь моей матери». Понадобится время, чтобы понять: вплетение смерти близкого в общую материю закона не лишает её смысла, а возвращает его. Это не была моя вина. Это была жизнь, которую ты прожила так, как тебе было по силам. И мне не искупить твоих грехов, не забрать половину, не облегчить путь, который ты сама должна пройти после смерти. Прости. Моих стараний оказалось недостаточно. Ты тоже должна была пытаться. — Хочешь чай? — спросил Чонгук, поднимаясь с постели. Он потянулся с книгой в руках. О его ноги потёрлась возникшая из ниоткуда Гертруда. — Только если принесёшь с ним печенье твоей мамы. — Договорились. Он ушёл, закрыв за собой дверь. Тэхён, набравшись сил, задёрнул штору. Линия света, пробивающегося сквозь тонкую щель, оставленную им намеренно, была видна всю ночь, пока не выключили фонари, не исчезли луна и тусклые звёзды, но и тогда полоска вернулась с первыми лучами восхода; эта линия не хотела исчезать, её жизнь только начинала свой танец.