Твоя ойкумена

Дорожная романтика срабатывает безотказно: едешь ли к полянкам летнего лагеря в общем автобусе, делишь ли две тысячи пятьсот километров до Евпатории с родителями или садишься в машину к парню, от которого дух не просто захватывает – уносит канзасным торнадо. Мы познакомились вчера, а сегодня меня уже так и подмывает приятельски ткнуть его локтем в бок: «Поехали в Карелию?» Я не путешествую абы с кем, и это мой способ выразить человеку доверие. Ведь избранные мной места чаще всего близки к природе, а там, у матушки на рауте, принято выглядеть походно, уметь разбивать костры, ставить палатки и не капризничать из-за необходимости ночевать в спальном мешке. Обозначенная республика довольно современна и располагает возможностями предлагать гостям комфортабельные номера, но моё убеждение неизменно: чтобы увидеть истинную суть конкретного человека, с ним надо идти в лес, пустыню или море. Ещё эффективнее – делать ремонт. Вот тут-то у всех его демонов языки и развяжутся. – Каким бы зверем Вы были в лесу? – закинула я удочку. Интернет-тесты, и те пооригинальнее будут, и всё же услышать его ответ хотелось. Из магнитолы тихо шаманил «Северный цвет» Гребенщикова, по-зимнему настойчивые лучи танзанитового неба то и дело пронзали правую сторону лица, вынуждая держаться полуанфасом к водителю. Мой взгляд улавливал признаки одержимости в его сосредоточенности на трассе, или они причудились, пока профиль возничего от радужки до подбородка украшала тонкая полоска света. – Банально, но волком. – твёрдо отпечатал Алекс, улыбнувшись на увиденное боковым зрением. Чуть откинув спинку кресла, новоявленный штурман наблюдала за ним с подголовника. От сказанного капитаном уголок её рта подтянулся вверх. – И как там красные шапочки, на соль? Все съедены? Я откровенно любовалась. Жесты управления – плавные, но точные; умение приручать скорость, лёгкость, которой он заряжал пространство внутри – всё говорило о слиянии одного, очеловеченного зверя, с другим, механическим. И мне пришла в голову мысль: «Для Александра пустить в машину – тоже значит довериться?» – Мой внутренний волк на диете. – посмеиваясь, уверил он. – Пирожки слишком жареные, Шапочки чересчур красные, а бабушки… Исключительно платоническое яство. – Какооой привереда! – театрально растянулось ироничным моим голосом. – И что, прямо ни одной, ни одним зубком? Не знаю, зачем спрашивала об этом. Личная жизнь – последнее, обычно волнующее меня в малознакомцах. С другой стороны, ничего обычного: он первый, с кем я так расхлябано говорю на следующий же день узнавания. Пауза немного затянулась. Я гмыкнула, и Алекс вышел из спящего режима. – Числилась одна, покусанная. Ушла к сатиру. – выпрямился санитар леса. – Не виню. У каждого своё счастье. Не заметив в спартанской краткости покаяния свежей крови, я мысленно выдохнула. Неужто пронесло? Сейчас, куда ни загляни, жертва несчастной любви романсы навывает – урожай у Карны богатейший. Хоть с осени в банках засаливай. – В чём Ваше? – нескромно проявилась я. – В поиске. – закрутил Ал. – Стезя охотничья также близка мне. Из переключившегося на радио приёмника пролился исландский блюз-рок. Kaleo исполняли коронное «Vor Í Vaglaskógi», и на сердце вдруг стало одиноко, но не по-своему. Одиночеством пахнуло от него. Мерещилось даже, Алекс знает слова и ментально подпевает исполнителю. – Представляете: историку по образованию недостаточно полученных академически знаний? – с усмешкой подхватил немой вопрос собеседницы мужчина. – И он охотится за артефактами; информацией, которой нет в официальных архивах. Мрак зрачков моих зажёгся уличными фонарями. Я вспомнила, чем дышала в детстве и юности, от чего неминуемо приходила в восторг. История Древнего Мира аббревиатурой высеклась на стволе моего разума, заключённая в неаккуратный контур мультяшного сердечка. – Могу представить. – сдержался во мне фанатичный визг. – У Вас, конечно же, и цель есть? Выжидая получить отписку, вроде затерянной пирамиды, недостающих фрагментов Восьмых Врат, очередного ушедшего под воду селения, Ксенофонтский мой скептицизм приготовился цокнуть. – Конечно. Себя найти хочу. – повернув голову к переговорщице, осадил её эго искатель. «Господи, зачем он смотрит в меня? Я не выдержу. Не выдержу.» – Твоя мать когда-нибудь вышлет меня из Пеллы! – радостно смеясь, вонзился зубами в сочный плод Аминторид. Мальчик щурился от Солнца, подобно окрепчавшему Гиацинту в сиянии Аполлона, и широко улыбался пафосу божественного любовника. – Ты путаешь царицу с богиней, Гефестион. – пролопотал царевич, переворачиваясь набок, лицом ко вкушающему зрелый абрикос другу. – Гнев Олимпиады мягче огорчений Фетиды. Отследив движение вытекшей из фрукта струйки сока, Александр приник губами к ярёмной впадине лежащего на спине. – Скоро… – сын Аминтора сбился на негромкий стон и вцепился свободной кистью в пшеничную макушку ласкающего. – … Тебе придётся взять в жёны одну из дев. Сын Филиппа нехотя оторвался от прелюдии и приподнялся с травы, вспять охваченный тяжёлыми думами. – И отчего ты не родился девой? – по-ребячески обиженно буркнул венценосный и эхнул. – Боги несправедливы ко мне. Гефестион расхохотался, прикинув на себя дорийский хитон и постыдное в цивилизованных полисах прозвище «файномерис»*. Невдолге смекнув, что может задеть реакцией возлюбленного, он сравнялся с тем и приободряюще уложил ладонь на его колено. – Боги знают больше, Александр. В этой жизни я нужен тебе таким. – Вспомни, что сказал нам оракул, филэ… – туманно глядя вдаль, македонский наследник обхватил пястье побратима своим. – Он сказал: мы звёздные близнецы. Сказал, что всегда будем отражением друг друга. Что я всегда буду твоей тенью, а ты – моим светом. – зацитировал Аминторид, силясь не упустить ни слога. – А если мы всегда будем одного пола? – с опаской посмотрел на фаворита царевич. – Ничего не изменится. – успокаивающим тоном откликнулся тот. – Лучше умереть, чем потерять себя.