Солнце гарема

      Пока Вафир расставлял чаши с фруктами, Ильяс метался по беседке, комкая в пальцах платок. Они условились встретиться с Габи, когда господин отпустит — Ильяс слышал недовольные шепотки о том, что это случилось сегодня утром. Господин продержал Габи у себя в покоях все три дня течки. Не все удостаивались такой чести, и Ильяс не мог найти себе места от волнения и тревоги — как Габи справился? Поэтому он попросил Вафира накрыть столик и готовился прождать Габи хоть целый день, лишь бы иметь возможность его утешить без посторонних глаз. Но кажется, утешение требовалось самому Ильясу. Он извёл себя за эти дни, не мог нормально ни есть, ни спать, чем породил новые слухи: теперь считалось, что Ильяс боялся потерять благосклонность их господина и что его место займёт Габи. Вафир ворчал на злые языки, Ильяс же просто отмахивался.       Габи пришёл в беседку как раз ко времени обеда, так удачно — мало кто их мог побеспокоить. От него всё ещё немного пахло течкой, и это кружило Ильясу голову, но то, что Габи молча сел, пристроив руки на столе и глядя только на них, вызвало душную волну паники. Ильяс вдохнул и выдохнул несколько раз, уговаривая себя не торопиться — он чуть придвинулся к омеге и несмело накрыл его руку своей, оказывая молчаливую поддержку и давая время собраться с мыслями.       — Я поставил Каруфу условие, — тихо начал Габи, а Ильяс вздрогнул — мало кто называл господина по имени. В гареме, не наедине с альфой — никто. Ещё меньше кто мог ставить ему условия.       — Я зашёл к нему в спальню и просил выслушать. Течка ещё не разгорелась, и я надеялся, что он меня услышит. Ты ведь так восхвалял его мудрость, терпение и благосклонность. Знаешь, — Габи поднял на него глаза, и в них не отразился ни гнев, ни отвращение от пережитых ночей. — Я сказал ему, что альфой быть просто. Что альфа, даже будучи рабом, способен обрести свободу. Омега же, упав, не поднимется никогда. И я заявил, что проведу эту течку с ним, что буду его, если он представит на эту ночь, что я — свободный омега. Что я… его муж.       Ильяс ахнул, прижав ладонь ко рту, и быстро огляделся. Вафир охранял их покой и не мог уловить дерзкие речи, но следил, чтобы к беседке никто не подкрался.       Габи усмехнулся, переплетая с Ильясом пальцы и придвигаясь ближе.       — Он согласился. Он… ласкал меня ртом. Позволял тянуть за волосы. А ещё я… искусал ему все плечи. Стонал его имя и не мог остановиться, — Габи нервно рассмеялся, уткнувшись Ильясу в плечо, обнимая свободной рукой так крепко и отчаянно.       Щёки Ильяса жгло. От откровенного разговора, от образов, которые всплывали в голове с каждым словом Габи. И от аромата, который стал чуть крепче.       — Это же хорошо? Господин не наказал тебя и подарил удовольствие, — губы пересохли, голос подводил Ильяса. — Или ты… желаешь теперь стать его мужем?       Ильяс постарался придать голосу лёгкости, так, будто мысль о том, что Габи решит остаться в гареме, не рождала в груди бурю чувств. Она сулила счастье остаться рядом с ним, здесь, в гареме, и боль, если Габи наконец понял, что достоин большего, чем Ильяс.       Габи отстранился, помрачнев лицом, недовольно свёл брови и отщипнул виноградинку. Он крутил её рассеянно и даже не заметил, когда сок брызнул на пальцы.       — Перед тем, как меня отпустить, Каруф…       — Прошу, не называй господина по имени! — Ильяс вскочил, не в силах выносить боль, что вулканом клокотала внутри. Раньше он хотел, чтобы Габи был благосклоннее к их господину и вот, кажется, получил.       Габи раздраженно ухватил его за руку и дёрнул к себе.       — Да выслушай же! — он зашипел Ильясу в ухо, остро, колко целуя и прикусывая за мочку. Раздался условный свист Вафира, и им пришлось отпрянуть друг от друга — кто-то прогуливался совсем рядом.       Они оба пытались отдышаться, не глядя друг на друга, Габи вновь принялся терзать пальцами фрукты, а Ильяс жадно приник к воде. Для него солнце словно меркло с каждой минутой молчания.       — Он предложил мне стать его мужем. По-настоящему. Дал времени год, чтобы обдумать, и добавил, что в моей спальне будет дверь для личного слуги. Для тебя. Ты всегда будешь со мною рядом. Что ты думаешь об этом? — Габи взял его руку под столом и мягко огладил запястье. Ильяс закусил губу, не веря в то, что услышал.       — Это… очень щедро со стороны господина. Почти бесценный подарок. Но какое это имеет значение, если ты хочешь… Если ты желаешь жить за стенами дворца?       Габи распахнул глаза, растерянно потёр висок, а Ильяс горько усмехнулся — похоже, течка размягчила Габи и заставила обо всём позабыть.       — Ты действительно достоин того, чтобы стать его мужем. Я бы поздравил тебя одним из первых.       — Ильяс! — Габи гневно раздул ноздри, его взгляд потемнел как когда-то. — Я не хочу быть достойным его омегой, я желаю быть достойным тебя!       — Я люблю тебя всем сердцем. Что ещё должно убедить? — Ильяс смотрел на Габи жадно, будто в последний раз.       От новостей, от предчувствия беды, его вновь стали терзать старые страхи. Нужно было сообщить Габи о помощи Талгата, но он не успел — Габи упал перед ним на колени.       — Ты что! — Ильяс задыхался от ужаса и нежности, ощущая губы Габи на своих руках. Вафир вновь засвистел, и им пришлось спешно сесть друг напротив друга.       Габи молчал, отрывая виноградные ветки.       — Нам согласились помочь, — отстранённо начал Ильяс. — Но мы не успели с тобой обсудить детали, и я отменил вторую встречу с ним.       — Что? О ком ты?.. — Габи запнулся, но потом его задумчивый взгляд сменился понимающим. — О, не здесь.       Они вяло пили чай, когда Вафир вбежал к ним.       — Ох, Ильяс-бей, извините… Габи-бей, вас ищет Эсер-бей. А ещё Адар-бей передал записку.       Ильяс смотрел на протянутый клочок и удерживал себя, чтобы первым не выхватить её из рук Вафира.       — Когда это всё закончится? — Ильяс закрыл ладонями лицо, едва сдерживая вой. — Почему им всем, всем от тебя что-то нужно?!       В груди горело от злости, этот жар растекался по шее и к щекам, будто у Ильяса случилась лихорадка. Он так измучил себя за три дня, что казалось, начитает заболевать.       — Успокойся, — ласково сказал Габи, сжимая плечо Ильяса. — Они все могут подождать.       — Нет, нет… Сейчас не время и не место. Ты лучше иди, а мне нужно прилечь.       Ильяс поднялся, глядя на зажатый в руке Габи клочок бумаги. — Но нам нужно встретиться и поговорить.       — Да, я приду к тебе ночью, — губы Габи горестно сжались. Он кивнул Вафиру: — Проводи его.       Но слуга уже и так легко подхватил Ильяса под локоть, помог спуститься со ступеньки и вёл, пока не стало опасно наткнуться на чужие взгляды.       Уже в своей комнате, вдали ото всех, Ильяс тихо попросил Вафира, хотя так не хотелось:       — Узнай у того слуги, когда Талгат сможет встретиться со мной. Не сегодня, но в ближайшие дни.       Ильяс ужасно устал, но нужно было прояснить все детали побега и размер платы стражу. Раз сегодня они с Габи обсудят… да, обязательно всё обсудят.       Оставшись один, Ильяс обнял себя за плечи, весь сжался, жалея, что рядом нет господина, который мог бы одним прикосновениям вернуть покой. Ну почему, почему Габи не мог согласиться?! Господин щедро предложил ему выход. Выход для них с Ильясом.       Ильяс стиснул пальцы до боли, отчаянно убеждая себя, что нельзя злиться ни на Габи, ни на господина. Согласись Габи так просто, остался бы он самим собой?       Но Ильяс ничего не мог поделать с собой, внутри у него всё трескалось и ломалось. Тогда он судорожно достал бумагу и стал выписывать свою мечту, перескакивая со строчки на строчку — как всё сложилось бы, стань Габи мужем господина? Он делился бы своей любовью с ними обоими? Он был бы предан им обоим по-настоящему?       Смог бы он полюбить это место так, как любит Ильяс? Быть может, когда-то Габи подарил бы господину сына?..       От этих мыслей радостно билось сердце — жить, не неся на своих плечах бремя выбора и предательства. Не бояться за будущее, ни за себя, ни за Габи. Но это было так похоже на сон. Всего лишь мечта!       До вечера Ильяс промаялся в невесёлых мыслях, перечитывал написанное, перебирал книги и подаренные господином украшения. Абсолютно всё навевало грусть, пахло скорым прощанием и сожалением. Устав от своих мыслей, Ильяс лёг на кровать, закрыв рукой глаза.       Стук раздался, когда почти получилось уснуть. Габи постучал и тут же вошёл в незапертую дверь.       — До ужина ещё есть время, мы можем поговорить.       Ильяс подобрался. Сердце забилось быстрее, в животе стянулся неприятный узел волнения.       — Скажи же, ты смог поговорить с Талгатом?       Габи наоборот выглядел радостно-возбужденным, его глаза горели, жадно рыскали по лицу Ильяса, силясь найти ответы раньше, чем они будут озвучены. Ильяс позволил взять себя за руку, наслаждаясь ощущением тёплой мягкой кожи.       — Да, и он обещал помочь, ты всё правильно понял. Его страж скажет размер платы и свои требования. Я подготовил несколько украшений, которые господин не просит меня надевать — никто не заметит, что я их больше не ношу. Я передам их через Талгата. У тебя не так много подарков господина, и их лучше не трогать       Ильяс погладил его руку, чтобы скрыть собственную дрожь. Днём среди прочих украшений Ильяс нашёл бархатный мешочек, в котором с торгового дня дожидался подарок для Габи. Но теперь… не стоило его показывать теперь. Никто не видел украшение ни на нём, ни на Габи, и выходило, что его лучше всего передать в уплату.       Габи улыбался всё шире, кивал, уходя взглядом куда-то вглубь себя — Ильяс был уверен, что любимый омега представляет новую жизнь, позабыв о предложении господина.       — Да-да, конечно, это ты верно придумал. Что ещё он сказал?       — Нам передадут расстановку дозорных. О чём ты хочешь узнать?       — Сколько у нас времени? Мне хочется уйти как можно скорее, но я не вижу всей картины. Сколько ждать? Сколько нужно на подготовку? О, моё солнце, какие же хорошие новости ты принёс! Я счастлив.       Габи порывисто обнял Ильяса, и в его чёрных косах Ильясу удалось скрыть слёзы.       — А я счастлив рядом с тобой, — вторил ему Ильяс, прижимая к сердцу. Часть его навсегда останется здесь, в гареме, подле господина.       — Когда мы уйдём отсюда, — прошептал Габи в шею, согревая её своим дыханием, — то будем вдвоём. Ты будешь моим, только моим…       Ильяс прикрыл глаза, крепче сжимая Габи в своих объятиях. Он был не в силах ответить, не смел озвучить всё то, что тяготило его душу. Оставалось лишь надеяться, что слова Габи не несбыточные мечты, и у них действительно есть будущее. Что-то, кроме участи быть утопленными, если их предательство вскроется или там, за стенами гарема, станет известно о двух омегах, что живут друг с другом как супруги.       А Габи всё продолжал говорить:       — Мы уедем, у меня есть знакомые, которые смогут вывезти нас из страны. Ох, Ильяс, ты ведь даже себе не представляешь, какой большой мир нас ждёт! Я всё устрою, нужно будет только время, только выбраться отсюда.       Но как? Почему Габи так уверен, что им помогут? Быть может, тех людей, на помощь которых он рассчитывал, уже вовсе нет!       — Обязательно узнай, куда мы выйдем из дворца, меня нужно будет продумать путь, как добраться… Но ты не беспокойся ни о чём, я всё устрою.       Ильяс лишь кивал, цепляясь за Габи, как не цепляются за жизнь. Он слушал лишь вполуха — сладкие речи причиняли боль своей запретностью, а эфемерность обещаний заставляли слёзы выступать на глазах.       — …ведь так, моё солнце? — Габи отстранился, заглядывая Ильясу в лицо, нежно касаясь щёки, и тот постарался улыбнуться легко и открыто, словно на глазах блестели слёзы радости.       — Конечно, — согласился он, не зная с чем, и ответил на невесомый поцелуй. — Но скажи мне, что хотели от тебя Адар-бей и Эсер-бей?       Нужно было отвлечься хоть на что-то, лишь бы совсем не потерять самообладание!       — Каруф не разбирается в омегах, — Габи презрительно сощурился, качнул головой. Ильяс видел, что его злость не наиграна. — Как он мог выбрать этих двоих? Адар распускает слухи, что я намеренно вызвал течку, в записке он так и сказал: «Как ты провёл эти ночи, средство моего слуги помогло усилить их?». Как же он глуп! — Габи взмахнул руками, его мягкость и радость сменились резкими движениями и возмущением. — Если это дойдёт до альфы, он вспомнит, о чём мы разговаривали, и обман Адара станет очевиден.       Ильяс едва улыбнулся — казалось, Габи не столько злился на омег, сколько огорчался на выбор господина. Сопереживал ему?       — Вот как… а что Эсер-бей?       — Я отказался от встречи с ним, но полагаю, его беспокоит, что я провёл все дни течки с Каруфом. В его глазах это может быть нарушением договорённости. Помнишь, мы обещали, что не будем бороться за внимание альфы и становиться его мужьями?       Конечно, Ильяс помнил. И сколько раз они уже нарушили это слово?       — Глава гарема может наказать из-за слухов.       Габи снова легко поцеловал его и погладил стиснутый кулак Ильяса.       — Тогда я попрошу, чтобы наказание мне назначил Каруф.       — Ты продолжаешь называть господина по имени… вдруг кто услышит?       Габи тряхнул косами, глядя дерзко, как и всегда.       — Вот пусть сам «господин» и решает, какого наказания я достоин за это.       Дерзость Габи пугала и восхищала Ильяса, хотя сейчас он предпочёл бы вовсе не думать о наказаниях.       Габи внимательно вглядывался в его лицо, пока Ильяс едва касался нежной кожи его щёки и думал, сколько ещё дней или недель они смогут оставаться в гареме.       — Ты в порядке? — перехватив ладонь, Габи вновь прижал её к губам.       — Да, только устал. Я ведь волновался за тебя.       Габи улыбнулся, цепкий взгляд горящих глаз скользнул ниже, к губам.       — Я соскучился по тебе. Жаль, что мы сейчас не можем остаться вдвоём. Скоро ужин.       — Верно, — Ильяс заставил себя улыбнуться. — Тебе пора идти, чтобы никто не заметил.       Габи поцеловал его на прощание и сперва выглянув в коридор, вышел из комнаты.       Оставшись один, Ильяс раскинулся на кровати, жалея, что не может уснуть прямо сейчас, а проснуться лишь когда все переживания и страхи останутся далеко позади. Он совсем не хотел идти на ужин, но сейчас не стоило привлекать ничье внимание — любое подозрение могло дорого стоить.       Поэтому к ужину он вышел спокойным и невозмутимым, он даже смог заставить себя поесть, хотя каждый кусок с трудом пролазил в горло, словно комок песка. Он почти не смотрел на Габи, лишь один раз не удержался, чтобы увидеть, как тот с прежней невозмутимостью разговаривал с кем-то из омег. А после ужина Ильяс посидел в общей комнате, делая вид, что слушает весёлый разговор наложников, даже кивал и улыбался, надеясь, что впопад. И в свою комнату он ушёл не слишком поздно, и не слишком рано, чтобы кто-то обратил на это внимание.       В коридоре, когда Ильяс был почти у своей двери, его тихо окликнули. Сухой слуга протянул ему крошечный смятый кусок бумаги и прошёл мимо, как ни в чем не бывало.       Сердце пропустило удар, Ильяс трясущимися руками запер дверь и, прижавшись к ней спиной, развернул записку.       «Перед рассветом в той же части сада».       Пальцы дрожали, и Ильяс поспешил смять записку, пряча её в кулаке, глупо испугавшись, что уронит её и не сможет найти.